Добролюбов Н.А.. Письма

Куда уехала,-- никто не мог мне сказать, но я думаю, что -- тотчас по получении Вашего уведомления -- она бросилась в СПб. Как-то Вы встретились?

То-то, Николай Алексеевич,-- много Вы на себя напускаете лишнего! Что это за отчаяние в себе, что за жалобы на свою неспособность появились у Вас? Вы считаете себя отжившим, погибшим! Да помилуйте, на что это похоже? Вы в сорок лет еще сохранили настолько свежести чувства, что серьезно увлекаетесь встречного девушкой, вы разыгрываете любовные драмы, мучитесь ими сами и мучите других, привлекаете, с одной стороны, пламенную и чистую любовь, с другой -- горькую ревность,-- и все это принимаете к сердцу так сильно, как я никогда не принимал даже своих преступлений, совершенных подло и глупо. С чего же Вы берете, что Вы отжили? Что же после этого я должен думать о себе? Знаете ли, какие странные сближения делал я, читая Ваше письмо. Я сидел за чаем и читал в газете о подвигах Гарибальди, именно о том, какой отпор дал он Сардинскому, когда тот вздумал его останавливать. В это время принесли мне письмо Ваше; я, разумеется, газету бросил и стал его читать. И подумал я: вот человек,-- темперамент у него горячий, храбрости довольно, воля твердая, умом не обижен, здоровье от природы богатырское, и всю жизнь томится желанием какого-то дела, честного, хорошего дела. Только бы и быть ему Гарибальди в своем месте. А он вон что толкует: карты-спасительницы нет, говорит, летом, оттого я и умираю. А на дело, говорит, неспособен, потому что стар. Да, помнится, Гарибальди в 48 году был тех же лет, а вон еще он какие штуки выделывает, спустя 12 лет. У того, правда, идея, желание сильное; а мы даже и пожелать-то уж хорошенько не можем. Однако же надо сознаться, что сердечный жар-то в нас не угас: судьба девочки нас очень трогает, да и сознание своего безделья тревожит. Отчего же это мы так положительно уверяем, что ни на какое путное дело неспособны? Не отговорка ли лености, не туману ли напускаем мы сами на себя?

Вы, разумеется, ссылаетесь на то, что рано стали жить и жечь свои силы. Да ведь их еще все-таки довольно осталось. А что Вы жить-то рано стали, так это именно потому, я думаю, что сил было много, что рвались они наружу, кровь кипела. Вот у меня мало крови, жидка она, так и не жил я и не хотел настоящим образом жить. Что ж из того, что мои силы не тратились? Я и денег много не тратил, а все-таки у меня их мало. Вы растратили много сил и сокрушаетесь, точно миллионер, который потерял 900 т. и затем считает себя уже нищим! Да знаете ли, что если б я, в мои 24 года, имел Ваш жар, Вашу решимость и отвагу, да Вашу крепость, я бы гораздо с большей уверенностью судил не только о своей собственной будущности, но и о судьбе хоть бы целого русского государства. Вот как!

А что дела-то нет -- "да нужно прежде дело дать" -- это ведь пустая отговорка, как Вы сами знаете. Есть Вам дело, есть и применение ему, и успех есть, разумеется, не такой, как для повестей Тургенева, например; да ведь и Вы же далеко не Тургенев, которому каждую зиму надо справить сезончик литературный. Вы знаете, что серьезное дело работается не вдруг и не сразу дается, но зато оно остается надолго, распространяется широко, делается прочным достоянием наций. Посмотрите-ка на современное движение в Европе: и оно ведь идет тихо,; а идет несомненно. Что же мы-то, неужели должны оставаться чуждыми зрителями? Вздор, ведь и мы в Европе, да еще какой важный вопрос теперь у нас решается, как много нам шансов стать серьезно наряду с Европой...

И в это время-то Вы, любимейший русский поэт, представитель добрых начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором теперь есть жизнь и сила. Вы так

легкомысленно отказываетесь от серьезной деятельности! Да ведь это злостное банкротство -- иначе я не умею назвать Ваших претензий на карты, которые будто бы спасают Вас. Бросьте, Некрасов, право -- бросьте. А то хотя другого-то не бросайте: поверьте, прок будет. Цензура ничему не помешает, да и. никто не в состоянии помешать делу таланта и мысли. А мысль у нас должна же прийти и к делу, и нет ни малейшего сомнения, что, несмотря ни на. что, мы увидим, как она придет.

