Игра судьбы
.pdfчешь, снесу, только прости! Ей-ей, я без умысла… Хотел лучше сделать. А теперь… О, Господи, Боже мой!.. По глупости я только. Не со зла же. Я ли тебя не люблю? Ведь сам на своих руках этаким тебя махоньким нашивал…
—Вижу, что любишь! То-то и пошел с доносом, христопродавец, — сурово вымолвил Кисельников.
—Барин! Александр Васильевич! Убей ты меня, подлого раба, только таких слов не говори. Я не со зла. Добра хотел. Богом молю, прости!
Старик стукал лбом в пол, отвешивая земные поклоны, обнимал барские колени.
Кисельникову стало жаль его. Он понимал, что Михайлыч менее виноват в этой истории, чем казалось.
—Встань! Бог тебя простит. Ну будет тебе причитать. Простил уж, так чего? Иди себе! Да больше обо всей этой гадости никогда ни слова! — сказал он.
Дядька поцеловал ему руку и присел в уголке, взволнованный, растерянный, мучимый угрызениями совести.
Назарьев и Лавишев вернулись довольно поздно.
—Ну, брат, твой князь запорол горячку, — сказал Петр Семенович. — Представь себе, еще до нашего приезда он успел уже найти секундантов.
—Ходит гоголем, но, кажется, трусит, — промолвил Назарьев.
221
—И как еще! — подхватил Лавишев. — Сейчас был бы готов на мировую, ежели бы не позор. Да ведь узнают, так и из полка выгонят. Стреляться должен. Ну, мы с его секундантами условились, побывали
уних. Оказывается, мои приятели! Говорят про князя и морщатся. В секунданты пошли к нему потому только, что он их однополчанин. Решено: стреляться вам послезавтра, в девять часов утра, в Елагиной роще. Расстояние — десять шагов.
—Отлично!.. По крайней мере, ждать недолго, — промолвил Александр Васильевич.
Они посидели еще некоторое время, беседуя о неожиданно нахлынувших событиях, и после возгласа Лавишева: «Ах, как я хочу спа-а-теньки, спатеньки!» — разошлись.
Ночью Михайлыч несколько раз будил Кисельникова.
—Александр Васильевич! Стало быть, из-за моей глупости ты, сердешный, под пулю?
В ответ на это его барин только брыкал ногами и вопил:
—Отстань, ирод!
Само собой разумеется, было решено, чтобы эта история не получила огласки. С Николая Свияжского было взято слово, что он никому не расскажет ничего. Печальный факт пощечины также решили замять и весь поединок объяснить ссорой «двух друзей».
XIX
В ночь накануне дуэли Александр Васильевич не ложился спать. Пара сальных свечей уже догорала, а он все еще сидел у стола, и рука его торопливо выводила строку за строкой: он заготовлял на всякий случай письма к отцу, к Полиньке, к друзьям и хорошим знакомым. Уже бледный зимний рассвет начинал проникать в комнату, когда Кисельников запечатал пакеты, крупно написал на каждом: «Передать в случае моей смерти»,0 встал и потянулся.
«Разве прилечь?» — подумал он.
Но спать не хотелось. Молодой человек испытывал странное состояние, но менее всего в нем было места страху. Его чувство скорее походило на тихую грусть. Он отлично знал, что Дудышкин трус, а потому не даст ему пощады и будет прилежно целиться; такие люди, как князь, обыкновенно чрезвычайно дорожат своей жизнью и, напротив, всегда готовы принести чужую в жертву своему существованию.
Кисельников подошел и отдернул занавес. Поток бледных, холодных лучей заставил пожелтеть огни до-
223
горавших свеч и кинул по углам серые тени. Небо было еще хмуро, длинная улица еще полутемна, но на ней уже началось движение, силуэты людей и коней скользили бесшумно и торопливо. Было морозно и ветрено, чуждо, неприветливо. Хотелось пожать протянутую с теплым участием дружескую руку, услышать горячее, задушевное слово, быть может, пророненное дрогнувшим от затаенной скорби голосом.
