На практике
.docxА черезъ нѣсколько дней Григорьевъ, счастливый, какъ ребенокъ, принесъ мнѣ грязную съ подшитой тетрадью книгу и сказалъ:
— Переписалъ таки! Эта книга будетъ мнѣ на будни, а вашу по праздникамъ стану читать.
V
Однажды, когда окончивъ дежурство, мы подъѣхали, по обыкновенію, къ депо, глухой начальникъ сказалъ Григорьеву:
— Вы съ вашимъ кочегаромъ назначаетесь въ поѣзда: конецъ маневрамъ. Сегодня отдыхайте, а завтра сдавайте свой и получайте новый паровозъ.
На другія сутки, въ половинѣ двѣнадцатаго ночи, мы уже выходили со станціи съ нашимъ первымъ поѣздомъ.
Я волновался, Григорьевъ былъ торжествененъ.
Моросилъ дождикъ и Григорьевъ спросилъ:
— Сухого песку не забыли насыпать въ песочницу?
Я обмеръ, вспомнивъ только теперь о злополучномъ пескѣ, но отвѣтилъ:
— Насыпалъ!
Сейчасъ же за станціей начинался подъемъ, колеса паровоза забуксовали на мокрыхъ рельсахъ и Григорьевъ озабоченно крикнулъ мнѣ изъ своего угла:
— Песокъ!
Я задергалъ ручку песочницы и пустая песочница звонко затрещала.
— Игрушки, что ли, — крикнулъ Григорьевъ, какъ давно не кричалъ, — знаете сами, что нѣтъ песку. Сейчасъ съѣдемъ назадъ и перебьемъ весь поѣздъ, — ступайте передъ паровозомъ и посыпайте рельсы балластнымъ пескомъ.
И вотъ я иду передъ паровозомъ, беру съ пути песокъ, сыплю его на рельсы и чудовище паровозъ со всѣмъ своимъ длиннымъ хвостомъ, злясь и пыхтя, готовое каждую секунду, споткнись только я, раздавить меня — и все-таки покорное, укрощенное тихо тянется за моей рукой. Точно я самъ гигантъ Самсонъ тащу весь этотъ поѣздъ.
— Ну, будетъ, садитесь!
Паровозъ прибавляетъ ходу, я вскакиваю и мы ѣдемъ.
Темная ночь охватываетъ насъ со всѣхъ сторонъ, брызги дождя летятъ въ лицо, вѣтеръ рветъ шапку, раздуваетъ блузу, мы оба, высунувшись, во всѣ глаза смотримъ впередъ въ непроглядную темь.
Смотримъ, чтобы во-время увидѣть неисправность пути, лежащій на рельсахъ какой-нибудь предметъ, переходящую черезъ путь лошадь, человѣка.
И вдругъ изъ-за крутого закругленія передъ мостомъ фонари паровоза освѣщаютъ дикую, полную ужаса картину: табунъ спутанныхъ лошадей, бѣшено скачущихъ по полотну.
И въ одно мгновеніе все остальное: Григорьевъ открываетъ полный регуляторъ и мы на полномъ ходу врѣзываемся въ эту живую массу, — впечатлѣніе, точно поплыли вдругъ мы, съ моста летятъ лошади, трескъ и уже опять мы несемся, охваченные снова только безмолвіемъ и мракомъ ночи.
Григорьевъ крестится, я все еще держусь двумя руками за стойку, точно это помогло бы чему-нибудь, если бы и мы слетѣли туда внизъ вмѣстѣ съ лошадьми.
— Счастье, что еще съ разбѣга, да регуляторъ успѣлъ открыть… А вотъ, если бы шпалы лежали на пути, — тутъ что тише проскочишь, то меньше бѣды. А лошади тамъ, коровы, люди — ужъ если нельзя остановить, что рѣзче, то лучше… Бѣда, что было бы: десять саженъ мостъ, а поѣздъ воинскій.
Пріѣхавъ на станцію, мы заявили и насъ осмотрѣли. Колеса паровоза были въ крови, въ волосахъ отъ гривъ и хвостовъ, оторванная голова лошади такъ и осталась и страшно торчала изъ-за колесъ паровоза.
— Вотъ такъ крещенье, — повторялъ, осматривая, Григорьевъ.
