Лицо тоталитаризма

вого, да к тому же вера, что все проблемы и беды можно устранить простым устранением собственности. И все же сказанное не означает, что эти, едва зародившиеся, усло­ вные формы рабочего управления и так называемого са­ моуправления не помогли и сейчас не помогают разруше­ нию догматизма, ограничению бюрократического произ­ вола. Они бывают подчас удачным и всегда удобным прикрытием-оправданием не только для партийных бюро­ кратов и демагогов, но и для демократических течений и отдельных демократов в их борьбе против произвола и несправедливости на предприятиях, в отстаивании пусть мифических, а все же демократических воззрений и чая­ ний. Именно поэтому в непрерывной цепочке эти формы могут стать звеном, за которое ухватятся те, кто ставит знак равенства между человеческой свободой, обществен­ ной справедливостью и социализмом.

То же самое в той или иной мере относится ко всем иным формам в современном восточноевропейском ком­ мунизме. Если, конечно, новые люди привнесут в них новые идеи и новые средства.

СРЕДСТВО КАК ЦЕЛЬ

1

Задолго до начала работы над этой главой мне не раз доводилось говорить, что победа моих идей меня не слишком интересует, другое дело — сам ход борьбы, борьба, как таковая. Я помню и знаю, что победа — это всегда насилие и угар страстей, проявление высшей степе­ ни эгоизма, разнузданности, словом, худшего, что екть в человеке. Наблюдательность, опыт и некоторая отстранен­ ность по отношению к нашей победе помогли мне увидеть ее лживую сущность: в моем случае победа стала продол­ жением борьбы, началом поиска новых ее форм. Идеи, лишенные корней, далекие от реальных, земных и духов­ ных потребностей человеческого бытия, — не более чем псевдоидеи. И поскольку длительное насилие над естест­ вом человека невозможно, то борьба нескончаема, ибо победа недостижима, а власти всегда мало. Сегодня я вполне мог бы позволить себе остаток жизни почивать на лаврах как человек, которому не в чем каяться, как мо­

ральный победитель. Но я так и не могу и не хочу. Не знаю, какое из двух «не» здесь преобладает — «не могу» или «не хочу». Совесть ли подсказывает, что уход от идей­ ной и иной борьбы есть предательство и по отношению к себе и по отношению к тем, кто внял моим идеям, кто в трудные дни помог мне выстоять; или я просто не хочу больше участвовать в схватке за власть, славу и «место в истории»? Не исключено, впрочем, что и позиция «человека с совестью» есть скрытое стремление к власти. Ведь мне известно, что борьба за идеи, какими бы гуман­ ными они ни были, — не что иное, как борьба за ту или иную форму господства над людьми. Таким образом, идея, как таковая, всегда есть предпосылка борьбы за власть, зародыш самой власти.

Речь, разумеется,, об идеях общественно-политическо­ го характера. Такого рода идеи неотделимы от порожден­ ной ими деятельности человека, ведь любая идея предпо­ лагает некую деятельность, как правило, созидательную; наши же идеи несвязанная с ними деятельность оставили после себя выжженный пустырь и машину подавления едва родившихся общественных сил и отношений.

Франц Кафка считал, что человеческий род несет на себе проклятие первородной вины и отверженности: не случайны слова, сказанные им, если не ошибаюсь, его другу Максу Броду, когда они наблюдали за рабочей демонстрацией (дело было во времена, когда либералы и эмпирики считали социализм не более чем ребяческой мечтой или безумной авантюрой, а социалисты — «абсо­ лютной истиной» или строем, где процветают всеобщее братство и равенство), так вот, наблюдая за марширую­ щими колоннами, Кафка сказал, что за всем этим он видит будущих вождей — поводырей слепого народа, некие комитеты во главе с некими секретарями, которым будет подчинено и общество в целом, и эта столь вооду­ шевленная и бесстрашная пока толпа. А не менее прони­ цательный и дальновидный Никколо Макиавелли в «Рас­ суждениях...»* о бедствиях политически раздробленной Италии периода Возрождения и ожесточенной борьбе за власть между князьями увидел прообраз трагической судьбы человека в государстве.

’ «Рассуждения...» — имеется в виду произведение Н. Макиа­ велли «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1513 — 1519, русский перевод 1869). — Прим. пер.

