Yanin_V_L_Novgorodskie_posadniki

рием Ивановичем, договора с Василием Васильевичем в 1435 г. 115 и посольство от черных во время переговоров с Иваном III в 1477—1478 гг., но последнее было сформировано в экстраординарных обстоятельствах.

Полагают, что единственной формой участия простого населения в новгородской политике было вечевое собрание, которое, однако, после реформ 1410-х гг. не могло не приобрести фиктивный характер. В самом деле, в XIII и XIV вв., когда боярская борьба за власть постоянно наполняла политическую жизнь Новгорода, соперничавшие между собой землевладельцы находились в зависимости от веча. Боярские группировки в борьбе между собой и с житьими то и дело вынуждены были обращаться за народной поддержкой, используя в своих целях социальный антагонизм черного люда, его недовольство политикой наличных властей. Тогда кончанские и уличанские веча могли служить чрезвычайно удобной формой организации всех сил, выступавших против налич- ного посадника или тысяцкого, — от оппозиционного боярства, стремившегося к поражению враждебной группировки, до черного люда, боровшегося за улучшение условий существования. При такой системе общегородское вече должно было становиться механическим соединением кончанских вечевых собраний. Концы приходили на общегородское вече как организованные отряды политической борьбы. Впрочем, общегородское вече, именуемое в немецком источнике 1331 г. «триста золотых поясов» 116, несомненно, было узкосословным органом, включавшим лишь крупных дворовладельцев Новгорода — бояр и житьих, — группировки которых опирались на кончанские веча.

Эта система могла быть удобной боярству до тех пор, пока боярство пользовалось ею не опасаясь, что социальная задача плебса возобладает над задачами внутрибоярского соперничества. Б. Д. Греков писал: «Вечевые собрания живут долго на северо-западе (Новгород, Псков, Полоцк) как результат определенного соотношения классовых сил, при котором феодальная знать, захватившая в свои руки власть и ограничившая в своих интересах власть князей, не была в силах уничтожить народное собрание, но была достаточно сильна, чтобы превратить его в орудие своих интересов» 117.

Наблюдения В. Н. Бернадского над связью новгородских восстаний с вече- вой законностью позволяют говорить о том, что во многих случаях непосредственным толчком для активизации народных движений бывали коллизии, возникавшие в ходе борьбы феодалов за власть. Социальный антагонизм ширился и воплощался в формы решительных столкновений, развязанных подчас тем или иным поворотом борьбы между группировками бояр. Ценность вечевых

115ÃÂÍÏ. Ñ. 31, ¹ 16; Ñ. 35, ¹ 19.

116Русско-ливонские акты, собраны К. Э. Напьерским, ¹ 61.

117Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 364.

собраний с точки зрения истории социальной борьбы заключается в том, что они не только облегчали, но и узаконивали участие народных масс в городских движениях. Эта их особенность и составляла главную опасность народных собраний для бояр и житьих. Всякий раз восставший народ оказывался грозной силой, способной в ходе восстания осознать преобладающую важность своих собственных социальных интересов и сломать узкие рамки тех задач, которые ставила перед ними территориальная борьба бояр. Так случилось в 1418 г. Так, несомненно, случалось и раньше, поскольку периоды укрепления боярской государственности всякий раз закономерно следуют за периодами особого усиления городских движений.

Заинтересованность стоявших у власти землевладельцев в поддержании ве- чевого собрания могла существовать только до тех пор, пока само боярство оставалось раздробленным на соперничавшие между собой группировки. Создание олигархического посадничества, приобщение к власти боярства в целом, возникновение Совета господ — все эти явления, свидетельствующие о серьезной консолидации боярства, меняют существо вечевых собраний. Теперь основой государственного решения становится обсуждение проблемы не на вече, а в Совете господ, вечевому решению предшествует сговор «держащих власть» бояр, кончанское вече становится орудием подготовки народа к восприятию государственной воли, отделенной от народного собрания, а за общегородским вечем остается роль машины для голосования, результат которого заранее предопределен.

