Добролюбов Н.А.. Письма
.pdfстало из этих мирных овечек Христова стада? Во что-то превратились эти отверженные козлища? Что-то и с Вами сделала Казанская академия, в которой на Вас тоже, вероятно, надели цепи, только не золотые, конечно, о каких Вы писали мне по поводу моего вступления в институт (мне, право, жаль, что у меня такая длинная память). Утвердились ли Вы еще более в добродетели, прониклись ли насквозь священным девизом православия, самодержавия и народности, напитали ли душу свою вдоволь благоговейными размышлениями о том, от отца ли, или от сына исходит дух святой, на опресноках или на квасном хлебе нужно служить обедню, в холодной или теплой воде нужно крестить детей, и т. под. душеспасительными и важными для блага мира соображениями? Дремлете ли Вы мирно под сению все примиряющей веры или тлетворное дыхание буйного Запада проникло и в казанское убежище православия и, миновав стоглазых аргусов, в виде "Правосл. собеседника)" 5 и пр., нарушило спокойный, безгрезный сон Ваш?.. Душевно жалею, если так, но утешаюсь надеждою, что Вы крепки в своих верованиях, что Ваша голова издавна заперта наглухо для пагубных убеждений и Вас не совратит с Вашего пути ни Штраус, ни Бруно Бауэр, ни сам Фейербах, не говоря уже о каком-нибудь Герцене или Белинском.. Только в этой уверенности, предполагая в Вас всегдашнюю христиански смиренную готовность к прощению ближнего, я решился Вам написать эти строки.
Что касается до меня, то я доволен своею новою жизнью -- без надежд, без мечтаний, без обольщений, но зато и без малодушного страха, без противоречий естественных внушений с сверхъестеств. запрещениями. Я живу и работаю для себя, в надежде, что мои труды могут пригодиться и другим. В продолжение двух лет я все воевал с старыми врагами, внутренними и внешними. Вышел я на бой без заносчивости, но и без трусости -- гордо и спокойно. Взглянул я прямо в лицо этой загадочной жизни и увидел, что она совсем не то, о чем твердили о. Паисий и преосвященный Иеремия 6. Нужно было идти против прежних понятий и против тех, кто внушил их. Я пошел, сначала робко, осторожно, потом смелее, и наконец пред моим холодным упорством склонились и пылкие мечты, и горячие враги мои. Теперь я покоюсь на своих лаврах, зная, что не в чем мне упрекнуть себя, зная, что не упрекнут меня ни в чем и те, которых мнением и любовью дорожу я. Говорят, что мой путь -- смелой правды -- приведет меня когда-нибудь к погибели. Это очень может быть; но я сумею погибнуть недаром. След., и в самой последней крайности будет со мной мое всегдашнее, неотъемлемое утешение -- что я трудился и жил не без пользы...
Впрочем, это еще очень далекая история. А теперь я хочу на некоторое время возвратить себе память минувшего и надеюсь, что Вы не откажетесь помочь мне в этом своим письмом. Бывало, я любил беседы с Вами, несмотря на то, что мы часто кололи друг друга; и мне даже, может быть, доставалось более. Неужели теперь отвернемся мы друг от друга, только потому, что наши дороги разошлись немножко? По крайней мере я совсем не хотел бы этого. Надеюсь, что и Вы тоже. Пишите же ко мне, В. В., о Вашей жизни; учении, успехах, об академии, ее дух. устройстве и пр., о наших товарищах, о которых ничего не знаю вот уже три года. Я бы сам написал к В. И. Соколову)7, да не знаю куда адресовать письмо. В академию -- боюсь писать: там вы, вероятно, все так заняты, что некогда и прочитать будет моего письма, не только отвечать на него. Вот и к Вам я нарочно выбрал каникулярное время, когда Вы не подавлены тяжестью возвышенных размышлений и имеете свободные минуты для того, чтобы уделить время семинарским
воспоминаниям, которых Вы (почему знать?), может быть, и стыдитесь. Но мне приятно думать, что Вы не стыдитесь меня, как человека, тоже в свое время стыдившегося семинарии и только недавно понявшего истинное ее значение -- конечно отрицательное. Во всяком случае я жду от Вас письма, жду с нетерпением.
