Два мира

Перед лицом смерти

В этот день я был на поминальном обеде.

Стол был уставлен бутылками, тарелочками с колбасой, разложенной звездочками, и икрой, размазанной по тарелке так, чтобы ее казалось больше, чем на самом деле.

Ко мне подошла вдова, прижимая ко рту платок.

—Слышали? Какое у меня несчастие-то… Конечно,

яслышал… Иначе бы я здесь не был и не молился бы, когда отпевали покойника.

—Да, да…

Я хочу спросить, долго ли мучился покойник, и указать вдове на то полное риска и опасности обстоятельство, что все мы под Богом ходим, но вместо этого говорю:

—Зачем вы держите платок у рта? Ведь слезы текут не оттуда, а из глаз?

Она внимательно смотрит на меня и вдруг спохватывается:

—Водочки? Колбаски? Помяните дорогого покой-

ника.

И сотрясается от рыданий… Дама в лиловом тоже плачет и говорит ей:

—Не надо так! Пожалейте себя… Успокойтесь.

—Нет!!! Не успо-о-о-коюсь!! Что ты сделал со мной, Иван Семеныч?!

211

—А что он с вами сделал? — с любопытством осведомляюсь я.

—Умер!

—Да, — вздыхает сивый старик в грязном сюртуке. — Юдоль. Жил, жил человек, да и помер.

—А вы чего бы хотели? — сумрачно спрашиваю я.

—То есть? — недоумевает сивый старик.

—Да так… Вот вы говорите — жил, жил да и помер! Не хотели ли вы, чтобы он жил, жил да и превратился

вевнуха при султанском дворе… или в корову из молочной фермы?

Старик неожиданно начинает смеяться полузадушенным дробненьким смешком.

Я догадываюсь: очевидно, его пригласили из милости, очевидно, он считает меня одним из распорядителей похорон и, очевидно, боится, чтобы я его не прогнал.

Я одобряюще жму его мокрую руку. Толстый господин утирает слезы (сейчас он отправил в рот кусок ветчины с горчицей) и спрашивает:

—А сколько дорогому покойнику было лет?

—Шестьдесят.

—Боже! — качает головой толстяк. — Жить бы ему еще да жить.

Эта классическая фраза рождает еще три классические фразы:

—Бог дал — Бог и взял! — профессиональным тоном заявляет лохматый священник.

212

—Все под Богом ходим, — говорит лиловая жен-

щина.

—Как это говорится: все там будем, — шумно вздыхая, соглашаются два гостя сразу.

—Именно — «как это говорится», — соглашаюсь

я.— А я, в сущности, завидую Ивану Семенычу!

—Да, — вздыхает толстяк. — Он уже там!

—Ну, там ли он — это еще вопрос… Но он не слышит всего того, что приходится слышать нам.

Толстяк неожиданно наклоняется к моему уху:

—Он и при жизни мало слышал… Дуралей был преестественный. Не замечал даже, что жена его со всеми приказчиками, тово… Слышали?

Так мы, глупые, пошлые люди, хоронили нашего товарища — глупого, пошлого человека.

Веселье

В этот день я, кроме всего, и веселился: попал на вечеринку к Кармалеевым.

Семь человек окружали бледную, истощенную несбыточными мечтами барышню и настойчиво наступали на нее.

—Да спойте!

—Право же, не могу…

—Да спойте!

—Уверяю вас, я не в голосе сегодня!

213

—Да спойте!

—Я не люблю, господа, заставлять себя просить, но…

—Да спойте!

—Говорю же — я не в голосе…

—Да ничего! Да спойте!

—Что уж с вами делать, — засмеялась барышня. — Придется спеть.

Сколько в жизни ненужного: сначала можно было подумать, что просившие очень хотели барышниного пения, а она не хотела петь… На самом же деле было наоборот: никто не добивался ее пения, а она безумно, истерически хотела спеть своим скверным голосом плохой романс. Этим и кончилось.

Когда она пела, все шептались и пересмеивались, но на последней ноте притихли и сделали вид, что поражены ее талантом настолько, что забыли даже зааплодировать.

«Сейчас, — подумал я, — все опомнятся и будут аплодировать, приговаривая: „Прелестно! Ах, как вы, душечка, поете…“»

Я воспользовался минутой предварительного оцепенения, побарабанил пальцами по столу и задушевным голосом сказал:

—Да-а… Неважно, неважно. Слабовато. Вы действительно, вероятно, не в голосе.

214

Все ахнули. Я встал, пошел в другую комнату и наткнулся там на другую барышню. Лицо у нее было красивое, умное, и это был единственный человек, с которым

яотдохнул.

—Давайте поболтаем, — предложил я, садясь. — Вы умная и на многое не обидитесь. Сколько здесь вас, барышень?

Она посмотрела на меня смеющимся взглядом:

—Шесть штук.