Я ходилъ, смотрѣлъ и думалъ: мыть-то, мыть сколько придется, — всѣ три часа отдыха въ оборотномъ депо уйдутъ на это.
И обычнымъ путемъ пошла наша линейная работа.
Пріѣдешь на оборотное депо и черезъ сутки дежурство. То есть время отдыха стоять подъ парами, всегда готовые дѣлать маневры.
Движеніе усиленное и маневровъ много. Пріѣдешь домой, — двѣнадцать часовъ отдыху и назадъ. Когда движеніе усилилось, мы отдыхали шесть часовъ и не въ очередь стояли на парахъ.
Однажды, когда мы пришли съ поѣздомъ на оборотное депо, оказалось, что очередной паровозъ испортился и насъ безъ передышки погнали дальше.
Мы прошли еще 150 верстъ. Тамъ насъ заставили дѣлать маневры и погнали назадъ въ наше оборотное депо. А оттуда, безъ всякаго отдыха, опять мы поѣхали съ новымъ поѣздомъ домой.
Шли третьи сутки работы безъ остановки и у меня было впечатлѣніе, что я давно уже вылѣзъ изъ своего тѣла, — я его совершенно не чувствовалъ, кромѣ глазъ, глаза оставались тѣлесными, но ничего больше не видѣли, — что-то ихъ выпячивало изнутри, что-то тяжелое налѣзало сверху, такое тяжелое, что силъ уже не было удерживать его.
Кончилось тѣмъ, что и Григорьевъ и я, стоя, заснули.
Такъ въ сонномъ видѣ мы проскочили двѣ станціи. Намъ кричали, бросали камнями, перебили всѣ стекла въ будкѣ, но мы ничего не слыхали.
На третьей станціи, наконецъ, смѣльчакъ составитель вскочилъ на полномъ ходу на паровозъ и привелъ къ жизни двѣ застывшія, какъ статуи, фигуры.
Мы возвратились на станцію, гдѣ, признавъ насъ невмѣняемыми, ссадили насъ, отправивъ поѣздъ съ экстренно вызванными машинистомъ и кочегаромъ.
Чтобы проѣхать двѣ станціи, надо было и воду качать, и подбрасывать отъ поры до времени уголь. Очевидно, значитъ, Григорьевъ иногда просыпался, подбрасывалъ уголь, качалъ воду.
Что до меня, то, держась двумя руками за стойку, я стоялъ и спалъ, какъ убитый.
Все дѣло кончилось тѣмъ, что Григорьева, снисходя къ усталости его, оштрафовали на 25 рублей, а меня на 10.
VI
Конецъ практики.
Я въ вагонѣ, ѣду обратно въ свой Институтъ, опять одѣтый въ форму, умытый, причесанный, но еще съ чернымъ цвѣтомъ лица. Микроскопическія крупинки угля забились въ кожу, проникли въ поры и, какъ говорятъ опытные люди, мой обычный цвѣтъ лица возвратится ко мнѣ не раньше полугода.
Аттестатъ, о которомъ я мечталъ вначалѣ, я не взялъ, но я везъ съ собой болѣе цѣнное: я узналъ, что такое трудъ и я везъ масштабъ этого труда. Мѣрило на всю дальнѣйшую жизнь.
И когда въ жизни находили иногда, что я могу напряженно работать, я думалъ: чего стоитъ всякая другая работа въ сравненіи съ каторжной работой тѣхъ невѣдомыхъ тружениковъ?
Чего стоитъ война съ ея героями, усиліями въ теченіе полугода, года въ сравненіи съ этой постоянной войной, постоянной опасностью, напряженнѣйшей работой въ мірѣ?
Пятнадцать лѣтъ такой работы и машина человѣческаго организма вся разбита: отъ постояннаго стоянья и тряски ноги отказываются служить; слѣпнутъ глаза отъ постояннаго контраста бѣлаго огня топки и темной ночи; ревматизмъ развивается отъ рѣзкаго перехода отъ жара котла къ стужѣ снаружи. И никуда негодный работникъ выбрасывается безъ пенсіи, безъ всякихъ средствъ, съ отобраннымъ въ штрафъ послѣднимъ жалованьемъ, выбрасывается на улицу, на церковную паперть.
