§ 24. Знак и знаковая система

Прежде всего нам надо отделить понятие знака или символа от общего понятия симптома, или признака, как это уже сделал Гуссерль в I логическом исследовании. Под симптомом Гус-серль¹⁷⁹ понимает предмет или ситуацию, наличие которых указывает на наличие некоторых других предметов или ситу-

аций в том смысле, что уверенность в существовании одних пе­реживается как непроницаемый мотив убежденности в существо­вании другого. В отношении рассматриваемой нами проблемы из этого определения следует, что связь между симптомом и тем, на что он указывает, конституируется исключительно в созна­нии того, кто интерпретирует симптом как указание на то, к чему отсылает симптом.

Само собой разумеется, что данная Гуссерлем характерис­тика симптома как мотива убежденности не имеет ничего об­щего со смысловым контекстом, именуемым нами «мотив неко­торой деятельности». То, что Гуссерль называет мотивом, хотя и представляет собой также смысловой контекст, но в нашей тер­минологии это контекстуальная смысловая связь между, по крайней мере, двумя интерпретативными схемами, связь, ус­тановившаяся в актах предварительного опытного познания. Однако этот контекст при интерпретации симптома оказыва­ется вне поля зрения, а потому и «мотив» оказывается «непро­ницаемым». Таким образом, связь между симтомом и тем, на что он указывает, является чисто формальной и потому общей, она не отсылает к бытию особого способа конституирования. Это явно соответствует позиции Гуссерля. Симптомами могут быть предметы как неодушевленного, так и одушевленного мира. Для геолога определенная формация земной поверхности являет­ся симптомом присутствия определенных минералов, для ма­тематика обстоятельство, что алгебраическое уравнение имеет нечетную степень, оказывается признаком того, что оно содер­жит, по крайней мере, один реальный корень. Во всех случа­ях речь идет о контекстуальных связях опытных переживаний этих предметов, конституированных в сознании интерпретато­ра симптомов. В этом смысле воспринимаемые процессы, про­исходящие с чужим одушевленным телом, представляют собой симптомы переживаний сознания alter ego.

От симптомов следует отличать «осмысленные знаки», или «выражения», часто называемые также символами.

Рассмотрим сначала конституирование знаковой функции в сознании того, кто толкует знаки. Между знаком и означае­мым существует отношение репрезентации¹⁸⁰. Обращаясь к сим­волу, всегда являющемуся предметом внешнего мира в самом широком смысле слова, мы смотрим на него не как на предмет сам по себе, а как на репрезентацию того, что он представляет. Та­ким образом, в подготовленном акте постижения мы обращаем взор не на знак, а на то, «знаком чего» он является. Характери-

828

829

зуя это отношение, Гуссерль неоднократно указывает на то, что к сущности знаковости принадлежит то обстоятельство, что «знак и означаемое не имеют ничего общего»¹⁸¹. Таким об­разом, знаковое отношение явно представляет собой особое от­ношение между интерпретативными схемами, прилагаемыми к предметам внешнего мира, называемым знаками. В постигающем акте знакового понимания означающее нитерпретируется не как сам предмет, т.е. не по тем интерпретативным схемам, которые были бы адекватны ему как самостоятельному предмету внешне­го мира, а по другим интерпретативным схемам, адекватным не самому обозначающему предмету, а тому, что он обозначает. Но адекватной для предмета опыта в этом случае интерпрета-тивная схема будет называться тогда, когда ее конституирова-ние происходит на основе политетически опытных переживаний именно этого предмета как самости. Так, например, эти чер­ные линии, образующие «А» на этой бумаге, могут быть адекват­но интерпретированы как фигура данной особой формы, консти­туирующаяся в зрительных переживаниях, или же «неадекватно» как знак «гласного А» со своим особым содержанием; адекват­ная интерпретативная схема гласного А конституируется не на основе оптических, а на основе акустических переживаний.