Я пишу Вам это без злости, а в спокойной уверенности. Не думаю, чтоб на Вас подействовали мои слова (по крайней мере на меня ничьи слова никогда не действовали прямо) относительно перемены образа Ваших занятий; но, может, они наведут Вас на ту мысль, что Ваши вечные сомнения и вопросы: к чему? да -- стоит ли? и т. п. не совсем законны. Вы мне прежде говорили, да и теперь пишете, что все перемалывается, одна пошлость торжествует и что с этим надо соображать жизнь. Вы в некоторой части своей жизни были верны этой логике; что же вышло? Хорошо? Довольны Вы? Опять мне суется в голову Гарибальди: вот человек, не уступивший пошлости, а сохранивший свято свою идею; зато любо читать каждую строчку, адресованную им к солдатам, к своим друзьям, к королю: везде такое спокойствие, такая уверенность, такой светлый тон... Очевидно, этот человек должен чувствовать,-- что он не загубил свою жизнь, и должен быть счастливее нас с Вами, при всех испытаниях, какие потерпел. А между тем я Вам говорю не шутя,-- я не вижу, чтобы Ваша натура была слабее его. Обстоятельства были другие, но теперь, сознав их, Вы уже можете над ними господствовать...

Вы, впрочем, сами знаете все это, но не хотите - себя поставить на Ноги, чтобы дело делать. А не хотите -- стало быть, есть тому причина: может, и в самом деле неспособны к настоящей, человеческой работе, в качестве русского барича, на которого, впрочем, сами же Вы не желаете походить. Черт знает -- думаю-думаю о Вас и голову теряю. Кажется, все задатки величия среди треволнений; а между тем величия-то и нет как нет, хотя, если посмотреть издали, так и треволнения-то были еще не особенно страшны.

Впрочем, каждому свой чирей страшен,-- об этом что говорить? Я только напираю на то, что еще в 40 лет не имеет права считать себя отжившим и неспособным тот, кто еще в эти годы умеет влюбляться и мечтать о сердечном обновлении.

Не умею Вам и сказать, как бы я рад был за Вас и за себя, если бы Вы за границу приехали. Только как же "Сов-к"-то? Он мне тоже близок и дорог. Как Вы с ним хотите распорядиться? В июле Вы уж и повести никакой не поместили; Карновичем отделались. Что это за чепуху написал он о Гарибальди!!2 Надо же было, чтоб ему попались самые дикие и бессмысленные книжонки по этой части. Ведь 9/10 того, что он пишет, вовсе не бывало. Уж лучше бы он взял просто мемуары Дюма3 да и передул бы их все целиком. Тот хоть и врет, но несколько связнее. Внутр. обозрение, кажется, ухнуло?4 Не забудьте Славутинского: он ведь должен "Сов-ку" много; за "Беглянку" он просил 75 р. с листа,--забыл я, кажется, сообщить Вам это. Коли стоит и коли внутр. обозрения он не будет писать, так возьмите уж повесть за эти деньги. Да разыщите Грыцька статью о "Рус. Правде"5; за нее тоже деньги заплачены. А Федорова комедия?6 Тоже ведь заплачена. Все деньги и деньги... И мне Вы тоже деньги предлагаете, сверх того, что я забрал. Я не прочь, ежели только Вам удобно мне отделить что-нибудь сверх платы за статьи. Только что Вы за счет такой взяли -- 6000? Я не понимаю основания этой мерки. По-моему, надо считать все-таки за статьи, почем с листа, а к этому прибавить тот процент, который, по-

Вашему, можно назначить. Тогда разделение будет вернее: 1, между мною и Чернышевским, 2, между нынешним годом, в котором я почти ничего не делал, и следующими, в которые я надеюсь делать гораздо больше. Впрочем, как у Вас с Чернышевским выйдет, так и сделайте.

Цензура к "С-ку" нехороша, и это на денежную часть может иметь большое влияние. Впрочем, только бы не запретили, а подписка, вероятно, будет не хуже прошлогодней, даже лучше.