Александр Васильевич тяжело вздохнул и встряхнулся.
«Э! Что за баба!» — подумал он и хотел засвистать песенку, но осекся.
Михайлыч давно уже не спал. Он подошел к своему питомцу, его глаза были красны от слез.
—Вот что, Александр Васильевич, ты бы, того, помолился, — зашамкал он. — Дело большое, горестное. Э-эх! — Старик вдруг заплакал, по-детски вытирая глаза кулаками. — Дай, перекрещу вместо отца. Далеко он, отец-то твой. Сохрани тебя Бог, спаси! — И Михайлыч торопливо перекрестил юного офицера.
—Спасибо, Михайлыч, — сказал взволнованный Кисельников. — Что Бог даст! — Стараясь справиться с волнением, он указал на стол и деловым тоном прибавил: — Оставил я тут письма батюшке, ну и там другим. В случае чего, передай.
224
Вошел Лавишев, заспанный, но уже одетый в соответствующий костюм вроде охотничьего.
—Ты еще не оделся? Пора, надо ехать! Заставлять ждать не принято. Что у тебя глаза красные? — сказал он.
—Я не спал ночь, не ложился.
—Напрасно: рука, пожалуй, дрожать будет. Ну, собирайся! Назарьев уже здесь: пьет чай у меня. Спускайся скорее ко мне и ты. Мы наскоро хлебнем рому, да и в путь. Скверно, что мороз и ветер. Сейчас и лекарь должен приехать.
Спустя полчаса Кисельников, его секунданты и лекарь уже мчались в карете к Елагиной роще. Путь был далекий и небезопасный, так как приходилось переезжать по льду Невы и легко можно было попасть в полынью: особенных мер для безопасности путников
вто время не принималось. Лавишев кутался в шубу и брюзжал: он был не в духе из-за того, что пришлось рано встать, что обычный порядок дня сбивался и что он не успел как следует завить букли. Назарьев бережно держал на коленях ящик с пистолетами, был задумчив и обменивался с путниками незначительными фразами. Раз только у него вырвалось: «Эх, как хотел бы я быть на твоем месте, Александр Васильевич!». И его глаза мрачно сверкнули.
—Что так? — спросил Петр Семенович. — Или тоже есть счеты с Дудышкиным?
225
— Да, есть, — угрюмо и отрывисто ответил Назарьев.
Спокойнее всех были сам дуэлянт да врач, уже не молодой немец, вяло посматривавший бледно-голу- быми глазами. На его лице, казалось, было написано:
«Мне все равно, хоть перестреляйте все друг друга. Я вас буду лечить, а вы мне хорошо платить. И я с Амалией наживу много денег».
Экипаж Дудышкина подъехал к опушке рощи почти одновременно с лавишевским.
Все вышли, церемонно раскланялись, и, проваливаясь в снег выше колена, углубились в чащу, чтобы выбрать подходящую лужайку. Такую вскоре нашли.
—Ну, приступим, — сказал один из секундантов противника, опытный в дуэльных делах.
Отсчитали шаги, зарядили пистолеты. Кому стрелять первым, должен был решить жребий.
Лавишев завязал на платке узелок и, зажав концы платка в кулаке, произнес:
—Тяните: у кого узел, тот стреляет первым. Дудышкин протянул заметно дрожащую руку и вы-
тянул узел. На его лице выразилась нескрываемая радость.
—Ваше счастье, князь. Пойдем на места, — спокойно заметил Кисельников.
—Это не счастье, а судьба: она отдает мне моего оскорбителя! — с напыщенной надменностью проговорил Дудышкин.
226
Александр Васильевич ничего не ответил и, пожав плечами, направился на назначенное место.