Однако это обстоятельство оказывается затемненным из-за того, что приложимость адекватной обозначаемому интерпрета-тивной схемы к означаемому, в свою очередь, также относится к прежнему опыту (прежнему знанию) и потому сама опять-таки подпадает под некоторую интерпретативную схему¹⁸².

Все это верно для толкования знака как в жизни изолиро­ванного Я, так и в социальной жизни. Все же при этом необхо­димо учесть следующее: привычное выражение, согласно которо­му знак всегда является «знаком чего-то», двусмысленно. С одной стороны, знак – «знак для» значения знака, а именно того, что он означает (денотативная функция знака), но знак, в то же время, и «знак для» того, что выражает, то есть переживания со­знания того, кто знак употребляет. В мире природы знаков нет, есть только симптомы. Знак по сути своей – знак, поданый мной или Другим, и поданый, чтобы выразить переживание сознания; и поскольку знак всегда отсылает к действию подающего его разумного существа, то ему присуще свойство симптома пере­живаний сознания того, кто его подает (выразительная функ­ция знака)¹⁸³.

Поэтому знак всегда является артефактом или конституиро­ванной предметностью действия. Граница между ними чрез-

вычайно неопределенна. Всякая предметность действия как знаковая предметность (например, палец, указывающий в определенном направлении) сводима к протеканию деятель­ности, приведшей к осуществлению этого действия. Однако в принципе все же безразлично, ведет ли эта деятельность к завер­шенной предметности действия (жесту) или к артефакту (зна­кам вроде!, «указателей»)¹⁸⁴.

Однако подлежащий толкованию знак вовсе не обязатель­но должен сводиться к его установлению alter ego. Интерпре­татор вполне может удовлетвориться знанием синтетической смысловой контекстуальной связи, которая существует благо­даря его опыту между интерпретативной схемой означающего и интерпретативной схемой означаемого, чтобы обратить свой взгляд в акте подготовленного восприятия непосредственно на само означаемое, т.е. не обращая внимания на означающее как самостоятельный предмет внешнего мира и не обращая внима­ния на то, что это означающее было подано мной самим или неким alter ego. В этом случае он удовлетворяется денотатив­ной функцией знака.

Итак, мы можем дать следующее определение «знака»: зна­ки – это предметности действия или артефакты, которые не толкуются по интерпретативным схемам, конституирующимся на основании переживаний их как самостоятельных предметностей внешнего мира или хранящихся в запасе в соответствующем опытном контексте для подобных переживаний предметностей физического мира (адекватные интерпретативные схемы), но которые в силу особых предшествующих опытных переживаний подводятся под иные (неадекватные) интерпретативные схемы, конституированные на основе политетических полаганий актов опытного познания других физических или идеальных предметно-стей. Как уже отмечалось, применимость интерпретативных схем, адекватных означаемому, к самому означающему обус­ловлено предшествующим опытом, и опыт этот функциониру­ет, в свою очередь, как интерпретативная схема. Мы назовем эту интерпретативную схему знаковой системой. Под знаковой системой мы понимаем соединяющий интерпретативные схемы смысловой контекст, в котором соответствующий знак нахо­дится для того, кто его подает или интерпретирует.

Но и выражение «контекст, в котором находится соответ­ствующий знак», оказывается многозначным. Разумеется, ни­как нельзя утверждать, будто контекстуальные связи между зна­ками существуют объективно, т.е. независимо от всякой

830

831

интерпретации смысла или смыслополагания. Ведь связь меж­ду осмысленными явлениями сама представляет собой осмыс­ленное явление, и поэтому либо употребляется, либо толкует­ся. Точнее говоря, смысловые контекстные связи существуют не между знаками как таковыми, а между значениями знаков, тем, «для чего знак является знаком», т.е. переживаниями ego cogitans, подающего знаки, либо ego cogitans, знаки толкующего. Однако поскольку эти «значения» постигаются лишь с помо­щью знаков и в знаках, то и между ними существует контекстная связь, которую мы и будем называть «знаковой системой».