И, завидуя, вспоминаетъ такой выброшенный товарищей: убитыхъ, изувѣченныхъ, съ отрѣзанными руками, ногами. Ихъ семьямъ или имъ самимъ послѣ торга и всякихъ угрозъ даютъ тысячу, другую. Вспоминаетъ и горько плачется на свою безталанную долю.
Можетъ быть, когда-нибудь терпѣливый статистикъ подсчитаетъ, какой процентъ убитыхъ и раненыхъ на желѣзныхъ дорогахъ приходится на всѣхъ этихъ машинистовъ, кочегаровъ, составителей, сцѣпщиковъ, кондукторовъ.
О, навѣрно, ни одна война не дастъ такого процента!
Сколько при мнѣ во время лѣтней практики было этихъ случаевъ. Составителя, который вскочилъ къ намъ тогда на полномъ ходу, — впослѣдствіи перерѣзало паровозомъ. При сцѣпкѣ вагоновъ онъ упалъ между рельсами, а составъ шелъ заднимъ ходомъ. Пока катились вагоны съ высокими осями, онъ свободно могъ лежать, но когда надвинулся паровозъ, съ своей низко. сидящей топкой, когда выяснилась ему перспектива быть раздавленнымъ поддуваломъ, онъ сдѣлалъ отчаянное усиліе проскочить между послѣдними передъ топкой двумя колесами. Его разрѣзало пополамъ и я видѣлъ этотъ трупъ съ застывшими, широко раскрытыми отъ ужаса глазами.
Другому составителю, когда онъ проскакивалъ между буферами, захватило голову. Выскочивъ и кружась, онъ нѣсколько разъ быстро проговорилъ:
— Ничего, ничего, ничего…
И упалъ мертвый.
Кочегаръ какъ-то упалъ и ему отрѣзало ногу.
Машинистъ и кочегаръ погибли, налетѣвъ на разобранный мостъ. Кочегара убило на мѣстѣ, а машинисту, тому, что такъ весело вралъ въ харчевнѣ, обварило паромъ лицо и руки.
Когда онъ слѣзалъ съ паровоза, держась за стойку, кожа съ руки, какъ перчатка, осталась на стойкѣ.
Пока везли его въ больницу, пока помощь подали… Послѣ трехъ дней сплошного мученья, онъ умеръ, оставивъ большую семью.
Другой машинистъ… Но что перечислять? Чуть не каждый день читаемъ мы объ этомъ въ газетахъ.
Наше прощанье съ Григорьевымъ было очень трогательное. Провожать меня собрались всѣ свободные кочегары и машинисты. Я угостилъ ихъ, мы выпили, расцѣловались и я уѣхалъ.
— Когда будете большимъ человѣкомъ, не забывайте насъ, маленькихъ людей.
— И Богъ васъ не забудетъ!
— Не забывайте же, что хлѣбъ не на бѣлой землѣ растетъ!
— И будьте всегда и прежде всего человѣкомъ!
Такъ провожали меня и кричали мнѣ, когда отходилъ поѣздъ и изо всѣхъ оконъ смотрѣли пассажиры съ недоумѣвающими лицами: о чемъ кричитъ вся эта пьяная компанія черныхъ людей, мѣсто которыхъ гдѣ угодно, но не на глазахъ чистой публики?
VII
Прошло нѣсколько лѣтъ. Я былъ назначенъ строителемъ части строившейся линіи. Было утро. По обыкновенію, толпа народа находилась въ конторѣ и я, весь поглощенный работой, спѣшилъ удовлетворить нужды всѣхъ этихъ людей.
— Ну, здравствуйте, — раздался вдругъ грубый голосъ надо мной и черная мозолистая рука безцеремонно протянулась ко мнѣ.
Я уже успѣлъ со дней моей практики отвыкнуть и не жалъ больше такихъ рукъ.
Этотъ грубый перерывъ моей работы, эта нахально протянутая рука покоробили меня и я поднялъ раздраженные глаза.
Передо мной стоялъ сутуловатый, угрюмый, грязный господинъ съ большимъ краснымъ носомъ.
Спокойнымъ, слегка пренебрежительнымъ голосомъ онъ спросилъ:
— Не узнали?