Поскольку государство объединяет различные слои населения, антагонистические силы общества с их разно­ направленными стремлениями и идеями, оно не может существовать без власти; а власть устанавливается и удер­ живается только в борьбе, которая ведется как на уровне идей, так и иными пригодными для этих целей средства­ ми. Все прочее — не более чем россказни: тег кто пропо­ ведует политику и государство без власти, в лучшем слу­ чае пребывают в иллюзиях, те же, кто полагает, что может обойтись без политики, представляют одну из ее разно­ видностей. Уже Аристотель видел человека вне полиса (города-государства, общества) только как божеетво или животное; а мы сегодня, хотя в знании о богах ушли не дальше современников Аристотеля; понимаем, что и жи­ вотный мир подчинен законам общности. Отсутствие у большинства современных людей интереса к политике объясняется как характером общественного устройства, так и разделением мира на два лагеря: в многопартийных системах одни полагают, что общественный механизм вполне функционирует и без них, другие, что от их участия в работе прекрасно налаженных партийных машин ничего принципиально не изменится, в однопартийных же госу­ дарственных системах народ политически пассивен про­ сто потому, что там не существует политики в Общечело­ веческом смысле слова, она присутствует только на уро­ вне партийных верхов. Политика есть форма существова­ ния человека внутри своей социальной и национальной общности, и коль скоро в обществе господствуют антаго­ нистические силы, ее не избежать, как, родившись, не избежать смерти. Политическая пассивность, по существу, есть подчинение «высшим силам», в то время как выбор той или иной политики — в конечном счете есть выбор средств, продиктованных теми или иными целями, и вы­ бор кумиров, готовых ими воспользоваться.

-Сейчас, когда я пишу эти строки, на улицах Парижа и Западного Берлина, во множестве университетов в Соеди­ ненных Штатах Америки бушуют молодежные волнения. Это протест против благополучия «потребительского об­ щества» с его похожими друг на друга партиями, стандар­ тизированным производством и пресловутыми свобода­ ми. На улицах Варшавы и Праги недавно протестовали против не знающей сомнения идеологической догмы про­ тектората советского «старшего брата». И хотя причины, вызвавшие эти волнения, и их цели различна у них много

общего: уровень* развития современной науки и техники обусловил появление класса интеллектуалов, определил его независимость и более чем когда-либо повысил его значимость в .обществе. Молодежь всех стран ратует за более современное устройство мира, за более гуманное, лишенное идеологических границ и страха атомной ката­ строфы общество, где нет места ни бедности, ни авторита­ ризму, ни позорной расовой и идеологической дискрими­ нации, ни порождениям «большой» политики вроде войны во Вьетнаме и оккупации Венгрии*

Но в этот только что вспыхнувший огонь молодости уже подбрасывают поленья разнообразные идеологиче­ ские и политические силы, более четко определившиеся на Западе, где они получили или присвоили себе известное имя «новые левые». И это наименование, вызывающее ассоциации весьма сомнительного толка, требует ком­ ментария.

После целого столетия забвения, вслед за возрожде­ нием либерализма, из праха истории воспрянули черные знамена анархии М. А. Бакунина и Л. О. Бланки, затмив красные знамена, ставшие между тем частью современ­ ной официальной парламентской и даже в известной мере церковной декорации. Мятежный дух революции, поро­ ждающий народные волнения, вызывающий брожения в общественной жизни, и на этот раз пробудился в тот самый момент, когда казалось, что он окончательно ус­ мирен возросшим уровнем жизни и укреплением закон­ ности. Но жестокая погоня за выгодой, серая невзрачность материального благополучия наряду с адаптацией запад­ ных коммунистов к парламентской системе и вырожде­ нием восточных коммунистов в «новый класс» вызвали стихийный протест и озлобление в широких кругах моло­ дежи. В рамках движения протеста объединялись как вполне безобидные группы экзистенциалистов, битников и хиппи, противопоставлявших обществу лишь свой нон­ конформистский облик, так и сектантского толка органи­ зации коммунистов и анархистов, делавшие попытки обратить недовольство студентов устаревшими формами обучения и нежеланием властей предержащих признать

* Эти строки написаны до оккупации Чехословакии, и, читая их, следует иметь в виду, что и это насилие, и любое подобное ему вызвано страхом коммунистических режимов перед демо­ кратическим движением. — М. Дж .

усилившуюся значимость интеллектуального труда и ин­ теллигенции в обществе в штурм существующего со­ циального строя.