Мне покамест денег не нужно: но по петерб. квартире и разным расходам нужно будет, и я уже просил, через Чернышевекого, Ипполита Александровича 7, чтобы он выдавал. Да еще написал я, что в случае выхода замуж сестры моей, от меня может она получить, если будет нужно для жениха, до 1000 р. Исполнение этого обещания тоже зависит от Вас: переговорите на этот счет с Василием Ивановичем8.

Да, кстати, возьмитесь серьезно за моего дядю и устройте его. Я Вас сильно не просил о нем с самого начала, потому что не знал его, а навязывать Вам его, как своего дядю, не хотел. Но теперь я узнал его, проживши с ним год, и уже просто рекомендую его Вам, как человека умного, деятельного и в высшей степени честного. Он может е успехом подвизаться в частной службе, особенно где нужны разнообразные хлопоты и беготня. Напр., он бы отлично мог вести дела вроде конторско-журнальных и вообще в коммерческих и акционерных обществах был бы очень полезен. В службе казенной он мог бы идти только при самостоятельной работе и беспристрастном внимании,-- что отыскать, конечно, очень трудно. Место же, на котором он теперь, ни к черту для него не годится. Я уверен, что с доброю волею и хлопотами Вы можете для него нечто сделать. А устроивши его, Вы сделали бы хорошее дело и обязали бы меня не меньше, чем лишними деньгами, которые мне предоставляете.

Я теперь купаюсь в море: хорошо очень. До 1-го сентября стар. стиля я пробуду: Dieppe, Rue Ancienne Poissonnerie, No 15. Потом с неделю пишите в Париж, ежели случится: Hotel S-te Marie, Rue Rivoli, No 83. А затем Vevey, в Швейцарию, poste restante.

Видел я дважды Случевского 9: такой же. Сераковского 10 встретил в Париже: побывал в Англии, толкует о Брайте 11 и произносит франц. слова на английский лад. Он поймал нас с Обручевым 12 в мобиле. А Обручев стал еще лучше, или по крайней мере я узнал его теперь лучше, чем прежде.

Поклонитесь от меня Авдотье Яковлевне, если она приехала, и скажите, что я жалею, что не видел ее.

Ваш Н. Добролюбов

Перестаньте, пожалуйста, напускать на себя хандру: от нее Вы и больны-то

больше делаетесь...

С. Т. СЛАВУТИНСКОМУ

22 февраля 1860. СПб.

Добрейший Степан Тимофеевич, Вы совершенно напрасно расстраиваетесь тем, что следует считать "отрадным

явлением". Что мальчик удавился1 -- это, по-моему, очень хорошо; скверно то, что другие не давятся: значит эта болотная ядовитая атмосфера пришлась как раз по их легким, и они в ней благоденствуют как рыба в воде. Вот что скверно. А то -- удавился! Велика важность! Неужели Вас это изумило и озадачило? Неужели Вы предполагали, что наши гимназии не способны привести к удавлению человека мало-мальски привыкшего к другой атмосфере, нежели в какой мы все возросли и воспитались? И неужели Вы жалеете этого болгара, предполагая, что он мог ждать себе какого-нибудь добра в земле русской? Нужно было пожалеть его, нужно было волноваться и возмущаться в то время, когда он ступил на русскую почву, когда он поступил в гимназию. А теперь надо радоваться! И я искренно радуюсь за него и проклинаю свое малодушие, что не могу последовать его примеру.

Назначение Панина2, ссылка Унковского и Европеуса3, пожалование во что-то виленского Бибикова4, полицейские разбои в Харькове и Киеве 5, беззаконный обыск и домашний арест у профессора Павлова в Петербурге 6, благонамеренные тенденции барона Медема7 - вот новости, которые теперь всех занимают здесь не менее, чем Молинари -- Москву8. Харьковскую историю, о которой донесено в виде бунта, Вы, вероятно, знаете... Может быть слышали уже и о том, что по какой-то связи с нею вдруг пришли обыскивать П. В. Павлова, якобы соучастника мятежников. И общество молчит; несколько яростных юношей кричали было об адресе государю по этому случаю; над ними все смеются.