Знаковая система предстает тому, кто обладает ей в виде предварительного знания, как смысловой контекст более вы­сокого порядка, объединяющий прежде известные знаки. Для него немецкий язык предстает смысловым контекстом каждо­го из слов этого языка, знаковая система географической кар­ты – смысловым контекстом для каждого знака этой карты, нотная грамота – смысловым контекстом для записываемых нот и т.д.

Опыт принадлежности знака знаковой системе независим от знания о том, что значит данный знак, как и того, выраже­нием какого переживания сознания подающего его он являет­ся. Даже если я не владею стенографией, я все же в состоянии установить, что исписанный значками лист бумаги представ­ляет собой стенографическую запись. Даже если я не знаю правил карточной игры, я могу опознать карты как знаки в пределах общей системы конституирующих данную игру пра­вил, т.е. опознать их как игральные карты и т.д. Отнесение ка­кого-либо знака к соответствующей знаковой системе происхо­дит на основании общего контекста соответствующего опыта. При этом достаточно, если я обнаруживаю в своем опыте предварительное знание о существовании подобной знаковой системы и о критериях ее конституирования. Нет никакой нуж­ды постигать значение отдельных знаков, чтобы «владеть» знако­вой системой. Например, суждение: «Это китайские иероглифы» можно вынести независимо от «понимания» данных письмен­ных знаков или китайской письменности вообще.

Будучи знаком поданым, любой знак осмыслен и потому принципиально поддается пониманию. Вообще говорить о бессмысленном или непонятном знаке абсурдно. Можно лишь сказать, что некий знак бессмыслен в отношении одной или нескольких заданных определенных знаковых систем, что, од­нако, всего лишь означает, что данный знак чужд заданным

знаковым системам и принадлежит какой-то другой. Никто и никогда не может установить бессмысленность определенно­го сочетания звуков или букв вообще, а только бессмысленность в пределах некоторого «языка» в самом широком смысле. Нагро­мождение буквенных символов, даже непроизносимых, может обладать «зашифрованным» значением и быть употребленным и заданным другим для толкования с прицелом на эту интер-претативную схему. Например, сочетание букв и звуков bamalip кажется в пределах знаковых систем европейских яыков бес­смысленным. То есть тот человек, в опыте которого имеются лишь знаковые системы европейских языков, не может подыс­кать для этого знака какой-либо смысл. Однако это утвержде­ние о бессмысленности только кажется верным. Ведь тот, кому уже известно, что знак bamalip – схоластическое обозначение одной из фигур вывода формальной логики, а именно, так на­зываемого первого модуса четвертой фигуры, сможет найти для него вполне подходящий и совершенно точный смысл и в пределах знаковой системы, скажем, немецкого языка.

Таким образом, знаковое значение в рамках определенной знаковой системы также должно относиться к уже имеющему­ся опыту, и в таком случае спрашивается, что следует понимать под «имеющимся опытом» относительно знака. Если мы проана­лизируем, каким образом мы приобрели опыт, согласно кото­рому звуковое и буквенное сочетание bamalip является знаком определенной фигуры логического вывода, то окажется, что мы узнали опытным путем значение этого звукового сочетания как обозначения в соответствующей ему знаковой системе или из учебника логики, или от некого «учителя». «Узнали» опытным путем, то есть, воспроизводя, употребили для того, на что на­правлено наше внимание, в данном примере – идеальной предметности «силлогизм первого модуса четвертой фигуры», в качестве знака звуковое сочетание bamalip. Таким образом, понимание знака (вернее, возможность его интерпретации исходя из определенной системы) восходит к предшествующему акту полагания знака, который мы осуществили с помощью это­го знака как выражения элемента содержания нашего сознания.