На предложение помириться князь гордо ответил отказом. Секунданты отошли в сторону. Назарьев был бледен, в его мозгу шевелилась тревожная мысль: «Неужели эта каналья подстрелит Сашу?». Лавишева пробирала нервная дрожь.
Послышалась команда: «Раз!», и князь поднял пистолет. Затем раздалось: «Два!».
«Ишь ты, целит мне прямо в лоб, — подумал Кисельников, смотря в отверстие дула, и его охватила волна злобы. — Погоди ж ты! Ежели я уцелею, то держись», — пронеслось в его голове.
—Три! — отчеканил секундант, руководивший ду-
элью.
Звук выстрела отчетливо и резко прокатился в морозном воздухе.
Кисельников вздрогнул: пуля оцарапала ему щеку. Князь стоял с перекошенным лицом, ужасаясь своей неудаче.
—Теперь вам, — обратился секундант к Александру Васильевичу. — Раз!
Дудышкина начала колотить лихорадка. Он был так гнусно жалок, что злоба Кисельникова остыла.
«Ну его… Пусть в самом деле судьба решит», — подумал Кисельников, и хотя послышалась команда: «Два!», он все же не прицеливался.
227
—Три! — крикнул руководитель дуэли, и Александр Васильевич быстро выстрелил наудачу.
Князь как-то нелепо взмахнул руками и тяжелой массой рухнул на снег. К нему все кинулись гурьбой. Только Кисельников стоял как в столбняке и растерянно смотрел на тощее, неподвижное тело Семена Семеновича. Врач наклонился над князем, приложил ухо к его груди, на которой виднелась маленькая, ровная круглая ранка, подержал, отыскивая пульс, руку Дудышкина и выпустил ее.
—Finis! Прямо в сердце. Мне здесь делать нечего, — сказал он, вставая.
Все молчали, не спуская взоров с некрасивого мертвого лица с сероватым оттенком. Настроение было подавленное. Большинство не чувствовано симпатии к Дудышкину, пока он был жив, но теперь у каждого в душе смутно поднималось сознание, что сейчас свершилось нехорошее, грешное дело, и труп князя чернел на снегу для них злым упреком.
Первым прервал тягостное молчание бывалый секундант, тот самый, который считал себя знатоком дуэльного дела.
—Что же, надо нести, — тихо сказал он и, разостлав шинель, сброшенную в начале поединка князем, добавил: — Помогите!
Князя положили на шинель и медленно понесли, лавируя между деревьями.
228
Кисельников поплелся сзади. Его душа была полна холодного ужаса, мозг не хотел верить действительности. Он вдруг подбежал к Лавишеву и, схватив его за плечо, крикнул с истерической ноткой в голосе:
—Петя! Да неужели это я его?.. Петр Семенович ответил почти грубо:
—Ну да, конечно ты. А то кто же? Кисельников схватился за голову.
—Человека убил! Каин! — вскрикнул он и рухнул как подкошенный.
—Это ничего. Это проходит. Сейчас мы кровь пустим.
XX
Смерть Дудышкина наделала много шума в великосветских кругах, но едва ли она внесла больший переполох куда-либо, чем в дом Свияжских.
Получив весть о кончине князя, Ольга Андреевна вздохнула, как узник, узнавший об отмене его смертной казни. Она сама поймала себя на той мысли, что ее чувство при получении печального известия не только мало походило на печаль, но было чуть ли не противоположно той, то есть представляло из себя радость. Правда, совесть тотчас же упрекнула ее: «Человек погиб, а я радуюсь? Грешно!». Но против воли мозг неустанно шептал, что она теперь свободна, что ей более не грозит противный долговязый князь.
Надежда Кирилловна, узнав, что князь убит, позеленела: его смерть разрушила все ее планы. Приходилось начинать все сначала. И она мысленно воскликнула:
«Ольге за Назарьевым не бывать! Надо найти кого-нибудь другого вместо князя, но… Пока сорвалось».
230