Барон Медем изволил показать либерализм: одному цензору выговор ласковый дал за то, что тот вымарал в одной статье слово вольный в фразе: вольный казак. К сожалению, мне Не хотели сказать имя этого цензора; но я подозреваю, что 2/3 из теперешних цензоров способны сделать такую помарку. Можете судить, как обуял их дух страха и холопства и как быстро может совершиться переход к елагинским временам9. Медем обратил внимание на "С-к" как на журнал "опасный", и перевел его от Бекетова к другому цензору, какому-то Рахманину 10. Определен, говорят, по рекомендации Панина. А уж и Бекетов-то в последнее время был хорош! У меня в прошлом месяце запретили статью о духовенстве 11 и пощипали статью о Пирогове 12. В нынешнем Бекетов вымарал полтора листа, целую половину из статьи о новой повести Тургенева 13; я, разумеется, статью должен был бросить. А он пренахально спрашивает: отчего же я не хотел печатать свою статью!

О Ваших рассказах тоже написал я статью 14, которой фон не лишен был гвоздиков: вот мол человек, не сочиняющий приторных дифирамбов и эклог насчет русских мужичков, не умеет мол он этого, потому -- не художник, как Григорович с Писемским и т. д. А в русской мол жизни у него попадаются такие задатки, каких "образованному" обществу и во сне не снилось. Отчего мол это? Не оттого ли, что он сознал, да и пришла пора сознать, что народ не игрушка, что ему деятельная роль уже выпала в нашем царстве и пр. Все это было обставлено, конечно, литературным элементом, и все это выщипано... и остался один только этот литературный элемент или лучше сказать -- черт знает что осталось... Просто смотреть гадко...

Но делать нечего: не съеживаться же от первых неудач. Подержимся еще. На следующую книжку пишу о "Грозе", о "Горькой судьбине" и о "Legende des siecles"15. Пусть запрещают, коли хотят. Я удвою свои труды и вдвое сокращу расходы, но писать буду продолжать в прежнем духе и по возможности не стану печатать статей с искажениями.

22 февр. Ваш Н. Добролюбов

Начало марта 1860, СПб.

Почтеннейший Степан Тимофеевич, обозрение я получил только вчера и тотчас же пробежал его и вторую половину отправил в типографию, с утра ждавшую оригинала. Но относительно некоторых мест первой половины, особенно начала, я намерен вступить с Вами в диспут и тем смелее, что Вы сами изъявляете недовольство началом и просите поправить. Поправлять тут нечего; но первые вступительные страницы я, если бы Вы позволили, решительно оставил бы, заменив их вступлением от редакции, более согласным с ее постоянными воззрениями. Помилуйте, мы вот уже третий год из кожи лезем, чтоб не дать заснуть обществу под гул похвал, расточаемых ему Громекой и К® 1; мы всеми способами смеемся над "нашим великим временем, когда", над "исполинскими шагами", над бумажным ходом современного прогресса, имеющим гораздо меньший кредит, Чем наши бумажные деньги. И вдруг Вы начинаете гладить современное общество по головке, оправдывать его переходным временем (да ведь других времен, кроме переходных, и не бывает, если уж на то пошло), видеть в нем какое-то сознательное и твердое следование к какой-то цели!.. Я не узнал Вас в этой характеристике общества. Я привык находить в Вас строгий и печально-недоверчивый взгляд на всякого рода надежды ж обещания. А тут у Вас такой розовый колорит всему придан, таким блаженством неведения все дышит, точно будто бы Вы в самом. деле верите, что в пять лет (даже меньше: Вы сравниваете нынешний год с прошедшим) с нами чудо случилось, что мы поднялись, точно сказочный Илья Муромец... Точно будто в самом деле верите Вы, что мужикам лучше жить будет, как только редакционная комиссия кончит свои занятия, и что простота делопроизводства водворится всюду, как только выгонят за штат тысячи несчастных мелких чиновников (Вы знаете, что крупных не выгонят)... Нет, Степан Тимофеевич, умоляю Вас, оставьте эти радужные вещи для слепца Каткова, новобрачного Феоктистова2, добросердечного (в деле ума) Леонтьева3 и проч. Пусть эти восторги современным движением явятся лучше в диссертации Ра-чинского4 о движении высших растений, нежели в обозрении "Современника". У нас другая задача, другая идея. Мы знаем (и Вы тоже), что современная путаница не может быть разрешена иначе, как самобытным воздействием народной жизни. Чтобы возбудить это воздействие хоть в той части общества, какая доступна нашему влиянию, мы должны действовать не усыпляющим, а совсем противным образом. Нам следует группировать факты русской жизни, требующие поправок и улучшений, надо вызывать читателей на внимание к тому, что их окружает, надо колоть глаза всякими мерзостями, преследовать, мучить, не давать отдыху -- до того, чтобы противно стало читателю все это богатство грязи и чтобы он, задетый наконец за живое, вскочил с азартом и вымолвил: "да что же, дескать, это наконец за каторга! Лучше уж пропадай моя душенька, а жить в этом омуте не хочу больше". Вот чего надобно добиться и вот