Очевидно, что главной опорой боярства во внутренней политике теперь должны были стать те сословия новгородцев, которые были связаны с боярством общностью социальных интересов, — житьи и купечество. Нельзя забывать, что землевладельцы составляли значительный процент вечников. Летопись говорит о более чем 7000 житьих, сведенных Иваном III из Новгорода. Писцовые книги называют свыше 1600 землевладельцев в последний период новгородской независимости. Если первая летописная цифра может быть преувеличенной, то ко второй, более достоверной, следует присовокупить тех новгородцев, которые, не принадлежа к привилегированным сословиям, находились под сильнейшим влиянием «своих» феодалов. Только тогда мы сможем оценить степень непосредственного воздействия феодалов на деятельность вечевых собраний всех уровней.

Действительно, после завершения реформ 1410-х гг. вопрос о союзе с житьими становится одним из главных в боярской политике. В этом убеждает не только возобновление государственного представительства житьих и укрепление их позиции в суде, но и общая характеристика Новгородской Судной грамоты, которую исследователи, специально ею занимавшиеся, склонны рассматривать как порождение политического и социального союза бояр и житьих. «Это

была грамота бояр и житьих людей, возведенная в закон воля высших классов новгородского общества»; «Консолидируя боярский и житий суд, утверждая его права и независимость, концентрируя его деятельность на важных для бояр и житьих людей делах, Новгородская Судная грамота предоставляла людям молодшим и черным лишь право быть судимыми и лишало их всех путей воздействия на этот суд» 118.

Таким образом, после реформ 1410-х гг. в политической структуре Новгородского государства наблюдается принципиальное изменение, сущность которого сводится к практической ликвидации вечевого строя. Народное собрание продолжает существовать, но роль его сведена на нет. Если в предшествующий период, когда боярская государственная организация сохраняла значительные элементы автократии, боярство было заинтересовано в сохранении вечевого собрания, используя народное недовольство в собственных целях, то теперь после боярской консолидации деятельность боярства не могла не приобрести откровенно антивечевого характера. Рубежи социальной борьбы должны были приобрести теперь особую четкость. По одну сторону их оставался черный люд, по другую — все привилегированные сословия Новгорода, владеющие оконча- тельно отделенной от народного собрания государственной машиной.

Изменение системы государственной власти должно было повлечь за собой и изменение форм социальной борьбы. Если ранее объектом выступлений новгородского плебса были отдельные бояре или отдельные группы бояр, если еще в XIV в. черный люд не осознавал с должной четкостью своего единства так же, как не осознавал с должной четкостью единства всего боярства и общности социальных интересов всех феодалов, к каким бы сословиям он ни относились, то теперь социальные отношения начинают обретать достаточную ясность. Летописные тексты о событиях 1418, 1421 и 1446—1447 гг. не оставляют в этом сомнений.

С другой стороны, не оставляет сомнений и то, что восстания 1418 и 1421 гг. были последними в истории Новгорода организованными движениями черни. Сложная политическая обстановка, в которой на протяжении XII—XIV вв. развивалась борьба новгородского плебса, исторически объединяла силу стихийного недовольства черного люда с боярской организацией борьбы за власть. В этом, на наш взгляд, заключается одна из главных причин очевидной нерешительности городских движений в Новгороде, приносящих успех отдельным группам оппозиционного боярства, боярству в целом, союзу бояр с другими сословиями феодалов, но не черному люду. Вывод Б. Д. Грекова о превращении вече-

118 Кочаков Б. М. Новгородская Судная грамота // Учен. зап. Ленинградского педагогического института. 1940. Т. 5. Вып. 1. С. 10, 17; ср.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв. Ч. 1. С. 392 и др.

способны ввести в заблуждение, заставляя предполагать наличие внутри боярства и прочих крупных землевладельцев Новгорода каких-то групп, которые поддерживали общерусскую объединительную политику Василия Темного и Ивана III.