Н. Добролюбов
К. Д. КАВЕЛИНУ
1(13) января 1861. Ницца
Так как письмо к Вам, добрейший Константин Дмитриевич, должно непременно касаться предметов возвышенных, то считаю за нужное начать его вопросом о здоровье Берггольца 1 и Стасова 2, а потом, по известному изречению, перейти к поздравлению Вас с Новым годом. Желаю Вам в этом году меньше испытать разочарований и держать более счастливые пари, чем в прошлом году 3. Признаюсь Вам -- 13-го (т. е., по-вашему, 1-го) ноября я ожидал от Вас телеграфической депеши
ирадостно готовился послать Вам по телеграфу мой проигрыш, рассчитывая наверстать его дешевизною продукта, который был поставлен нами в игру...
Впрочем, за важными прениями о бедном брате, за сокрушениями о гниении Европы, за хлопотами о более удобном размещении большей части статей Свода законов со, всеми продолжениями, за глубокими соображениями относительно нового века 4, за трудами по опубликованию Злонамеренности некоторых петербургских литераторов, старающихся бросить тень на комитет общества вспоможения 5, и пр. и пр., словом, за высокими подвигами государственной, профессорской и филантропической мудрости -- Вы, вероятно, забыли смиренного юношу, осмелившегося однажды усомниться в сбыточности некоторых Ваших надежд? Позвольте же теперь освежить вашу память некоторыми подробностями. Это был прекрасный день, чуть ли не пасхальный. Вместе с снегом растаяли сердца
итолько что исчезли некоторые надежды, периодически возвращающиеся к каждому празднику. Я, помнится, с обычной скромностью намекнул об этом обстоятельстве; Вы, как истинный профессор и философ (Вы же тогда обдумывали, кажется, поправки к статье о Гегеле), взяли на себя труд великодушно объяснить мне: что надежды лопнули, потому что были неосновательны; что ни в апреле, ни в мае плодов ждать еще нельзя было; что гораздо благоразумнее ждать их в последних числах августа или в первых сентября; и что кто хочет быть вполне уверен в своих надеждах, тот должен их отложить до октября. С глубоким вниманием выслушал я великие истины и смиренно заметил, что кто решительно уже не хочет обмануться, тот должен совсем отложить надежды и всякое попечение. Тогда Вы воспламенились и произнесли мне целую беседу (отчасти русскую, но более ламанскую 6) о ввозе и вывозе, о джентри 7 (то было время процветания Утина) 8, о Николае Милютине 9 и князе Черкасском 10, о гласном судопроизводстве, о местах, в которых не позволено жить в России евреям, о похвальных качествах русского мужика и еще более похвальных свойствах редакционной комиссии и члена ее Залесского 11... Всего не припомню, но знаю, что о Залесском было много и о Спасовиче немножко 12... Вы были шумно прекрасны во время Вашей речи. Соня 13 назвала Вас бегемотом тогда, но я не был с нею согласен,-- я не знал, на что Вы были похожи. Только уже гораздо позже догадался я, что Вы походили в те минуты на архангела Михаила, как он изображен
на fontaine de St. Michel в Париже. Проходя раз по Севастопольскому бульвару и узревши вдруг этого архангела, изливающего потоки живой воды, я невольно вспомнил Ваш грозно-светлый, вдохновенный лик, с живыми речами, обещавшими столько благ к октябрю, для меня и для всей России... Я теперь с умилением вспоминаю эти речи. Но -- "юность нам советует лукаво", и я, по молодости лет, решился тогда ответить на Вашу восторженную речь новым сомнением. Тогда -- тогда Вы прибегли к последнему средству -- пари! Я не отказался. Но тут Вы постыдно струсили и сделали два шага назад: первый, что Вы говорили не о деле, а только о формальном заявлении, второй -- что сроком взяли уже 1-е ноября. Я взял оба эти шага и укрепился в. новой позиции, оставленной Вами, хотя она и не была так удобна, как моя прежняя. И что же? Где 1-е ноября и где формальное заявление? Есть здесь добродушные люди, которые даже сегодня веруют, что именно сегоднято и исполнились надежды, которые Вы возлагали на 1-е ноября. Вы скоро, я думаю, узнаете их мечты "на Новый год", напоминающие мне любострастных стариков, которые уж и сил не имеют, и пощечины получают, не говоря об осмеиванье, а всетаки лезут к девушкам... Но я, благодаря моего создателя,-- поукрепился здесь отдыхом и потому на 1-е января смотрю совершенно так же, как и на 1-е ноября. Мало того,-- Вы, верно, возлагаете теперь упование на 19-е февраля, потом на 17-е -- апреля, на пасху, и т. д. Не имею я никаких прямых известий из России и не могу держать пари на долгий срок. Но даже по тому, что можно заключить из непотребных корреспонденции Nord'a и Ind. Beige, я готов с Вами побиться еще о бутылке на 19-е февраля). Будет -- мы квиты, не будет -- две пьем при моем возвращении или при другом удобном случае. Хотите ли? Я думаю, Вы опять согласитесь: ведь из всех благ небесных, Вам отпущенных в таком изобилии, с особенным излишком отпущена на Вас "надежда, кроткая посланница небес".
