книги2 / 398-1

профессионала, члена собственной семьи, общественной организации, творческой личности.

Адекватное восприятие временной перспективы, умение устанавливать взаимосвязь между событиями прошлого с настоящим и возможным будущим способствует формированию временной компетентности. Она означает искусство чувствовать время, оптимально управляя собой, эффективно используя имеющиеся ресурсы для достижения жизненных целей.

Весьма актуальным является вопрос изучения временной перспективы студентов-сирот. Согласно статистическим данным, в 2022 г. в Республике Беларусь выявлено 2449 детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, что на 277 человек больше, чем в 2021 г. и на 337, чем в 2020 г. [4]. Существование сиротства в общества – маркер кризиса семьи. Это предпосылка демографического спада, т.к. данная категория детей, не имея позитивного примера отношений в родительской семье, отказывается от попытки создавать собственную. Некоторые дети с сиротским статусом примыкают к движениям чайлдфри и феминизма. Также, согласно исследованиям А.Г. Рузской, Л.А. Запорожец, Н.Н. Толстых, Ю.А. Володиной, Н.И. Федотовой и др., они затрудняются в построении карьерных планов и в целом имеют абстрактный образ будущего [3, с. 3].

У них отмечается ситуативность желаний, неумение мечтать и распоряжаться свободным временем, размытые представления о том, кем быть, где быть, с кем быть. Во многом это обусловлено травматическим опытом жизни в родительском доме или в интернатном учреждении.

Для коррекции временной перспективы студентов-сирот нами была разработана тренинговая программа «Отношение к себе как к автору своей жизни». Она направлена на развитие целеполагания, формирование инициативности в самоопределении, активности в проектировании будущего, изменение локуса контроля с внешнего на внутренний и т.д. [1, с. 149].

Оценка её результативности осуществлялась с помощью методики «Опросник временной перспективы» Ф. Зимбардо (в адаптации О.В.

470

Митиной, А. Сырцовой) [2, с. 68], применённой до и после проведения тренинга.

В выборку испытуемых вошли студенты (юноши и девушки) от 17 до 23 лет. Часть из них составила экспериментальную группу – студенты с сиротским статусом МГУ имени А.А. Кулешова и часть контрольную – студенты-сироты Могилёвского государственного университета продовольствия, каждая численностью по 35 человек. Формирующее воздействие осуществлялось только в экспериментальной выборке.

Цель эксперимента состояла в выявлении изменений показателей временной перспективы в ходе проведения программы тренинга.

Для определения достоверности различий в исследуемых группах применялся статистический t-критерий Стьюдента. Повторная диагностика испытуемых контрольной выборки зафиксировала отсутствие значимых различий.

Напротив, у испытуемых экспериментальной группы после оказания формирующего воздействия были выявлены значимые различия в рамках восприятия негативного прошлого (t = 5,9; p ≤ 0,01), гедонистического настоящего (t = 9,2; p ≤ 0,01), позитивного прошлого (t = 4,6; p ≤ 0,01), будущего (t = 5,3; p ≤ 0,01) и

фаталистического настоящего (t = 6,3; p ≤ 0,01). Следовательно, испытуемые с сиротским статусом демонстрируют позитивное восприятие прошлого и веру в будущее, которое, однако, в меньшей степени оформлено в виде конкретных целей и планов. Респонденты с азартом относятся ко времени и жизни, не заботясь о последствиях принимаемых решений.

Таким образом, тренинговая программа показала свою эффективность. У студентов-сирот изменился фокус в будущее, отношение к своему прошлому стало нейтральным или положительным. События прошлого начали восприниматься как источник опыта для построения жизни «здесь и теперь» и будущего. Цели и планы претерпели модификацию в сторону большей логичности и согласованности.

Полученные экспериментальные результаты могут быть использованы педагогами-психологами, работающими со студентамисиротами, переживающими период оптации.

471

Литература

1.Лапицкая Ю.С. Реализация программы психологопедагогического сопровождения студентов со статусом детейсирот, детей, оставшихся без попечения родителей, и лиц из их числа / Ю.С. Лапицкая // Итоги научных исследований учёных МГУ имени А.А. Кулешова 2019 г. : материалы науч.- метод. конф., Могилёв, 29 янв.–10 февр. 2020 г. / Могил. гос. ун-т им. А. А. Кулешова ; ред.: Н. В. Маковская, Е. К. Сычова. Могилёв, 2020. С. 149–150.

2.Митина О.В. Опросник по временной перспективе Ф. Зимбардо (ZTPI): результаты психометрического анализа русскоязычной версии / О.В. Митана, А. Сырцова // Вест. Моск. ун-та. Сер. 14. Психология. 2008. № 4. С. 67–89.