Вне всякого сомнения, проблема взаимоотношений с Москвой не могла не порождать внутрибоярской политической борьбы, поскольку эта проблема касалась самых основ боярского существования. Та часть программы московских князей, которая имела отношение к землевладению бояр и житьих, была известна

âНовгороде еще до падения республики. Вывод землевладельцев из Новгорода был осуществлен Иваном III в 1488—1489 гг., однако уже 7 декабря 1477 г. во время последних переговоров Новгорода с Иваном III новгородские послы бьют челом великому князю, «чтобы пожаловал князь велики вывода не учинил из Новгородские земли, да о вотчинах боярских и землях, чтобы государь не вступался» 120. Вопрос о земле гораздо важнее вопроса о власти. 14 декабря 1477 г. это обстоятельство сформулировано боярами со всей четкостью: «А вече и колокол отложили и посадника отложили, чтобы государь с сердца сложил и нелюбия отдал, и вывода бы не учинил, и во отчины бы их в земли и в воды не вступался и в животы их» 121. Необходимость защищать земельную собственность от ее захвата московским князем стояла перед всем боярством и житьими, и трудно предполагать, что среди землевладельцев Новгорода находились сторонники Москвы.

Между тем 1470-е гг. наполнены борьбой боярских группировок, стержнем которой является отношение к Москве. Около 1475 г. происходит столкновение Неревского и Плотницкого концов, причем плотничане ищут защиты у Ивана III, который охотно расправляется с группой неревских бояр, включив в нее и тех, которые «думали на короля». В 1477 г. происходит кровавое столкновение,

âходе которого был убит обвиненный прусским боярином Захарией Овиным в союзе с Иваном III славенский (?) боярин Василий Никифоров, а затем такой же расправе подверглись Захария Овин, его брат Кузьма и сын Кузьмы Овина. Ожесточенность столкновения была страшной: «А Василья Онаньина (ошибочно вместо Никифорова. — В. Я.) тоу поимав, а на вече исьшекли топори в частье, а иных заповедали, тако же хотяче смертию казнить» 122. Поводом для столкновения были московские дела. В начале года Овины и Василий Никифорович ездили в Москву к Ивану III на беспрецедентный суд и поименовали его там не «господином», а «государем», чем Иван III и воспользовался для того, чтобы прислать своего посла в Новгород с требованием фактического его при-

120ÏÑÐË. Ñ. 192 è ñë.

121Òàì æå. Ò. 6. Ñ. 215; Ò. 8. Ñ. 193; Ò. 12. Ñ. 181—182; Ò. 18. Ñ. 261; Ò. 25. Ñ. 318.

122Псковские летописи. Вып. 2. С. 209.

знания государем: «А что его есте государем собе назвали и за него есте задале, соуду его в вас в Великом Новегороде быти, и по всем оулицам седити князя великого тиоуном, и Ярославля вам дворище великим князем очистити, и в великих князей соуд не оуступати» 123. Интересен ответ Василия Никифорова на обвинение его в измене: «Целовал есми крест к великому князю в том, что ми служити ему правдою и добра ми хотети ему, а не на государя своего Великого Новагорода, ни на вас, свою господию и братию» 124. Именно в рассказе об этих событиях летописец четко противопоставляет «литовскую» и «московскую» группы: «И от того часу възбеснеша яко пианы, ин инаа глаголаше, и к королю паки въсхотеша; князь же велики услышав от своих послов, да и от тамошних посадник, котории приятны ему, а разбегошася вси… сжалился зело о них и прослезися». К «московской» группе в первую очередь направлено и известное послание митрополита Филиппа 22 марта 1471 г.: «…а ныне слышю в детех ваших, в ноугородцех, да и в многых у вас в молодых людех, которые еще не навыкли доброй старине… да и нынеча деи те несмысленные, копячася в сонмы, да поостряются на многая стремления и на великое земное неустроение, нетишину, хотячи ввести мятежь велик и расколу в святей Божьей церкви, да оставя православие и великую старину да приступити к латыном… А вы, сынове, православные старые посадници ноугородстии и тысяцкие, и бояре, и купцы, и весь Великый Новъгород, живучи в православьи, сами того поберезите, да старии младых понакажите, да лихих вьсчюните от злаго начинания» 125.