Впрочем, я вижу, что письмо принимает несколько аллегорический вид: даже чтото из Жуковского приплелось. Поэтому лучше возвратиться к действительности. Она состоит для меня теперь в Жеребцове 14, Всеволожских, Тимашеве-Беринге, Скрипицыне, Голицыных, Урусовых, Долгоруких, Толях, и т. п. 15, с которыми я каждый день встречаюсь, а с некоторыми даже вступал в объяснения (впрочем, не с Берингом и не с Жеребцовым). Встречи эти делают из меня нечто вроде сына Отечества и даже в некоторой степени русского инвалида 16. Несмотря на прелестный климат, здоровье мое здесь расстроилось: хандра дошла почти до петербургской степени. Жду только присылки денег, чтобы уехать. Если вздумаете ответить, то напишите во Флоренцию, poste restante.
Антонине Федоровне писал я из Парижа, прикинувшись кротким и незлобным 17. Если она поверила, то была, я думаю, в отчаянии, и только этому я приписываю, что она не могла до сих пор прийти в себя и написать мне ответ на такое задушевное послание, единственное в своем роде. Пусть же утешится: старинное расположение вовсе не пропало у меня, а только засыпало на несколько минут, именно тех, когда я писал письмо к ней.
Ваш Н. Добролюбов
Если Вы считаете "за подлость" писать ко мне или в самом деле очень заняты, то не напишет ли хоть милый друг мой Митя? 18 Если очень много ошибок наделает,-- обещаю возвратить письмо с поправками. Впрочем, надеюсь, что он без меня поправился в русском языке.
Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
12(24) июня 1861. Мессина
Мне было очень жаль, добрый Николай Гаврилович, что мои отношения с самыми близкими людьми становились было на такую точку, на которой они должны были рвать по три раза начатые ко мне письма. Незадолго до Вашего предпоследнего письма Обручев 1 писал мне то же самое; а Авдотья Яковлевна 2 и послала письмо, да вслед за ним через день пустила в погоню другое -- с комментариями. Вероятно, во всем этом виноват был я, и мне остается только просить великодушного прощения. Я и готов это сделать, хотя, к несчастью, не понимаю до сих пор, в чем состоит моя вина. К счастью, последнее мое письмо заслужило Ваше одобрение, и я несколько утешился.
В Вашем изложении изумительных перемен, происшедших в русском обществе во время моего отсутствия, я мало понял. Вспомнил только Ваши же слова: "все мы очень хорошо знаем историч. законы, а чуть дело коснется до нас, мы сейчас же готовы уверять себя, что мы-то и должны составить исключение".
Впрочем, я рад. Я даже еще прежде Вашего письма приходил в такие расположения, за которые Обручев выругал меня чем-то вроде моветона и иллюзиониста. Но при всех моих благородных расположениях, при всей доброй воле, я не потерял способности судить о своих собственных средствах. Жить мнене бог знает как сладко (как и многим другим, вероятно), и если б было такое дело, которое можно бы порешить курциевским манером3,-- я бы без малейшего затруднения совершил Курциев подвиг, даже не думая, чтобы его можно было ставить в заслугу. Но ведь нужно не это, нужна другая работа, которая мне не под силу -- как нравственно, так, главным образом, и физически. Вы радуетесь, что начали чувствовать себя "похожим на человека", по Вашему выражению; а я именно чувствую, что на человека-то походить я и неспособен, как Евг. Корш оказался, напр., неспособным к изданию журнала4. Я знаю, что, возвратись в Петербург, я буду по-прежнему заказывать у Шармера платье, которое будет на мне сидеть так же скверно, как и от всякого другого портного, ходить в итальянскую оперу, в которой ничего не смыслю, потешаться над Кавелиным и Тургеневым, которых душевно люблю, посещать вечера Галаховых и Аничковых5, где умираю со скуки, наставлять на путь истины Случевского и Апухтина, в беспутности которых уверен, и предпринимать поездки в красный кабачок, не доставляющие мне никакого удовольствия. Что бы там у вас не делалось, а для меня нет другой перспективы. Я это сознаю слишком ясно, и, может быть, это-то сознание Вы и приняли за досаду в моем письме. Досады никакой не было -- уверяю Вас, было нечто совсем другое. Я решался в то время отказаться от будущих великих подвигов на поприще российской словесности и ограничиться, пока не выучусь другому ремеслу, несколькими статьями в год и скромною жизнью в семейном уединении в одном из уголков Италии. Поэтому вопрос о том, сколько мог бы я получать от "Сов-ка", живя за границей, был для меня очень серьезен. Я бы не думал об этом, если б был один, но у меня есть обязанности и в России, и я знал, что при прежней плате за статьи и при перемене жизни я не мог бы вырабатывать достаточно для всех. Ваше упорство не отвечать мне на мои вопросы отняло у меня возможность действовать решительно, и предположения мои расстроились и, может быть, навсегда 6.