чем объясняется и тон критик моих и политические статьи "Современника" и "Свисток"... И при этом-то станем мы лелеять публику уверениями, что все хорошо и прекрасно, когда, сами знаете, что все скверно (сами это Вы писали мне в последнем письме), да будем петь Жуковского:

Било девять! В добрый час Спите: бог не спит за вас...5

Нет, этого Вы сами не хотите, а между тем начало Вашего обозрения так и просит себе в эпиграф эти стихи...

Не обидьтесь, пожалуйста резкостью моих слов и не примите их за что-нибудь журнальное: я пишу Вам сгоряча, только что просмотрев еще раз начало обозрения и не говоривши о нем ни с кем ни слова. В письме моем -- мое крепкое, хотя и горькое убеждение, которое дорого мне, как плод всего, чему я учился, что я видел и делал, дорого, как ключ для всей моей дальнейшей жизни. Надеюсь, что Вы уважите это убеждение, которое, впрочем, не очень далеко и от Ваших.

Я жду от Вас скорого ответа. Напишите, согласны ли Вы не печатать первых страниц обозрения и видеть перед ним несколько замечаний от редакции, после которых будет, конечно,-- тире.-- Потом, о двух пунктах: о Ростовцеве6 Ваши строки не пропустят; позвольте заменить их другими, даже с выпискою из "Нашего времени" 7. Далее о заштатных чиновниках Ваш отзыв жестокосердно тяжел; позвольте или совершенно исключить, или переменить его... Вот и все. Напишите поскорее. Книжка наша с новым цензором не поспеет ранее, как к 20-му. Обозрение будет напечатано в конце; значит, Ваш ответ, если поторопитесь, придет еще вовремя.

Ваш Н. Добролюбов

P. S. Забыл: скажите: в каком No "Одесск. вестн." рассказ о задержанном поверенном и извозчике 8. Это надо для цензуры.

У Вас в руках статейка моя о Тургеневе9. Пожалуйста, не распространяйте ее, чтобы шуму не было. Я ее переделал и представил опять в цензуру; благодаря тому, что у нас цензор теперь другой, она пропущена. Впрочем, вторая половина получила совсем другой характер, немножко напоминающий начало Вашего обозрения. Что делать...

В. В. ЛАВРСКОМУ

3 августа 1856 СПб.

Валериан Викторович!

Ярешаюсь вспомнить давно забытое время наших радушных, товарищеских бесед

ипоправить вину долгого молчания. Я, конечно, не прав, что столько времени не писал к Вам, но все-таки я имею сильное оправдание. Со мной, после нашего последнего свидания1, случилось много такого, что совершенно отвлекло мое внимание от дружеской переписки. Вспомните наш последний разговор, в котором я, по какой-то странной, вечно неудовлетворяемой жажде деятельности, желал поскорее "вступить в жизнь", тогда как Вы изъявляли свое отвращение от этого

скорого вступления... На другой день после этого разговора мое желание было исполнено самым ужасным, самым непредвиденным образом... На моих руках были дом и сироты2... И что же -- этот горький опыт не заставил меня раскаяться в своем желании. Тяжело, непривычно было сначала, долго было горько, и теперь еще все грустно, и теперь еще мне новые радости мысли и воли не могут заменить радостных воспоминаний детства, как той душе, у Лермонтова, которой

Песен небес заменить не могли Скучные песни земли.