Несмотря на принципиальную общность боярской политики в отношении к Москве, внутри новгородского боярства в последний период самостоятельности существовали заметные градации. Если одна часть боярства придерживалась крайней политики решительного разрыва с Москвой, ликвидации московского великокняжеского суверенитета над Новгородом, то другая часть боярства признавала наилучшим способом самозащиты политику мелких уступок великому князю, поддержание возможного компромисса. Вполне очевидно, что такая политика могла исходить из реалистического анализа сложившейся обстановки, которая определилась внутри Новгорода к началу 1470-х гг. Решительный разрыв с Москвой должен был вести к полной изоляции новгородской правящей верхушки, уже не имевшей возможности опереться на широкие слои новгородского общества в случае военного столкновения с Москвой. Иными словами, так называемая «московская» ориентация части новгородского боярства имела тактический характер и была порождена спецификой политической обстановки. Устремления этой части боярства отчетливо выражены Василием

123Псковские летописи. Вып. 2. С. 209.

124ÏÑÐË. Ò. 8. Ñ. 184.

125ÐÈÁ. Âûï. 6. Ñ. 726 è ñë.

Никифоровичем, который, по его словам, хотел ладить и с Иваном III, и с Новгородом, «своей господией и братией». Так называемая «московская» ориентация — это синоним традиционной боярской политики в отношении к Москве, политики, которая всегда была антикняжеской и антимосковской во всем, что касалось внутреннего управления Новгородом, но которая в решении наиболее сложных внешних задач исходила из союзнических отношений с Москвой.

Внешняя политика новгородского боярства и в XIV, и в XV в. была достаточно противоречивой. С одной стороны, для нее характерно стремление к независимости от московского великого князя. С другой стороны, союз с Москвой не мог не признаваться наиболее существенной гарантией от постоянной угрозы западным рубежам новгородских земель. Отсюда — та сложная позиция, которую занимал Новгород в системе русско-литовских отношений.

Стремление к независимости новгородской внешней политики от вторжений со стороны московских князей уже в первой половине XV в. привело к практическому восстановлению самостоятельного новгородского княжения на основе союза с Литвой. Мы имеем в виду преобразование института служилых князей, утвердившегося в Новгороде рядом с суверенитетом великого князя. Корни этого института уходят в новгородско-литовские отношения XIV в. или, точнее, в новгородско-московские отношения XIV в., поскольку развитие союзнических отношений с Литвой происходит под знаком осложнений отношений с Москвой.

Первоначальная роль литовских князей в Новгороде сводится лишь к олицетворению новых принципов новгородской внешней политики, заинтересованной в союзе с Литвой на случай разрыва с Москвой. Наримант Гедеминович, пришедший в Новгород в 1333 г., его сын Патракий, появившийся там в 1383 г., Семен-Лугвень Ольгердович, принятый в Новгороде в 1389 г., — не называются новгородскими князьями. Они получают от Новгорода в кормление пригороды и обязаны службой. Политический смысл кормления очевиден. В Новгороде в 1384 г. происходит серьезное столкновение между сторонниками и противниками Патракия. В момент размирья Новгорода с Москвой в 1398 г. форма новгородско-литовского союза меняется. Новгород принимает решение порвать с Москвой и заключить докончание с Витовтом. Однако в 1399 г. происходит разрыв этих отношений и восстанавливается суверенитет московского князя. В 1403 г. новгородцы приглашают к себе на службу смоленского князя Юрия Святославича, лишенного отчины Витовтом и находившегося в союзе с Москвой. Юрий получает от Новгорода в кормление 13 городов. В 1407 г. новгородским служилым князем «на пригородах, которые были преже сего за ним», снова становится Семен Ольгердович. И снова колебания новгородского боярства приводят к разрыву с Литвой в 1413 г. В числе литовских обвинительных пунктов был, между прочим, и следующий: «А над то над все нашего воро-

га Юрьева Святославлича сына Федорова приняле есте» 126. Институт служилых князей, который иногда оказывался выражением новгородско-московского союза, по своей сущности был порождением антимосковской политики. Показательно, что и Федор Юрьевич не пожелал княжить на новгородских пригородах, боясь осложнений не только с Витовтом, но и с Москвой.