Вы скажете, что если б мои предположения были так существенно важны для меня, то я не дал бы им расстроиться из-за таких пустяков? Скажете, что при серьезном решении я и писать должен был не так, как Вам писал тогда? Правда, но что же делать, если в моем характере легкомыслие и скрытность соединяются таким образом, что я даже перед самим собой боюсь обнаружить силу моих намерений и начинаю чувствовать их значение для меня только тогда, когда уже становится поздно.
Впрочем, бог с ним, с моим характером. Не подумайте только, ради... ради чего хотите,-- что я Вам делаю упрек. Нет -- Вас упрекать я, вероятно, и никогда бы не подумал, а теперь я нахожусь в таком состоянии, что никого упрекать не могу: я совершенно потерялся и не умею уж различать, что для меня лучше, что хуже. Час тому назад просил, чтобы мне дали пива; не дали и, вероятно, не дадут; что ж, я напился скверной воды и теперь думаю, что, может, это еще лучше.
Все это написалось не знаю зачем; надо бы собственно писать только о моем возвращении. А то, пожалуй, Вы, по привычке не дочитывать письма, самое-то главное и пропустите. Чтоб привлечь Ваше внимание, сделаю большой Absatz. Можете с него и начинать чтение письма.
Когда Вы это письмо получите, я, вероятно, буду уже в любезном отечестве или близко от него. Отсюда еду с первым пароходом, кажется, послезавтра. Несколько дней должен пробыть в Афинах; боюсь даже, чтобы не пробыть целую неделю, если не будет другого парохода. Я бы теперь и вовсе туда не поехал, да поручений набрал из Рима и Неаполя -- вот и надо исполнить. А в Неаполе замедлил я тоже, благодаря Н. М. Благовещенскому: поехал в описанные им Бойи, простудился там и дней десять был довольно серьезно болен,-- хотел было скрючить меня прошлогодний бронхит, да перед неаполитан. солнцем не устоял. Это я все говорю к тому, что мое прибытие в Петербург против моих расчетов оттягивается недели на две. Но это пустяки. Я хотел в Одессе или где-нибудь на южном берегу остаться недели на две для купаний, начатых в Палермо и Мессине очень неудовлетворительно. Затем я намерен был из Москвы проехать в Нижний и пробыть дней десять с своими. Все это теперь, по моим расчетам, задержало бы меня до первых чисел августа. Но само собою разумеется, что я могу приехать и в первых числах июля: купанья мне не важны, а к своим в Нижний могу съездить и после, в сентябре или октябре. След., напишите мне в Одессу,-- да, пожалуйста, не деликатничайте со мною,-- когда Вы хотите ехать в Саратов и когда мне нужно приезжать. Может быть, Вы успеете устроить так: выпустивши июльскую книжку, дать какую-нибудь работу в типографию на неделю, поручить присмотреть за нею кому-нибудь и ехать. Тогда мы могли бы условиться свидеться в Нижнем, или же Вы могли бы оставить мне записку о всем, что нужно сделать для след. книжки. Да, вероятно, и Некрасов не так уж болен, чтоб решительно не в состоянии был заниматься. А письмо его -- недоброе... Не дай бог никому получать такие записочки за границей от близких людей. Успокаивает меня только то, что Вы ничего не говорите о его болезни. Но, пожалуйста, напишите мне в Одессу,-- что он и как. Ведь кроме Вас да его у меня никого нет теперь в Петербурге. В некоторых отношениях он даже ближе ко мне...
Вы для меня слишком чисты, слишком безукоризненны как-то, и от Вашего доброго, оправдывающего слова мне иногда делается неловко и тяжело, как не бывает тяжело от резкого осуждения Некрасова.