—И все хотят замуж?

—Безумно.

—И все в разговоре заявляют, что никогда, никогда не выйдут замуж?

—А то как же… Все.

—И обирать будут мужей и изменять им — все?

—Если есть темперамент — изменят, нет его — только обдерут мужа.

—И вы тоже такая?

—И я.

В комнате никого, кроме нас, не было. Я обнял милую барышню крепко, и благодарно поцеловал ее, и ушел от Кармалеевых немного успокоенный.

Перед сном

Дома жена встретила меня слезами:

— Зачем ты обидел тетку утром?

215

Тайна

I

Он уверял меня, что с детства у него были поэтические наклонности.

—Понимаешь — я люблю все красивое!

—Неужели? С чего же это ты так? — спросил я, улыбаясь.

—Не знаю. У меня, вероятно, такая душа: тянуться ко всему красивому…

—В таком случае я подарю тебе книжку моих сти-

хов!!

Он не испугался, а сказал просто:

—Спасибо.

Я спросил как можно более задушевно:

— Ты любишь ручеек в лесу? Когда он журчит? Или овечку, пасущуюся на травке? Или розовое облачко вы- соко-высоко… Так, саженей в шестьдесят высоты?

Глядя задумчивыми, широко раскрытыми глазами куда-то вдаль, он прошептал:

217

—Люблю до боли в сердце.

—Вот видишь, какой ты молодец. А еще что ты любишь?

—Я люблю закат на реке, когда издали доносится тихое пение… Цветы, окропленные первой чистой слезой холодной росы… Люблю красивых, поэтичных женщин

илюблю тайну, которая всегда красива.

—Любишь тайну? Почему же ты мне не сказал этого раньше? Я бы сообщил тебе парочку-другую тайн… Знаешь ли ты, например, что между женой нашего швейцара и приказчиком молочной лавки что-то есть? Я сам вчера слышал, как он делал ей заманчивые предложения…

Он болезненно поморщился.

—Друг! Ты меня не понял. Это слишком вульгарная, грубая тайна. Я люблю тайну тонкую, нежную, неуловимую. Ты знаешь, что я сделал сегодня?

—Ты сделал что-нибудь красивое, поэтичное, — уверенно сказал я.

—Вот именно. Сейчас мы едем к Лидии Платоновне. И знаешь, что я сделал?

—Что-нибудь красивое, поэтичное?

—Да! Я купил букет роскошных белых роз и отослал его Лидии Платоновне инкогнито, без записки и карточки. Это маленькая грациозная тайна. Я люблю все грациозное. Цветы, окропленные первой чистой слезой холодной росы… И неизвестно от кого… это тайна.

218

—Так вот почему ты продал свой турецкий диван

исиние брюки!

—Друг, — страдальчески сказал он. — Не будем говорить об этом. Цветы… Из нездешнего мира… Откуда они? Из чистого горного воздуха? Кто их прислал? Бог? Дьявол?

Его глаза, устремленные к небу, сияли как звезды.

—Да ведь ты не вытерпишь, проболтаешься? — едко сказал я.

—Друг! Клянусь, что я буду равнодушен и молчалив… Ты понимаешь — она никогда не узнает, от кого эти цветы… Это маленькое и ужасное слово — никогда. Never more!..

Когда мы сходили с извозчика, я подумал, что если бы этот человек писал стихи, они могли бы быть не более глупы, чем мои.

II

Мы вошли в гостиную, и хозяйка дома встретила нас такой бурной радостью и водопадом благодарностей, что

ясначала даже отступил за Васю Мимозова.

—Василий Валентиныч! — воскликнула прелестная хозяйка. — Признавайтесь… Это вы прислали эту прелесть?

Вася Мимозов изумленно отступил и сказал, широко открыв глаза:

219

—Прелесть? Какую? Я вас не понимаю.

—Полноте, полноте! Кто же другой мог придумать эту очаровательную вещь.

—О чем вы говорите?

—Не притворяйтесь. Я говорю об этом роскошном букете!

Взгляд его обратился по направлению руки хозяйки,

ион закричал так, как будто первый раз в жизни видел букет цветов:

—Какая роскошь! Кто это вам преподнес?

Хозяйка удивилась:

— Неужели это не вы?

Без всякого колебания Вася Мимозов повернул к ней свое грустное лицо и твердо сказал:

— Конечно, не я. Даю вам честное слово.

Тут только она заметила меня и радушно приветствовала:

—Здравствуйте! Это уж не вы ли сделали мне такой царский подарок?

Я отвернулся и с деланным смущением возразил:

—Что вы, что вы!

Она подозрительно взглянула на меня.

—А почему же ваши глазки не смотрят прямо? Признавайтесь, шалун!

Я глупо захохотал.

—Да почему же вы думаете, что именно я?

—Вы сразу смутились, когда я спросила.

220