Следовательно, всякая знаковая система представляет собой схему нашего опыта, причем в двояком смысле. Во-первых, это схема выражения, т.е. знак уже по крайней мере однажды упот­реблялся мной для означаемого, будь то в ходе спонтанной ак­тивности, будь то в воспроизводящем воображении. Во-вторых, это интерпретативная схема, т.е. я прежде уже толковал соот-

832

833

ветствующий знак как знак данного означаемого. Это различие важно потому, что я, как уже показали приведенные ранее при­меры, способен опознать знаковую систему как интерпретатив-ную схему, хотя сам и не пользуюсь этой системой как схемой выражения и лишь знаю, что другие прибегают к ней как схе­ме выражения. В мире изолированного Я схема выражения зна­ка с необходимостью совпадает с его интерпретативной схемой. Если я, например, веду записи только для себя некоторым шиф­ром, то знаки этого шифра прежде всего – установленные мной знаки, поскольку я изобрел этот шифр и пользуюсь им для своих записей – но затем этот шифр является для меня и ин-терпретативной схемой. Однако он является для меня интер-претативной схемой, если я читаю записанное мной этими знаками или собираюсь сделать новые записи тем же шифром.

Владеть некоторой знаковой системой, например языком, значит постигать значение отдельного знака в рамках данной системы с эксплицитной ясностью. Это возможно, только если знаковая система и входящие в нее отдельные знаки имеются в наличии в модусе знания как схема выражения и как интер-претативная схема для усвоенных опытом актов. В обеих фун­кциях, как в интерпретативной схеме, так и в схеме выраже­ния, каждый знак отсылает к опыту, предшествовавшему его конституированию. Как схема выражения и интерпретативная схема знак может быть понят лишь исходя из тех конституи­рующих его переживаний, которые он обозначает; его смысл состоит в транспонируемости, т.е. в сводимости к известному иным образом. Это иное известное может, в свою очередь, быть либо само схемой опыта, под которую подведено означаемое, либо другой знаковой системой. Филолог Мейе¹⁸⁵ с замечатель­ной ясностью излагает это применительно к языку: «Смысл не­известного языка не поддается угадыванию. Чтобы понять текст на языке, традиция которого прервалась, требуется либо его точный перевод на уже известный язык, т.е. требуется на­дежная билингва, или же этот язык должен быть черзвычайно близок одному или нескольким хорошо известным нам язы­кам, иными словами: он должен быть в принципе нам уже знаком».

Это «знакомость» языка заключается в том, что значение знака представляет собой сохраняемое отложение предшеству­ющих переживаний в соответствующие Сейчас и Так того, кто пользуется этим знаком. Владение некоторым языком, или, в более общем виде, некоторой знаковой системой, состоит тем самым как в определенных включениях в интерпретативную

схему (которыми говорящий на основе предыщущего опыта – пусть и со спутанными импликациями – еще в состоянии вос­пользоваться), так и в возможности в любое время перевести эти находящиеся в распоряжении говорящего опытные пред­метности в реконструирующую активность¹⁸⁶, т.е. в возможно­сти применения знаковой системы, известной по опыту в каче­стве интерпретативной схемы, как схемы выражения.

Теперь мы можем приступить к ответу на вопрос, что же имеется в виду, когда говорят: «соединять со знаком некоторый смысл». Это выражение явно значит нечто иное, нежели тер­мин «соединять смысл с некоторым поведением», который мы раскрыли в рассуждениях вводной части¹⁸⁷ как языковую мета­фору. Смысл соединяется с некоторым знаком постольку, по­скольку его знаковое значение включено в заданную знаковую систему, как со стороны того, кто знак подает, так и со сторо­ны того, кто его толкует. Необходимо уяснить себе, что содер­жится в предпосылке установленной принадлежности знака к определенной знаковой системе. Знак имеет в пределах знако­вой системы, которой он принадлежит, некоторый «объектив­ный смысл» постольку, поскольку он может быть однозначно соотнесен с тем, что он означает, независимо от подающего знак и толкующего знак. Если мы тщательно проверим содержание этого положения, то окажется, что оно значит не что иное, как то, что всякий «владеющий» данной знаковой системой пони­мает под данным знаком в его денотативной функции означа­емое, независимо от того, кем и в каком контексте он употреб­ляется. Как раз обусловленная его сущностью сводимость знака к полученным прежним опытом элементам содержания сознания позволяет интерпретатору повторять конститутив­ный синтез, ведущий к данной интерпретативной схеме или схеме выражения. Поэтому в пределах знаковой системы зна­ку присуща идеальность повторения «вновь и вновь»¹⁸⁸.