Узналъ, конечно, Григорьевъ.
Такой же, хотя постарѣлъ и горечь въ лицѣ.
— Какъ поживаете?
— Да вотъ носъ… все лупится.
— Какъ вы попали сюда? Какъ меня разыскали?
— Услыхалъ и пріѣхалъ. Разыщешь, когда ѣсть нечего: выгнали меня изъ кочегаровъ, — больше не надо, — ученые пошли…
— Найдемъ работу.
И я устроилъ Григорьева машинистомъ при водокачкѣ.
Онъ поселился въ чистомъ маленькомъ домикѣ. Съ нимъ поселилась его дочь красавица Маруся съ черными, какъ брилліанты, глазами. Ея мужъ поселился, молодой красивый кузнецъ.
Проѣзжая, я иногда видѣлъ ее на порогѣ съ ребенкомъ на рукахъ и вспоминалъ празднованье рожденья. Тогда я мечталъ: можетъ быть, въ жизни я встрѣчусь и женюсь на ней. Потомъ я смѣялся, вспоминая свои юношескія мечты.
А теперь я жалѣлъ и завидовалъ счастливцу кузнецу.
VIII
Григорьевъ вотъ какую услугу оказалъ мнѣ.
Въ одинъ прекрасный день всѣ кочегары и машинисты не вышли на работу, заявивъ, что, противъ всѣхъ законовъ, ихъ заставляютъ работать вдвое.
Я телеграфировалъ своему начальству и получилъ распоряженіе немедленно расчитать всѣхъ.
Не берусь судить, чѣмъ бы это кончилось, если бъ не Григорьевъ.
Во главѣ всѣхъ Григорьевъ говорилъ мнѣ:
— Мы не спорить пришли съ вами и новаго вамъ говорить намъ нечего: помните тогда на паровозѣ, когда спали мы оба? И здѣсь люди до одурѣнія дошли, — лошадь и та отдыхаетъ. Вамъ говорить мнѣ не надо: мы вѣдь люди и вы знаете это.
И Маруся стояла тутъ же съ другими, съ ребенкомъ на рукахъ, ея глаза смотрѣли въ мои, — спокойные, полные довѣрія, полные сознанія своей правоты, не допускающіе и мысли, чтобы не сознавалъ этого и я.
А вызванныя войска уже шли и кто знаетъ? Можетъ быть, завтра…
— Господа, я не хозяинъ, что я могу сдѣлать?
И опять говоритъ Григорьевъ:
— А вы поѣзжайте къ своему начальству и разскажите имъ все, что вы знаете.
— Хорошо, я поѣду.
И обращаясь къ толпѣ, Григорьевъ заговорилъ:
— Ну, я же говорилъ вамъ. Дѣло теперь въ шляпѣ… Человѣкъ на своей шкурѣ испыталъ. А покамѣстъ ѣздитъ, станемъ на работу и будемъ ждать его пріѣзда.
На томъ и порѣшили и я уѣхалъ.
Я мало надѣялся на успѣхъ и большого труда стоило снять вопросъ съ почвы потачки и перенести его на почву денежной выгоды: отъ переутомленія происходитъ столько несчастій, столько матерьяльныхъ потерь, что выгоднѣе, увеличивъ штатъ, уменьшить работу дня.
Мнѣ помогъ начальникъ тракціи, подтвердивъ цифрами мою мысль.
И убѣдили начальство.
— Но какъ тамъ въ Петербургѣ, въ Управленіи на это посмотрятъ?
Начальникъ тракціи угрюмо замѣтилъ:
— И тамъ люди и ихъ же карманы оберегаемъ.
— Ну, что будетъ.
Я далъ телеграмму своему помощнику и, счастливый, возвратился назадъ. О, какая толпа меня встрѣтила! Какую рѣчь сказали!
И мы жали руки другъ другу, такъ жали, какъ со времени моего отъѣзда тогда съ практики, ни разу мнѣ не жали.
А довольный Григорьевъ твердилъ, обращаясь то къ тому, то къ другому въ толпѣ:
— Ну, такъ какъ же? Я жъ говорилъ! Вѣдь это не то что… Въ два слова дѣло понять можетъ: не большая мудрость…