Мы должны особенно подчеркнуть то обстоятельство, что сложная борьба вокруг института служилых князей ведется в период, когда внутрибоярские отношения еще не прошли исторический рубеж реформ 1410-х гг. В этот период, пока еще не была достигнута консолидация новгородского боярства, та или иная внешнеполитическая ориентация могла быть средством во внутренней политической борьбе. Лишь с образованием новых форм государственной власти в 1410-х гг. можно говорить с уверенностью об общебоярской политике. Оказывается, что именно с этого момента начинается новый этап в развитии института служилых князей. В 1420 г. новгородцы принимают на пригороды, «кои быле за Лугвенем», и дают коробейщину и бор по всей волости новгородской князю Константину Дмитриевичу, появившемуся в Новгороде после разрыва со своим братом московским князем Василием 127.

Антимосковская направленность этого акта носит не только откровенный, но и демонстративный характер. Однако гораздо важнее то, что с принятием в Новгороде Константина Дмитриевича существенно изменяется статус служилых князей. Князь Константин признается не просто принятым на кормление, а новгородским князем, сидящим на новгородском столе. Об этом можно судить на основании документов 1420—1421 гг. Его имя с титулом великого князя названо первым в числе имен тех лиц, от которых исходит проект договорной грамоты Новгорода с Ливонским орденом и Юрьевом 1420 г.: «От великого князя Константина Дмитриевича, от посадника новгородского Василия Никитича, от тысяцкого новгородского Кузьмы Терентьевича, от всех больших в Новгороде. Я, князь Константин Дмитриевич, посылая моих послов и т. д.» 128 К нему же как к главному лицу в Новгороде приезжают ливонские послы в начале февраля 1421 г. 129 Вопреки титулованию Константина великим князем в документе 1420 г. его новгородское княжение осуществляется в системе московского суверенитета над Новгородом: «И князе великии Васелии Дметриевичь и князе Костянтин Дмитриевич и архиепископ новгородчкыи владыка Семеон, посадник новгородчкыи Васелии Микитинечь, и тысячкыи новгород- чкыи Кузма Терентиевичь, и весь господин Великии Новъгород послаша на

126ÍÏË. Ñ. 404.

127Òàì æå. Ñ. 412.

128ÃÂÍÏ. Ñ. 97, ¹ 59.

129Òàì æå. Ñ. 99, ¹ 60.

съезд с местерем князя великого намеснека князя Федора Патракеевича, посадника новгородского Василея Есефовича и т. д.» 130

После примирения Константина с Василием Дмитриевичем и непродолжительного периода, когда в Новгороде не было служилого князя 131, туда приглашается сын Семена-Лугвеня литовский князь Юрий Семенович, подвизавшийся в Новгороде с перерывами, связанными с его разъездами из Новгорода в Литву и обратно, с 1432 по 1440 г., а затем в 1446 г. Юрий, подобно Константину Дмитриевичу, признается особым новгородским князем, как это следует из надписи панагиара 6944 г.: «створена бысть понагия сия повелением преосвященного архиепископа Великого Новагорода владыци Еоуфимия при великом князе Василье Васильевиче всея Роуси, при князе Юрье Лоугвеньевиче, при посаднике Великого Новагорода Борисе Юрьевиче, при тысяцком Дмитрее Васильевиче» 132.