Радикальная оппозиция (парламентская или внепарла­ ментская) жизненно необходима любому" обществу, по меньшей мере для того, чтобы защитить его от застоя, критиковать действия правительства, корректировать до­ пущенные им ошибки — словом, пробуждать совесть. Поэтому никто из здравомыслящих людей не сможет оспорить тот факт, что «новые левые» поставили свое клеймо на соответствующем историческом моменте, за­ ставив правящие круги очнуться от застойного оцепене­ ния, пошатнули веру в рай электронных машин и раскры­ ли всему миру конформистскую природу утонувшего в привилегиях официального коммунизма.

И этим, очевидно, возможности «новых левых» были исчерпаны. Уже название движения обнаруживает, что самобытность «новых левых» ограничивается их вер­ ностью идеалам той самой революции, которую «преда­ ли» «классические» левые — коммунисты, «новые» не выдвигают своих целей, нет у них и позитивной програм­ мы мер по их достижению. И это вполне понятно, ведь, по сути, движение «новых левых» расколото на множест­ во сект, возникших на руинах веры в мировой комму­ низм, точнее, сформировавшихся на почве разочарова­ ния в коммунизме как в стабильном, бесклассовом об­ ществе, на почве неверия в способность западных комму­ нистических партий адаптироваться к национальным осо­ бенностям различных стран в мирных, нерееолюционных условиях повседневной жизни современного инду­ стриально развитого общества. Оставаясь исключитель­ но на позициях отрицания существующих общественных отношений и институтов власти, «новые левые» устраива­ ли демонстрации протеста, не давая себе труда вырабо­ тать более или менее ясную программу действий или, по крайней мере, создать постоянно действующую органи­ зацию, во главе которой стояло бы руководство, обла­ дающее реальными возможностями. Но, будучи духо­ вными наследниками коммунизма и анархизма, они, естественно, не могли обойтись без идеологии. Поэтому понятно также, что некоторые из этих течений поначалу горячо приняли Герберта Маркузе с его положением об интеграции рабочего класса в современное Индустриаль­ ное общество и его верой в такое общество, которое

создаст свободного, счастливого человека путем высвобо­ ждения его либидо*

Старые прсни на новый лад! «Новые левые» выдают свои имманентные устремления равнодушием, а пброй и нетерпимостью по отношению к так называемым «реви­ зионистским», то есть попросту к демократическим идеям и движениям, внутри коммунистических режимов, причем это распространяете* даже на студенческое движение, которое по наивности отождествляет себя с ними. Мучи­ тельное противостояние свободомыслия системе подав­ ления человеческого духа в восточноевропейских странах отчасти на совести западных «новых левых». Поэтому вполне справедливое восхищение «новыми левыми» не должно никого увлечь настолько, чтобы за их осознанной готовностью к борьбе, за их противоречиями, рождающи­ ми жестокие фракционные склоки, не разглядеть зачатки новых идеологизированных союзов, чтобы за проповед­ нической деятельностью какого-нибудь Дучке, полемиче­ ской изворотливостью, скажем, Тойфеля и смелостью Кон-Бендита проглядеть личину будущих вождей, стремя­ щихся к власти. Нисколько не умаляя ни интеллектуаль­ ных, ни революционных, ни человеческих качеств этих лидеров и возглавляемых ими движений, я лишь хочу напомнить о неизбежной оборотной стороне медали — о склонности к авторитаризму, выборе насильственных средств достижения своих целей, о безнравственности любой идеологии.

Я уже записал все эти соображения, когда 2 июня 1968 года в Белграде прошли студенческие демонстрации, ко­ торые углубили и как бы навели резкость на мое понима­ ние «новых левых». На этот раз демонстрации возникли спонтанно — как ответ на грубость полиции, но недо­ вольство и оппозиционные настроения среди студентов и нонконформистски настроенных профессоров и препода­ вателей наблюдались в этой среде значительно раньше и находили свое отражение в некоторых теоретических жур­ налах. Движение вскоре перекинулось и на другие универ­ ситеты, охватив самые широкие слои студенческой мо­ лодежи и среди них значительную часть коммунистов.

* Либидо (влечение, желание, страсть, стремление) — одно из основных понятий психоанализа 3. Фрейда, означающее энергию сексуальных влечений, основную форму гипотетической психиче­ ской, в том числе и творческой энергии. — М. Дж.