3.Федотова Н.И. Представления о жизненных перспективах детей-сирот: на примере образовательных учреждений различного типа: автореф. дис. ... канд. псих. наук: 19.00.01 / Н.И. Федотова; Моск. гос. гуманитар. ун-т им. М.А. Шолохова. М., 2008. 26 с.

4.Численность детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, выявленных за период [Электронный ресурс] // Национальный статистический комитет Республики Беларусь.

– Режим доступа: http://dataportal.belstat.gov.by/Indicators/Preview?key=142353/.

Дата доступа: 05.04.2023.

Социально-психологическая типология жертв домашнего насилия

Лебедева В.Е., Рягузова Е.В.

СГУ им. Н.Г. Чернышевского, Саратов, Россия lebedeva.valeriya99@mail.ru, rjaguzova@yandex.ru

Домашнее насилие является угрозой не только для физического, но и для психологического здоровья субъекта, провоцируя его психологическую травматизацию и виктимизацию. Определение

472

типов жертв домашнего насилия и предикторов принадлежности к ним позволит разработать программы психопрофилактики и психокоррекции с учетом выявленных уязвимых зон в структуре личности.

Цель исследования: конструирование социально-психологической типологии жертв домашнего насилия и определение личностных предикторов, лежащих в ее основе.

Методы исследования: опросник «Авторитарный потенциал личности» [2], «Тест профиля отношений» [3], «Опросник установок к сексу» [5], «Опросник легитимизированной агрессии» [1], «Тест на межличностную зависимость» [3]; одновыборочный критерий Колмогорова–Смирнова, иерархический кластерный анализ, H- критерий Краскела–Уоллиса и дискриминантный анализ в программе IBM SPSS Statistics, v. 28. Исследование проводилось с помощью сервиса Google.Формы. Выборку составили 198 женщин в возрасте от 18 до 49 лет (M = 21), переживших опыт домашнего насилия. Однородность выборки по полу обусловлена преобладанием женщин среди потерпевших от насильственных действий членов семьи [6].

На первом этапе исследования осуществлялся иерархический кластерный анализ (параметры анализа: метод Уорда, мера – квадрат Евклидова расстояния, стандартизация с помощью Z-оценок) для классификации респондентов, переживших опыт домашнего насилия. По результатам кластеризации было выделено 5 кластеров, содержательные особенности которых были установлены с помощью H-критерия Краскела–Уоллиса. Применение данного критерия обусловлено отличием распределения данных от нормального (по результатам одновыборочного критерия Колмогорова–Смирнова), необходимостью сравнения более 2 групп [4]. Респондентов из кластера 1 (n = 16) отличает высокая выраженность показателей межличностной зависимости (эмоциональной опоры на Других, неуверенности в себе, противоречивых тенденций деструктивной сверхзависимости и дисфункционального отделения). Респонденты из кластера 2 (n = 32) характеризуются высокой выраженностью эмоциональной потребности в подчинении. Респондентам из кластера 3 (n = 88) свойственны высокие показатели дезадаптивных

порнографического контента и тенденция воспринимать партнера по сексу как объект для получения собственного удовольствия. Респонденты из кластера 4 (n = 33) отличаются высокой выраженностью легитимизации агрессии в сферах СМИ, личного опыта и воспитания. Респонденты из кластера 5 (n = 29) имеют преимущественно низкую или среднюю выраженность виктимных индивидуально-психологических особенностей, т.е. они являются группой условной нормы.

На втором этапе исследования осуществлялся дискриминантный анализ методом пошагового включения для определения личностных предикторов принадлежности респондентов к разным типам жертв домашнего насилия. В качестве группирующей использовалась переменная «Принадлежность к кластеру», включающая описанные выше кластеры. В состав дискриминативных переменных вошли показатели шкал «Авторитарное раболепие», «Суеверность и стереотипизм», «Обезличенный секс», «Порнография», «Личный опыт», «Воспитание», «СМИ», «Деструктивная сверхзависимость», «Эмоциональная опора на других». Анализируемый набор переменных обладает определенной дискриминативной способностью

(Лямбда Уилкса = 0,097; F = 16,680; p = 0). Были получены 4

канонические дискриминантные функции, для интерпретации была выбрана первая в связи с большей объяснительной способностью (процент дисперсии = 48,9; каноническая корреляция = 0,798). Сопоставление действительных классификаций «известных объектов» и их классификаций при помощи канонических функций показывает, что процент совпадений по выборке составляет 85,4%. Принимая во внимание указанные выше показатели, можно считать результаты дискриминантного анализа приемлемыми [4].