Но мне жаль моего мирного детства только уже так, как Шиллеру -- богов Греции, как поэтам -- золотого века. Я нашел в себе силы помириться с своей личною участью: наслаждения труда заменили мне былые наслаждения лени, приобретения мысли -- увлечения сердца, любовь человеческая -- любовь родственную... Не знаю, не покажется ли Вам, что "говорю я хитро, непонятно"3; может быть, мои простые слова противоречат Вашей метафизической фразеологии. Но прошу Вас вспомните, что ведь я в православной философии не пошел дальше того, что имел неудовольствие выслушать у Андрея Егоровича4; а во всем, что я читал после -- находил диаметральную противуположность, с учением его и, вероятно, всех других академических философов; поэтому оставьте в покое мою терминологию и поймите слова мои просто, без высших претензий и взглядов. Надеюсь, впрочем, что Вы так не делаете, потому что и Вы, вероятно, изменились в течение этих двух лет... Как бы хотел я взглянуть на некоторых из своих товарищей и поговорить с ними!.. Что-то стало из этих мирных овечек Христова стада? Во что-то превратились эти отверженные козлища? Что-то и с Вами сделала Казанская академия, в которой на Вас тоже, вероятно, надели цепи, только не золотые, конечно, о каких Вы писали мне по поводу моего вступления в институт (мне, право, жаль, что у меня такая длинная память). Утвердились ли Вы еще более в добродетели, прониклись ли насквозь священным девизом православия, самодержавия и народности, напитали ли душу свою вдоволь благоговейными размышлениями о том, от отца ли, или от сына исходит дух святой, на опресноках или на квасном хлебе нужно служить обедню, в холодной или теплой воде нужно крестить детей, и т. под. душеспасительными и важными для блага мира соображениями? Дремлете ли Вы мирно под сению все примиряющей веры или тлетворное дыхание буйного Запада проникло и в казанское убежище православия и, миновав стоглазых аргусов, в виде "Правосл. собеседника)" 5 и пр., нарушило спокойный, безгрезный сон Ваш?.. Душевно жалею, если так, но утешаюсь надеждою, что Вы крепки в своих верованиях, что Ваша голова издавна заперта наглухо для пагубных убеждений и Вас не совратит с Вашего пути ни Штраус, ни Бруно Бауэр, ни сам Фейербах, не говоря уже о каком-нибудь Герцене или Белинском.. Только в этой уверенности, предполагая в Вас всегдашнюю христиански смиренную готовность к прощению ближнего, я решился Вам написать эти строки.

Что касается до меня, то я доволен своею новою жизнью -- без надежд, без мечтаний, без обольщений, но зато и без малодушного страха, без противоречий естественных внушений с сверхъестеств. запрещениями. Я живу и работаю для себя, в надежде, что мои труды могут пригодиться и другим. В продолжение двух лет я все воевал с старыми врагами, внутренними и внешними. Вышел я на бой без

заносчивости, но и без трусости -- гордо и спокойно. Взглянул я прямо в лицо этой загадочной жизни и увидел, что она совсем не то, о чем твердили о. Паисий и преосвященный Иеремия 6. Нужно было идти против прежних понятий и против тех, кто внушил их. Я пошел, сначала робко, осторожно, потом смелее, и наконец пред моим холодным упорством склонились и пылкие мечты, и горячие враги мои. Теперь я покоюсь на своих лаврах, зная, что не в чем мне упрекнуть себя, зная, что не упрекнут меня ни в чем и те, которых мнением и любовью дорожу я. Говорят, что мой путь -- смелой правды -- приведет меня когда-нибудь к погибели. Это очень может быть; но я сумею погибнуть недаром. След., и в самой последней крайности будет со мной мое всегдашнее, неотъемлемое утешение -- что я трудился и жил не без пользы...