Настроения и взгляды студенческой массы, многих препо­ давателей и профессоров имели демократический, социа­ листический характер. Эгалитарные, пуританские лозунги

иплакаты с портретом Эрнесто Че Гевары.скорее были вызваны стремлением придать движению легальную фор­ му, нежели отражали суть дела. Так или иначе этому движению удалось нарушить застойное течение жизни, тем более что режим выдвигал практически те же лозунги

иобещал выполнение экономических требований студен­ тов. Однако без постоянного руководства и организацион­ ного ядра, без четкой и широкой демократической про­ граммы, в отрыве от потребностей рабочих, куда больше озабоченных низкими тарифными ставками, чем своей «исторической ролью», движение угасло. При этом ни студенты, ни радикально настроенные преподаватели и профессора не выказали признаков заметного разочаро­ вания: впервые в современной Югославии имел место организованный массовый политический протест, что са­ мо по себе укрепило уверенность в возможности борьбы за свободу мысли, за более свободное и справедливое общество.

Осознание этой истины очень важно для каждого мыс­ лящего человека, каждого борца за идею, демократа и гуманиста как на Западе, так и на Востоке, ибо не позво­ ляет забывать, с одной стороны, о довольно мрачной реальности политической борьбы, а с другой — о ее творческих созидательных «совершенных» идеях и «конеч­ ных» идеалах. Более того, любая идея, требующая своего осуществления, неизбежно попадает в мутный поток жи­ зни, и результат ее воплощения тем отвратительнее, чем более ее творцы настаивают на ее чистоте; а последствия тем плачевнее, чем сильнее вожди того или иного движе­ ния отождествляют судьбу идеи со своей личной судь­ бой — своими желаниями, амбициями, образом жизни, своим, как они его понимают, «историческим» долгом. Становясь поборником идеи, человек не перестает быть самим собой, то есть существом, полностью зависящим от своих человеческих качеств: истории известно мно­ жество случаев, когда революционеры, или политики те­ ряли чувство меры, когда на карту ставились их личные амбиции; и, напротив, крайне редки случаи, когда тот или иной политик действовал бы лишь в соответствии с по­ требностями идеи. Понимание этого никого не спасает от ошибок и никого ничему не может научить: то, что не

способно к жизни, ни при каких условиях не будет су­ ществовать, а тот, кто не стремится знать, знать не будет. Я надеюсь лишь, что оно поможет борцам за свободу и людям идеи стать более критичными по отношению к собственным человеческим качествам, бдительнее отно­ ситься к тем искушениям, которые неизменно несет с собой власть; руководствоваться законом, а не собствен­ ными пристрастиями; блюсти интересы людей, а не чисто­ ту идеи; больше радеть о человеческих нуждах, чем о собственном бессмертии. Революционеры, которые всего этого не осознают, рискуют стать жертвой собственных идеалов или игрушкой в руках вождей, а государственные деятели, которые не отдают себе отчета в том, что, обретя власть, они предают собственные идеи уже одним тем, что пользуются для их достижения всеми возможными, то есть далеко не идеальными средствами, легко впадают в самый неприглядный «голый» деспотизм.

Поэтому я, в глубине души столь же страстно жажду­ щий власти, всем сердцем надеюсь, что сия чаша меня минует и мне удастся сохранить выстраданные идеи в их первозданной чистоте. В таком вот состоянии раздвоен­ ности я живу, думаю, продолжаю бороться. И трудности, как ни странно, не только не обостряют сомнения в пра­ вильности выбранного пути, но ослабляют их, ибо спо­ собствуют воссоединению идеи и образа жизни в идеюдело... Я вполне ясно предвижу, что в том государствен­ ном устройстве, за которое я веду борьбу, личных свобод было бы неизмеримо больше, чем сегодня; я также отдаю себе отчет в том, что наряду с этим там станут процветать ложь, эгоизм и коррупция, поэтому, хотя и не приходится завидовать тому, кто после Тито возьмет на себя руко­ водство страной, такой далекой от единства, экономиче­ ски запущенной, подвергающейся нападкам советского империализма, все эти недостатки и трудности вынужда­ ют меня постоянно сообразовываться с возможностью будущей власти, ибо это средство осуществления моих идей, исполнения моего долга и, наконец, путь к славе. Так человек, достигший внутренней свободы в мыслях, взявшись за осуществление своих идей, неизбежно стано­ вится их рабом.

И чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что эти мои рассуждения есть не что иное, как завуалированный, изощренный способ скрыть неидеальные побуждения, я откровенно признаюсь, что процесс становления моих

идей (я имею в виду лишь публикации и заявления) проходил не самым «идеальным» и «чистым» образом. Эта исповедь ценна по меньшей мере потому, что явля­ ется своего рода документальным свидетельством о людях и времени — о мучительном, трагическом разрыве коммунистов с догмой и их отходе от власти. И поскольку многим, видимо, непонятны, хотя и памятны мои прежние «покаяния» и «непоследовательность», я считаю своим долгом объясниться.

В конце 1953 года я уже предвидел свое падение с высот власти и тот мучительный путь, который меня ждет. Догадывался я и о конкретных формах, которые примет кампания против меня, ибо не раз участвовал в принятии решений относительно коммунистов, которые «отошли» от партии, их судьбы были мне хорошо известны. Это предвидение последствий в какой-то степени помогло мне пережить уготованную расправу, однако реальные испытания оказались намного страшнее и мучительнее, чем я предполагал. В январе 1954 года был назначен III пленум Центрального комитета Союза коммунистов Югославии. В повестке дня стоял вопрос о моем «реви­ зионизме». Этот пленум был практически единственным судом в настоящем смысле этого слова, совершенным надо мной, ибо все последующие так называемые судеб­ ные заседания напоминали пародию на суд. Они, конечно, были далеки от тех мрачных зрелищ, которые инспириро­ вал Сталин сначала в СССР, а позднее и в Восточной Европе, но преследовали ту же цель — избавление от неугодных и соперников, уничтожение даже мысли о со­ противлении, абсолютное подавление и без того парализо­ ванной страхом партийной элиты. Впрочем, с точки зрения закона, вместо которого в этом случае действовал негласно принятый в партии порядок, ни сам пленум, ни дело, кото­ рое обсуждалось, ни поведение Тито и остальных участни­ ков действа, обеспечивающих «большинство» и «единство» в Центральном комитете, были неправомерны.

На пленуме был осужден ревизионизм. Тот са^ый ревизионизм, который возник в Югославии как, с одной стороны, противовес идеологической уравниловке нацио­ нальных компартий (в данном случае СКЮ и КПСС с ее «ленинизмом»), способствующей появлению и процве­ танию в СКЮ просоветской «пятой колонны»; а с дру­ гой стороны, как противовес сталинскому «идейному единству партии», которое на деле скрывало единоличную

узурпацию власти в партии и государстве. Подчеркива­ лось также, что, перешагнув границы идейной борьбы Тито со Сталиным, ревизионизм начал критиковать со­ зданное Тито «монолитное единство партии», считая его разновидностью марксистско-ленинского идеологическо­ го прессинга. И в мире, и в самой Югославии пленум был воспринят как проявление стагнации, отход от курса на демократизацию партии, а значит, и всей страны. В моей же памяти и в моей жизни он сохранился ощущением пережитого насилия и величайшего непереносимого стыда.

Таким этот пленум был, и именно так я его расценивал, начиная с того дня, на который он был назначен.

До тех пор я не был и не хотел находиться в каком бы то ни было сговоре против существующей в стране власти, я не совершил нй единого поступка, направленного про­ тив партии, государства, против моих товарищей; я всего лишь решился (просто не мог поступить иначе) высказать свои соображения о состоянии нашего общества и его улучшении. Более того, я сам принадлежал тогда этой партии и этой власти, испытывал уважение к Тито как к незаурядной личности и руководителю, несмотря на его тяготение к неограниченной власти, к которому я никогда не мог приспособиться, и разницу во взглядах, которая всегда была очевидна.

Задолго до того, как пленум вынес официальное реше­ ние, меня окружили свинцовой стеной бойкота, и в конце заседания дело все же дошло до того, что я частично раскаялся в содеянном. Пришлось и мне, вопреки убежде­ ниям и внутренней готовности к худшему, заплатить дань как догме, которой когда-то я присягнул на верность, так и движению, которое предъявило свой счет за без остатка отданные ему силы, способности, наконец, жизнь.

Почему это произошло?

С того момента, когда в секретариате партии был дан ход моему делу, затем назначен пленум Центрального комитета, и до начала заседания 16 января 1954 года прошло дней пятнадцать, и ни одной ночью мне не удава­ лось поспать более часа. Я был на грани нервного истоще­ ния, внутренне опустошен, но не терял хладнокровия. Меня с изумлением разглядывали на улице, будто вернув­ шегося с того света; это испуганно-изумленное выраже­ ние лица я потом часто встречал. Впервые я хорошо спал ночью после первого дня заседания пленума, накануне