Коэффициенты стандартизированной канонической дискриминантной функции позволяют сделать вывод о том, что наибольший вклад в разделение респондентов на типы жертв на домашнего насилия вносят такие переменные, как «Авторитарное раболепие» (0,522); «Эмоциональная опора на других» (0,417); «Деструктивная сверхзависимость» (0,408); «Легитимизация агрессии

всфере СМИ» (0,305). Данные параметры способствуют

виктимизации личности, раскрывая ее как нуждающуюся в

474

подчинении авторитету вне зависимости от его личностных качеств, эмоциональной поддержке со стороны Другого, испытывающую чрезмерно сильную потребность в любви и принятии со стороны Другого на фоне ощущения собственной беспомощности и слабости, нормализующую насилие, которое транслируется в СМИ. Таким образом, различия в исследуемых группах в наибольшей степени обуславливаются перечисленными предикторами, которые могут стать мишенью для психологической работы с личностью, переживающей опыт домашнего насилия.

Выводы. Сконструирована социально-психологическая типология жертв домашнего насилия, определены предикторы принадлежности личности к разным типам жертв.

Литература

1.Барканова О.В. Методики диагностики эмоциональной сферы: психологический практикум. Красноярск, Литера-

принт, 2009. 237 с.

2.Денисова Д.М. Шкала F как инструмент исследования авторитарного потенциала личности // Труды СПИИРАН,

2012. С. 228–237

3.Макушина О.П. Методы психологического изучения девиантного поведения: учебное пособие по специальности «Психология». Воронеж, ВГУ, 2005. 80 с.

4.Наследов А.Д. IBM SPSS 20 Statistics и Амос:

профессиональный статистический анализ данных. Питер,

2013. 413 с.

5.Психология сексуальности: учебное пособие к курсу «Психологическое консультирование в сексологии» / Под ред. Е.А. Кащенко. Воронеж, Науч. кн., 2016. 535 с.

6.Федеральная служба государственной статистики [Электронный ресурс]: https://rosstat.gov.ru/storage/mediabank/7-25.xlsx (дата обращения: 08.04.2023)

475

К вопросу исследования социально-психологических аспектов религиозности

Левашова А.И., Шорохова В.А.

ФГБОУ ВО МГППУ, Москва, Россия shorohovava@mgppu.ru

Тема религии и религиозности человека и общества является предметом активного исследования в разных гуманитарных дисциплинах. Начиная с 1990-х вера и ее исповедание является свободным выбором современного россиянина. Этот выбор может быть основан многих факторах, как на личностных особенностях и стремлениях, так и быть социально и культурно обусловленным.

Так, через религиозность человек может, с одной стороны, удовлетворять свою потребность в духовном, высшем, смыслообразующем содержании жизни, когда религия является для него мировоззренческой ценностью, а с другой стороны, потребность в принадлежности к социальной группе, исповедующей одну веру и выраженной в единых ритуалах.

Это находит свое отражение в разнообразии концепций религиозности. С теоретических позиций большинство авторов (Г. Олпорт, Р. Горсач, С. МакФерсон) рассматривают религиозность и тесно связанной с ней религиозную идентичность как явление, как минимум с двойственной природой - индивидуальной и групповой, внутренней и внешней [4; 5; 6; 7].

Также, в работах Г. Олпорта также выдвигаются предполагаемые мотивы и основания, вследствие которых человек становится религиозным. По мнению ученого это личный жизненный опыт и индивидуальные переживания. В дальнейшем Г. Олпорт предложил более сложную, многофакторную структуру религиозности. В отличие от этого К. Паргамент рассматривал религиозность как инструмент для достижения целей, больше акцентируя, таким образом социальный полюс религиозности [9].

Более сложную структуру предложила Д. Ван Камп, которая приняла во внимание как Г. Оллпорта, противопоставившего внешнюю и внутреннюю религиозность, так и подход Р. Горсача и С. Макферсона, разделивших религиозность на внешнюю и внутреннюю,

476

и создала более сложную модель структуры религиозной идентичности, выделив подструктуры этих измерений [11; 12].

Религиозность играет важную роль в различных сторонах жизни человека и общества, в том числе высоко ее значение при рассмотрении социально-психологических свойств личности, включая аспекты психологического благополучия. В обыденном сознании, формирующемся как на основании личностных качеств, так и на базе общественных норм, существует восприятие религиозного человека как более счастливого. Это находит своё отражение в отдельных исследованиях по изучению роли духовности и религиозной практики

вудовлетворенности жизнью и психологическом благополучии [8; 10].

Е. Плиджинг, М. Бюргер и Дж. ван Эксель обнаружено, что в целом, религиозность связана с несколько более высоким уровнем психологического благополучия. При этом, связь религиозности и психологического благополучия опосредованы социальной поддержкой, чувством уважения и целью или смыслом жизни. Однако

воснове общей тенденции лежало взаимодействие, когда связь религии и благополучия зависела от социальных обстоятельств. В частности, более тяжелые условия жизни и кризисные личные ситуации способствуют усилению этой связи [10].