Впрочем, это еще очень далекая история. А теперь я хочу на некоторое время возвратить себе память минувшего и надеюсь, что Вы не откажетесь помочь мне в этом своим письмом. Бывало, я любил беседы с Вами, несмотря на то, что мы часто кололи друг друга; и мне даже, может быть, доставалось более. Неужели теперь отвернемся мы друг от друга, только потому, что наши дороги разошлись немножко? По крайней мере я совсем не хотел бы этого. Надеюсь, что и Вы тоже. Пишите же ко мне, В. В., о Вашей жизни; учении, успехах, об академии, ее дух. устройстве и пр., о наших товарищах, о которых ничего не знаю вот уже три года. Я бы сам написал к В. И. Соколову)7, да не знаю куда адресовать письмо. В академию -- боюсь писать: там вы, вероятно, все так заняты, что некогда и прочитать будет моего письма, не только отвечать на него. Вот и к Вам я нарочно выбрал каникулярное время, когда Вы не подавлены тяжестью возвышенных размышлений и имеете свободные минуты для того, чтобы уделить время семинарским воспоминаниям, которых Вы (почему знать?), может быть, и стыдитесь. Но мне приятно думать, что Вы не стыдитесь меня, как человека, тоже в свое время стыдившегося семинарии и только недавно понявшего истинное ее значение -- конечно отрицательное. Во всяком случае я жду от Вас письма, жду с нетерпением.

Н. Добролюбов

И. И. СРЕЗНЕВСКОМУ

6 июля 1857. Нижний Новгород

Я не сомневаюсь, что Вы извините, Измаил Иванович, мое внезапное отправление из Петербурга и неисполнение обещания быть у Вас перед отъездом 1. Вы так хорошо меня знаете, что не припишите этого обстоятельства какому-нибудь низкому чувству неблагодарности, равно как не увидите в этом коловратности моего характера, неуважительности к старшим и тому подобных милых вещей. Дело, разумеется, было просто. Я до самого дня акта нашего (21 июня) не знал еще хорошенько, когда я поеду. В этот день я был у Чернышевского, и там Пыпин пригласил меня ехать вместе с ним на другой день. Товарищество это было для меня, как можете вообразить, очень приятно, и я согласился. Ездил я по городу целый вечер и целое утро, закупая кое-что -- начиная с чемодана и оканчивая булкой на дорогу,-- и едва успел поспеть к двум часам на чугунку. Пыпин уже ждал меня. Мы скромно поместились в вагоне III класса и помчались до Твери. Поэтому я в, Петербурге решительно ни с кем не успел проститься, ни даже с Иваном

Ивановичем Давыдовым, моим благодетелем, незабвенным до конца дней моих. Все, что успел я сделать,-- состояло в том, что я препоручил Златовратскому диссертацию Чичерина2, которою Вы одолжили меня. Надеюсь, что она Вам доставлена в целости. Чувствую, что это с моей стороны невежливо, но возлагаю все свое упование на Вашу снисходительность ко мне, которой столько доказательств видел я, особенно в течение последнего года.

Наши странствования были довольно занимательны для нас и разнообразны. Приключения наши начались в Твери тем, что в гостинице подали нам зеленую телятину (трактирщик уверял, что это потому, что теленок был молодой, и Пыпин нашел подтверждение слов его в русской поговорке: молодо-зелено). Затем от Твери до Рыбинска мы несколько раз стояли на мели и были тащимы волоком по берегу, в то время как пароход наш "Русалка" гордо и непоколебимо, как некая пирамида, стоял на песчаном дне "Волги реченьки глубокой" 3, Немного далее случилось кораблекрушение: пароход прорезало камнем, сделалась течь, и нужно было откачивать воду. Когда рабочие парохода очень утомились, за дело это принялись некоторые из пассажиров. Мы с Александр. Николаевичем, как люди, любящие соваться в чужие дела, отличились при сей оказии примерным усердием. Я даже выказал некоторое самопожертвование, потому что, принявшись качать воду,-- по своей природной ловкости и благоприобретенной слепоте, зацепился за что-то полою казенной шинели своей и великолепно разорвал ее. "Тако да растерзан будет Главный педагогический институт в нынешнем его состоянии", воскликнул я, воздевши очи к небу, и, полный возвышенных мыслей, гордо щеголял в своем рубище до самого Нижнего. Между Ярославлем и Костромой подверглись мы ярости стихий и выдержали порядочную грозу, каких в Петербурге нельзя видеть и слышать ни за какие деньги, даже в балагане у Гверры или Лежара, который так пугал меня, мирного христианина, на святой неделе своими пушками. Гроза эта с страшным ливнем, промочившим нас до нитки (полные высших взглядов, мы поместились на палубе, без права входить в каюты),-- была мне первым приветом с любезной родины...