Так пишите же, пожалуйста,-- не знаю, есть ли в Одессе обычай оставлять письма на почте... Если нет, то адресуйте в Hotel de Londre,-- но это не верно, потому что я там остановлюсь только первоначально. Могут, впрочем, передать,-- все равно.
В Одессе буду я не позже 25 июня ст. ст. Буду ждать Вашего письма около 1-го июля и сообразно с ним расположу дальнейшую поездку.
Денег мне, пожалуй, и хватит до СПб, а может, и нет. На всякий случай пошлите в Одессу рублей 200. Только уж тут не знаю, как с почтой.
Нет ли в Одессе кого-нибудь из знакомых, кого полезно бы отыскать. Напишите. Маркович еще не писал, потому что не знаю, где она теперь -- во Флоренции или уж в Париже7. Но в Афинах найду от нее письмо и тогда сообщу ей все, что нужно. Перед отъездом она дала мне начало повести, которая должна быть недурна, но,
кажется, назло мне, будет длинновата 8.
Статейка о Давуре в разных приемах гуляет теперь по всем морям 9. Конечно, к июню не поспеет. Но кажется -- будет достаточно отличаться от других биографий, так что может быть помещена и в июле, если бы пропустили то, для чего она написана.
Ваш Н. Добролюбов
Н. П. ТУРЧАНИНОВУ
1 авгуcта 1856. СПб.
Мы так долго ждали письма от тебя, мой милый Николай Петрович, что оно пришло наконец совершенно неожиданно. Можешь представить, как обрадовался ему я, и не один я: все наши друзья, существования которых ты не подозревал в институте, тоже участвовали в этой радости. Миша, Львов, Буренин, Сциборский -- все это было и есть в Главн. педаг. институте, и все это слушало с видимым восхищением чтение твоего письма1. Старшие и младшие учителя2 смотрели на нашу радость при этом случае с каким-то робким изумлением, не понимая, как наши серьезные или зло-насмешливые физиономии могли вдруг принять выражение такого добродушного, детского веселья и сердечного участия. Это изумление превратилось, конечно, в некоторого рода ужас, когда мы стали потом толковать о la comtesse3, причем я рассказал о том, что он приходит в благоговейный восторг и проливает обильные источники слез, говоря о величии и славе России под благословенным правлением дома Романовых (сведение это сообщено мне Николаем Гавриловичем). Но -- черт с ними -- с контессами и старшими учителями; у меня есть новости гораздо интереснее их. Только не ленись читать. Все они относятся к Гл. пед. институту.
В "Современнике" пропущена уже статейка о нашем последнем акте, наполненная самыми злокачественными выписками из него4. Написана она в таком духе, как, напр., статья о стих. Растопчиной5, и, разумеется, Бекетов ее не понял6. Но Некрасов, боясь все-таки, что Давыдов будет жаловаться7, спросил разрешения у Щербатова; тот сказал очень просто: да помилуйте, в чем же вы затрудняетесь? Печатайте смело... ведь это же известный негодяй8... Кому из своих приятелей обязан Ванька этой рецензией, тебе, конечно, не нужно говорить.
Между тем случилось и другое событие. Кто-то из бывшего пятого курса настрочил письмо к министру об институтской администрации 9. Письмо это
послано было в министерство; там его распечатал дежурный чиновник, потом оно перешло -- по инстанциям, к столоначальнику, начальнику отделения, директору департамента и пр. Наконец дошло оно до Авраама Сергеича 10, который, конечно, не знал, что ему сделать в этом случае и решился -- посоветоваться об этом с Давыдовым, вследствие чего и переслал ему письмо. Ванька созвал инспектора, Андрюшку и эконома 11, и тут началось чтение, при котором повторилась, говорят, сцена, завершающая "Ревизора", так как в письме всем досталось. Ваньке, впрочем, судя по рассказам читавших письмо, должно быть всех меньше; инспект. назван пешкой, Андрюшка -- хвостом директорским, эконом -- подлецом, каких свет не производил. Разумеется, Ваньке не трудно было оправдаться против письма, написанного в подобном духе, и в заключение этого дела Авраам Сергеич, говорят, расцеловал его. Но по городу начали носиться смутные слухи о ревизии в Главном педагогическом. Эконом зазывал пятый курс к себе и поил вином Чистякова, Сведенцова, Феоктистова и др. (названных я сам видел пьющими с экономом, возле его квартиры, под арками).