Тем не менее, отмечено, что люди быстро покидают институциональную религию в экономически развитых странах, где религиозная свобода высока [10]. Е. Динер даже задается вопросом: в чем парадокс религии: если религия делает людей счастливыми, почему так много отпадает от церкви? [6].

Вероятно, мотивы и причины, лежащие в основе выбора религиозности, могут быть связаны с этими тенденциями. Так, с точки зрения теории социального познания, человек стремится видеть мир упорядоченным, контролируемым и предсказуемым [1]. И религия в значительной мере может способствовать реализации этого стремления. Это отчасти видно социологических опросов, по данным которых религия большинству россиян помогает в жизни, является способом поддержки, защиты, обеспечения социальнопсихологической стабильности. Вместе с тем, поскольку

религиозность предлагает систему руководящих убеждений,

477

формирующих психосоциальное функционирование, с помощью которых можно интерпретировать свой опыт и придавать ему смысл, то по мнению некоторых исследователей, эти руководящие убеждения вместе с уникальными особенностями личности могут приводить к выбору неконструктивных стратегий адаптации, к снижению самооценки, автономии, быть негативно связанными с личностным ростом и самопринятием [2; 3].

Таким образом, проблема заключается в сложной многомерной взаимосвязи религиозности и социально-психологических свойств человека, включая психологическое благополучие, которое мало изучено.

Целью исследования является изучение социальнопсихологических параметров религиозности и их взаимосвязь с некоторыми компонентами психологического благополучия современных москвичей.

Для изучения психологического благополучия нами выбрана шестикомпонентная методика К.Рифф, модифицированная Лепешинским, включающая шкалы автономия, управление окружением, личностный рост, цель в жизни, самопринятие и положительные отношения с окружающими; для исследования религиозности выбрана четырехфакторная модель религиозной идентичности Д. Ван Камп, в адаптации О.Е. Хухлаева и В.А. Шороховой; для исследования формальной религиозности выбрана методика Ефремовой М.В. «Следование религиозным практикам», адаптированной для православных христиан.

Литература

1.Гулевич О.А., Сариева И.Р. Социальная психология: учебник и практикум для вузов. Москва, 2023. 424 с.

2.Филоник М.С. Психологический анализ феноменов искажений религиозного опыта: Психологический анализ феноменов искажений религиозного опыта: проблемы зависимости от авторитета и искажений образа Бога // Консультативная психология и психотерапия. 2016. Т. 24. № 5. С. 115-134.

478

3.Шаньков Ф.М. Обращение к духовному и религиозному совладанию в психотерапии. Обзор западных исследований // Консультативная психология и психотерапия. 2016. Том 24.

№ 5. С. 151–177.

4.Шорохова В.А. Религиозная идентичность в зарубежных психологических исследованиях: теоретические модели и способы изучения // Социальная психология и общество.

2014. Т. 5, № 4. С. 44-61.

5.Allport G. Personal religious orientation and prejudice / G. Allport, M.J. Ross // Journal of Personality and Social Psychology. 1967. 5. 432–443.

6.Diener E., Tay L., Myers D.G. The Religion Paradox: If Religion Makes People Happy, Why Are So Many Dropping Out? // J Personality and Social Psychol. 2011. 101(6):1278-90.

7.Gorsuch R., McPherson S.E. Intrinsic / extrinsic measurement: I/E-revised and single-item scales // J Scientific Study of Religion. 1989. 28. 348–354.

8.Marques S.C., Lopez S J., Mitchel J. he role of hope, spirituality and religious practice in adolescents’ life satisfaction: Longitudinal findings. J Happiness Studies. 2013. 14(1). 251–261.

9.Pargament K.I. The Religious Dimension of Coping: Advances in Theory. Research and Practice. // Handbook of the psychology of religion and spirituality. 2013.Vol. 2. 560—578.

10.Pleeging E., Burger M., van Exel J. The relations between hope and subjective well-being: A literature overview and empirical analysis //Applied Research in Quality of Life. 2021 16(3), 1019– 1041.

11.Values and Religious Identity of Russian Students from Different Religions / O. Y. Khukhlaev, V. A. Shorokhova, O. S. Pavlova, E. A. Grishina // Societies and Political Orders in Transition. 2018. No. б/н. P. 175-189.

12.Van Camp D., Barde J., Sloan L. Social and Individual Religious Orientations Exist Within Both Intrinsic and Extrinsic Religiosity // Archive for the Psychology of Religion 2016. P. 1-26.

479