На любезной родине встретил я самый любезный прием, увидался с любезными моему сердцу, окружен любезностями родных и знакомых -- с утра до вечера, но странно и стыдно сказать,-- мне теперь уже, через неделю по приезде, делается страшно скучно в Нижнем. Жду не дождусь конца месяца, когда мне опять нужно будет возвратиться в Петербург. Там мои родные по духу, там родина моей мысли, там я оставил многое, что для меня милее родственных патриархальных ласк. Для меня просто досадно и тяжело говорить это, но еще тяжеле было бы молчать, и Вам, Измаил Иванович, передаю я состояние моего сердца, как человеку, который в состоянии оценить мою откровенность и понять ее надлежащим образом.

До сих пор пока у меня было несколько светлых минут -- непосредственно после приезда -- в радости первого свидания; а затем самое отрадное впечатление оставил во мне час беседы с Далем4. Один из первых визитов моих был к нему, и я был приятно поражен, нашедши в Дале более чистый взгляд на вещи и более благородное направление, нежели я ожидал. Странности, замашки, бросающиеся в глаза в его статьях, почти совершенно не существуют в разговоре, и таким образом общему приятному впечатлению решительно ничто не мешает. Он пригласил меня бывать у него, и сегодня я отправляюсь к нему, в воспоминание веселых суббот, проведенных мною у Вас 5.

Прошу Вас передать мое глубокое почтение Катерине Федоровне6 и сказать детям, что я их очень помню. Надеюсь, что и они не забыли меня, исключая разве ветреной невесты моей, которая, разумеется, имеет полное право забыть меня за то, что я, не простясь с ней, уехал7. Я, впрочем, утешаюсь тем, что все это -- не надолго.

Н. Добролюбов

P. S. На это письмо отвечать, конечно, не стоит; но если Вы найдете нужным чтонибудь сказать мне, то адрес мой, до 25 июля: В Нижн. Новгороде. В доме Благообразовой, на Зеленском съезде, напротив Соборного дома.

В. В. ЛАВРСКОМУ

3 августа 1856 СПб.

Валериан Викторович!

Ярешаюсь вспомнить давно забытое время наших радушных, товарищеских бесед

ипоправить вину долгого молчания. Я, конечно, не прав, что столько времени не писал к Вам, но все-таки я имею сильное оправдание. Со мной, после нашего последнего свидания1, случилось много такого, что совершенно отвлекло мое внимание от дружеской переписки. Вспомните наш последний разговор, в котором я, по какой-то странной, вечно неудовлетворяемой жажде деятельности, желал поскорее "вступить в жизнь", тогда как Вы изъявляли свое отвращение от этого скорого вступления... На другой день после этого разговора мое желание было исполнено самым ужасным, самым непредвиденным образом... На моих руках были дом и сироты2... И что же -- этот горький опыт не заставил меня раскаяться в своем желании. Тяжело, непривычно было сначала, долго было горько, и теперь еще все грустно, и теперь еще мне новые радости мысли и воли не могут заменить радостных воспоминаний детства, как той душе, у Лермонтова, которой

Песен небес заменить не могли Скучные песни земли.

Но мне жаль моего мирного детства только уже так, как Шиллеру -- богов Греции, как поэтам -- золотого века. Я нашел в себе силы помириться с своей личною участью: наслаждения труда заменили мне былые наслаждения лени, приобретения мысли -- увлечения сердца, любовь человеческая -- любовь родственную... Не знаю, не покажется ли Вам, что "говорю я хитро, непонятно"3; может быть, мои простые слова противоречат Вашей метафизической фразеологии. Но прошу Вас вспомните, что ведь я в православной философии не пошел дальше того, что имел неудовольствие выслушать у Андрея Егоровича4; а во всем, что я читал после -- находил диаметральную противуположность, с учением его и, вероятно, всех других академических философов; поэтому оставьте в покое мою терминологию и поймите слова мои просто, без высших претензий и взглядов. Надеюсь, впрочем, что Вы так не делаете, потому что и Вы, вероятно, изменились в течение этих двух лет... Как бы хотел я взглянуть на некоторых из своих товарищей и поговорить с ними!.. Что-то