Между тем случилось другое обстоятельство, которое я хотел бы тебе передать достойным образом, но чувствую, что перо мое слишком слабо для этого. Попытаюсь на простой летописный рассказ. В конце июня послано было кем-то письмо к Краевскому, в котором просили его напечатать в "СПб. вед." объявление, что дир. Гл. пед. ин., член ком. и пр. и пр. Иван Давыдов, в ночь с 24 на 25-е июня высечен студентами за то-то и за то-то... Краевский 12, как истинный либерал, продержал у себя это письмо недели три, рассказавши кое-кому его содержание, но потом, в качестве верноподданного, отправился с письмом к министру. Оказалось, что министр тоже получил безымянное уведомление об этом и молчал только, думая, что кроме его никто ничего не знает... Теперь, видя, что ничего не скрыто от света, он послал за Давыдовым, и -- тут произошла картина, которую, конечно, легче вообразить, нежели описать, тем более, что единственными ее свидетелями были вышепоименованные два действующие лица... Чем все это дело кончилось между ними, осталось неразгаданною тайной. Но на другой день Ванька призвал старших и младших учителей, и -- опять произошла сцена, которую я и мог бы описать, да не хочу, потому, что слишком отвратительно. В тот же день учителя писали любовное письмо к Давыдову, писание возложено было на Чистякова, который, совершенно простодушно, начал его (говорят) так: "Сегодня поутру ваше пр-во изволили призвать нас и объявить, что его выс. пр-ву г. министру сделалось известным, что вас высекли студенты, института. Считаем долгом объяснить, что мы не только отказываемся от участия в этом деле, но и признаем его низким и презренным", и т. д.... Но кто-то из них догадался, что это будет в роде новой экзекуции над Ванькой, и потому Сведенцов написал другое письмо, в котором уверял Ваньку, что его не только не секли, но и не могли сечь, потому, что все студенты чрезвычайно к нему привержены. Ванька с письмом отправился к министру, чтобы посрамить клевету.
В городе сильно поговаривают, что к нам директором назначат Фишера 13 (причем Благовещенский 14 намерен, по его словам, подать в отставку). В институте ждут ревизии Вяземского 15, и вследствие того с начала июля наняли купальню и дают очень порядочный (сравнительно) стол. И то -- выгода (конечно, не для директора и эконома)"
Контессе своей можешь сказать, что если она не приедет с своими плаксивыми рожами сюда, то увидит -- шиш 16... Многих из кончивших курс, действительно,
послали за границу -- европейской России. Напр., Гетлинг, с спокойной уверенностью отправившийся в Ревель 17 и разгласивший там, что он получил серебряную медаль и едет слушать Якова Гримма,-- он назначен учителем в Иркутск. Подобная участь постигла и других. Вреден в домашние учители... 16 Только бДро&Розищ определенный, кажется, в Пензу, или Сызрань., или Сарепту -- что-то в этом роде,-- просит себе отпуск за границу на два года. Но это опять-таки только на том основании, что у всякого барона своя фантазия 19. В СПб. не получил места никто, даже историческая кобыла20.... Классический Александр Иваныч -- оставлен без места, при институте, впредь до востребования, и окончательно теперь смотрит на человечество носом, а не глазами, безмерно возгордившись тем, что читает корректуру собственного сочинения, печатаемого в "Опытах трудов" 21, и т.
д.,
Наши студенты (которых Андрюшка в "акте" перевел, из третьего прямо в VI курс, вместо IV: вот сближение-то .. пятый, шестой..) -- занимаются ералашью, что приучает их к лености, апатии и тому подобным гнусным порокам. Принес я им от Срезневского 22 "Кто виноват",-- и вот недели две не могут прочитать его. Принес "Запутанное дело" 23, и они не только не прочли, но еще потеряли его. Писать никто ни к кому не хочет... От Паржницкого и Михаиловского24 имеем письма, в которых пишут, что им теперь гораздо лучше. Михайловский пишет, что главный доктор уволил его от должности фельдшера и сказал, что пора ему обратиться к прежним занятиям.. Сциборский, по своей невинности достойной лучшего века,-- потерял 10 рублей, назначавшихся для посылки Михайловскому. Их нашел какой-то солдат и принес Сциборскому, который и дал ему за это три рубля, доставивши нам таким образом несколько отрадных, мгновений при благородной мысли о честности неиспорченной русской натуры. У того же Сциборского завязалось знакомство с Кошкиным25, из которого, впрочем, он, по своим дивным качествам, не может извлечь ни малейшей пользы. У того же Сциборского есть уроки по славянской филологии (!) на Черной речке, куда он ездит два раза в неделю, по 1 р. 25 к. за раз. У того же Сциборского наконец явилась неведомая доселе способность получать шлемы в ералаши и капоты в пикете. Способность эту он передает каждому, кто садится играть его партнером. Миша ездит к Малоземовым26, Львов тоже получил уроки. Щеглов27 живет в Павловске, Буренин-- переводит географию для Зуева28. Янковский и Янцевич29 -- прохаживаются. Янковский занимается еще -- удивлением тому, что есть, ученые, занимающиеся славянскими наречиями и не обращающие исключительного внимания на Польшу. Дивится, дивится целые каникулы и все надивиться не может. О деле Александровича 30 министр написал: "оставить без производства". Он теперь опять хлопочет у Вяземского. Сидорова призывал инспектор университета и объявил, что начальство намерено исключить его за то, что осмелился беспокоить особу государя31. Сидоров опять хочет осмелиться беспокоить эту особу... Здесь, кстати сказать, что недавно двоих чиновников из госуд. контроля потребовали в III-е отделение собственной... за какие-то стихи; начальство тотчас их выгнало, из службы. Прошло недели две: к ним -- справка -- о службе и поведении этих чиновников. Начальник самодовольно отвечает, что их уже и нет у него на службе. Но вместо похвалы, которой он, конечно, ждал, ему сделали выговор, а еще недели через две прислан высочайший приказ: считать их неуволенными!!