В 1444—1446 гг. служилым новгородским князем был литовский князь Иван Владимирович. С 1447 г. эту должность занимает князь Александр Владимирович Черторыйский, который титулуется новгородским князем или князем Великого Новгорода в летописи 133 и документах, относящихся к Наровскому съезду 1448 г. 134 В 1455 г. Александр Васильевич возвращается на псковское княжение. Характер его взаимоотношений с великим князем Василием Васильеви- чем достаточно ясен, он проявляется в событиях 1460 г., когда Александр отказался целовать крест Василию и его детям и предпочел бежать в Литву. В 1455 г. служилым новгородским князем становится также решительный противник Москвы Василий Васильевич Шуйский-Гребенка (Горбатый-Суздальский), который, впрочем, был новгородским князем, по-видимому, и около 1447 г., поскольку он возглавлял тогда новгородскую рать. Василий Шуйский княжит до 1478 г., неоднократно возглавляя новгородское войско против Москвы. Лишь около 1471 г., в момент упрочения новгородского союза с Литвой, он был временно заменен литовским киевским князем Михаилом Олельковичем, чем была нанесена «особая грубость» московскому великому князю 135.

130ÃÂÍÏ. Ñ. 99, ¹ 60.

131Возможно, что именно к этому периоду относится несохранившаяся грамота Новгорода к Витовту с просьбой отпустить на новгородское княжение Семена-Лугве- ня. О существовании такой грамоты известно из описей Посольского приказа 1614 и 1626 гг. В описи 1614 г. говорится о приглашении Семена «в Новгород на государство», а в описи 1626 г. сообщается, что ответ Витовта был датирован 2 июня, «а в котором году, того не писано, грамота ветха и продралася» (Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М., 1950. С. 457, 478).

132Орлов А. С. Указ. соч. С. 131, ¹ 216.

133Псковские летописи. Вып. 2. С. 138.

134ÃÂÍÏ. Ñ. 118—123, ¹ 72, 73.

135ÏÑÐË. Ò. 6. Ñ. 5.

Существование в Новгороде института служилых князей как нельзя лучше отражает двойственный характер боярской внешней политики. Одним из ее принципов было поддержание московского суверенитета над Новгородом, боязнь гибельного разрыва с Москвой. Другим принципом — изыскание средств ослабить влияние великого князя, противопоставляя ему систему союзов с его главными противниками. Антимосковская по своему духу боярская политика располагала лишь шаткими средствами дипломатии и социальной демагогии. Лишенная поддержки со стороны широких масс новгородского общества, она балансировала на туго натянутом канате дипломатических комбинаций, не будучи в состоянии отыскать более надежную опору. Эта позиция ставила перед боярством неизбежную тактическую проблему. Можно было стремиться к сохранению неизменными сложившихся отношений, т. е. продолжать дипломатическую борьбу. Но можно было также совершить попытку добиться военной победы в союзе с Литвой. Обе возможности не могли не вербовать сторонников, активность которых зависела прежде всего от общеполитической конъюнктуры. В определенные моменты, когда обстановка складывалась таким образом, что решительный успех боярства в борьбе с Москвой казался возможным, как это было, например, перед Яжелбицким и Коростынским поражениями, военные лозунги становились выражением общебоярской политики и собирали под военные стяги представителей обоих политических направлений, тогда как в обстановке разочарования после сокрушительных ударов со стороны Москвы внешнеполитическая проблема вновь приобретала дискуссионный характер.

Мы далеки от мысли, что крайности антимосковской политики или тяготение к проведению этой политики более умеренными средствами могут служить признаком принадлежности сторонников «литовской» и «московской» ориентаций к тем или иным территориальным группировкам бояр. Вопрос об отношении к Москве был настолько важным для всего новгородского боярства и всех житьих, что методы его решения должны были обсуждаться в каждом конце, на каждой улице, они могли восстанавливать сына против отца и брата против брата. Однако кончанское соперничество своими корнями так глубоко уходит в поч- ву внутрибоярских отношений, что попытка поставить вопрос о существовании каких-то определенных центров политических споров по крайней мере оправдана. Орудием распространения политических лозунгов и во второй половине XV в. оставалось кончанское вече, а от характера активности его руководителей во многом зависела политическая характеристика того или иного конца в целом.

Способом проверить это предположение является анализ территориальной принадлежности тех достаточно многочисленных новгородских бояр, которые, по свидетельству источников, «думали на короля» и на которых в разное время обрушивались репрессии Ивана III.