Теперь поговорю и о себе. Живу я в 9-й линии, напротив церкви Благовещенья, за Средним проспектом, в доме Добролюбова, в квартире Срезневского32. Это значит,
что в первых числах июля Срезневский приехал из Новгорода, перебрался на новую квартиру и опять уехал. Мне предоставлено было, между прочим, разобрать и расставить его книги. Пока шла славянская филология, я удивлялся богатству библиотеки его; книг чешских, сербских, болгарских у него более, нежели я предполагал всего существующего в этих литературах. Но когда дело дошло до русской литературы, удивление мое уступило место ужасу: вообрази -- нет не только Лермонтова, Кольцова (это еще было бы понятно),-- нет даже Карамзина (кроме, конечно, истории), Державина, Ломоносова (опять, кроме грамматики). Пушкин и Гоголь есть только в новых изданиях, след. до прошедшего года и их не было!.. "Мертвых дунь" так и нет, и по одной расписке, брошенной между книгами, видно, что он брал их читать из Академической библиотеки... Русские журналы, впрочем,, есть все, и, вероятно, их присылают ему даром... Между прочим, интересно то, что они (не подумай, пожалуйста, что они относится к русским журналам) занимаются списыванием разных невинных стихотворений, которыми снабжает их известный тебе ученый -- Гильфердинг (который пишет о своих статьях
кСрезневскому: пришлите мне 150 экземпл. отдельных оттисков: их полезно будет послать побольше в Польшу и за границу). Тут есть и "Демон", и "На смерть Пушкина", и "Конь верховой" Крылова, и "Новгород" Губера, и "Русскому царю", и "Насильный брак" 33, и ненапечатанные стихи из "Саши": все это видел я переписанное женою Срезневского. Тут же, разумеется, и ответ Филарета на стих. Пушкина "Жизнь"34 и подобные прелести. Сам Среэневский оказывается человеком весьма добродушным и благородным. Я даже думаю, что он был бы способен к некоторому образованию, если бы не имел такой сильной учености в своем специальном занятии и если бы в сотнях своих статеек не находил точки опоры для своего невежества в вопросах человеческой науки. Факты его благородства и ума (факты неопровержимые) представлю впоследствии; теперь скажу только, что я убедился в этом всего более чрез сравнение его с Благовещенским. Этот человек, будучи в десять раз глупее Срезневского, в десять раз больше о себе думает и, след.,
кобразованию способен уже во сто раз менее. Тут же встретился я еще с глупою размазней (но либералом) -- Тюриным35 и с пошлым дураком во всей форме -- Савваитовым 36. Из порядочных людей -- виделся раза два с Островским 37, который оказывается, действительно, Порядочным человеком, и с Ламанским 38, с которым потом встретился и у Н. Гаврииловича).
СНиколаем Гавриловичем я сближаюсь все более и все более научаюсь ценить его. Я готов бы был исписать несколько листов похвалами ему, если бы не знал, что ты столько же, как и я (более -- нельзя), уважаешь его достоинства, зная их, конечно, еще лучше моего. Я нарочно начинаю говорить о нем в конце письма, потому что знал, что если бы я с него начал, то уже в письме ничему, кроме его, не нашлось бы места. Знаешь ли -- этот один человек может помирить с человечеством людей, самых ожесточенных житейскими мерзостями. Столько благородной любви
кчеловеку, столько возвышенности в стремлениях, и высказанной просто, без фразерства, столько ума, строго-последовательного, проникнутого любовью к истине,-- я не только не находил, но никогда и не предполагал найти. Я до сих пор не могу привыкнуть различать время, когда сижу у него. Два раза должен был ночевать у него: до того досиделся. Один раз -- зашедши к нему в одиннадцать часов утра, просидел до обеда, обедал и потом опять сидел до семи часов и ушел только потому, что он сказал, что к нему придут сейчас Пекарский и Шишкины39 (с которыми можно толковать разве о скандальных анекдотах). С Ник, Гавр, мы
толкуем не только о литературе, но и о философии, и я вспоминаю при этом, нак Станкевич и Герцен учили Белинского, Белинский -- Некрасова, Грановский -- Забелина, и т. д. Для меня, конечно, сравнение было бы слишком лестно, если бы я хотел тут себя сравнивать с кем-нибудь; но в моем смысле -- вся честь сравнения относится к Ник. Гавр. Я бы тебе передал, конечно, все, что мы говорили, но ты сам знаешь, что в письме это Не так удобно... Я наконец доставил ему ту книгу, какой мы долго ждали, и он сказал мне потом, что прочитав эту книгу и еще второй No журнала, издаваемого тем же, он приходит к мысли, что действительно, автор человек весьма замечательный -- независимо от того, что мы его любим за идеи его40. Этот отзыв меня, конечно, чрезвычайно порадовал, потому, что оба эти человека -- для меня авторитеты. У Ник. Гавр., между прочим, познакомился я с Северцовым (т. е. не то, чтобы познакомился,-- а виделся и говорил): человек тоже очень умный, хотя еще остались в нем некоторые предрассудки. То же самое нужно сказать и о другом брате41. Говорили мы и о Щеглове. Я, разумеется, хвалил его и предлагал его перевод из Сент Илера -- о Суэзском перешейке. Ник. Гавр, сказал, что нужно посмотреть, какова статья. Между тем, как узнал я, Щеглов приискал какой-то новый способ сбыта для своей статьи, в какой-то политико-экономич. сборник. Я больше и не поминал о статье... Щеглов между прочим писал ко мне; "через Турчанинова, через тебя, или через себя я познакомлюсь с Чернышевским"...
Душевно желаю, чтобы сбылось -- последнее.
"Собеседник" напечатан в этой книжке42, но деньги получатся не ранее 20-го числа, след. моя поездка домой не состоялась. Цензура пропустила все, но редакция выкинула несколько строк из предисловия, по уважению к библиографам, и еще уничтожила насмешку над Соловьевым, так как она хочет скоро поместить какую-то статью Соловьева, и потому -- он сделался на несколько месяцев неприкосновенным43... В этом No "Совр." печатаются превосходные стихотворения Некрасова. Ник, Гавр, поместил критику Описания Киев. губ. Фундуклея. Заметь также, когда будешь иметь книжку "Совр." и разбор стихотворений Огарева44.
Н. Добролюбов
Кланяйся А. Н. Пыпину45 и Ростиславу Сокр.46 Кланяйся и Михалсвскому47. Заходил однажды к Дурасову48, но не застал его дома, Кельсиев49 пустился н естествознание. Аверкиев50 написал повесть -- mauvais genre, которой я не читал, но с которой он носится, как курица с яйцом. Сорокин51 уехал на уроки в Новгород -- 25 р. за лето... Бордюгов52 -- в Петерб., но мы его не видим, ибо он живет на Лахте, где, по словам истории Кайданова, "Петр сильно простудился" и вследствие того умер... Где эта Лахта, об этом не имею ни малейшего представления.
Твои занятия и успехи с братом53 меня очень радуют, и я тебя с ними поздравляю. Только -- на что же ты и твои родные решаетесь теперь? Напиши об этом, а если лень, то заставь писать братьев, для знакомства с которыми я и рекомендуюсь (честь имею...). Но во всяком случае, еще письмо от тебя к нам должно быть. Прощай. Целую тебя, написал бы, если бы не боялся напомнить карамзинскую сентиментальность.
Георгий Амартол просто дурак, которого издавать не стоит, а переписчики его -- болваны, которых совсем нет надобности сличать. Я жалею, что взялся тратить время на такое бесплодное занятие54,-- работа подвигается медленно, особенно потому, что с начала июля я имею 9 уроков в неделю.