Однако это не значит, что знак в пределах известной по прежнему опыту знаковой системы может быть понят лишь после осуществления обращения к опытным переживаниям, на основе которых конституировался опыт данного знака. На­против: будучи подлинной интерпретативной схемой для пе­реживаний предшествующего опыта, он инвариантен по отно­шению к переживаниям осуществляющего опытное познание Я, переживаниям, в которых он конституировался.

Этому объективному значению знака, постигаемому в про­цессе самоистолкования интерпретатора знака, противостоит

834

835

выразительная функция знака как симптома процессов созна­ния подающего знак, т.е. контекст, в котором сообщаемый знак находится для того, кто осуществляет сообщение. Пояс­ним это обстоятельство на следующем примере.

Если я хочу понять значение слова неизвестного мне язы­ка, то я пользуюсь словарем, т.е. перечнем, в котором я могу обнаружить знаки двух знаковых систем (языков), соотнесен­ные по их объективной смысловой предметности. Однако со­вокупность всех содержащихся в этом словаре слов определенно не является языком. Ведь словарь содержит только объектив­ное значение выражений, доступное пониманию безотноси­тельно лиц, эти выражения произносящих, и обстоятельств, в которых это происходит. Мы имеем при этом в виду не то, что Гуссерль называет «по сущности своей субъективными и оккази­ональными» выражениями, о которых уже говорилось ранее. Такие субъективные и окказиональные по своей сущности вы­ражения, как «налево», «направо», «здесь», «там», «этот», «я», хотя и можно найти в словаре, они в принципе переводимы, однако они обладают объективным смыслом постольку, по­скольку обозначают определенное отношение к субъекту, кото­рый их употребляет. Если я зафиксировал этот субъект в про­странстве и времени, то могу и относительно субъективных и окказиональных выражений говорить, что означаемое ими яв­ляется объективно осмысленным. В противоположность это­му все выражения, субъективные и окказиональные по своей сущности в понимании Гуссерля или нет, обладают как для ис­пользующего их, так и для толкующего их, наряду с объективным значением, регулярно выходящим за его пределы субъективным и окказиональным смыслом. Рассмотрим сначала субъективные со­ставляющие. Каждый индивид, использующий знак с целью дать знать нечто другому или узнать нечто от другого, соеди­няет с этим знаком некий особый смысл, ведущий свое нача­ло от особого Как актов опыта, в которых этот знак конститу­ировался для него в модусе предварительного знания. Этот дополнительный или побочный смысл окружает объективный смысл знака, представляющий собой его тождественное ядро¹⁸⁹. Это касается как языкового мира индивида, так и язы­кового мира целой языковой общности. Что значило для Гёте слово «демонический», – на центральное значение которого в картине мира Гёте указал Ясперс¹⁹⁰, – можно заключить толь­ко из всего литературного наследия поэта. Лишь исследование истории французского языка и французской культуры позво-

ляет обнаружить субъективный смысл слова civilisation в устах француза¹⁹¹. Фосслер формулирует эту мысль применительно к истории языка в целом следующим образом: «Мы изучаем развитие одного словечка, и духовная жизнь употреблявших его особым образом отложилась и кристаллизовалась в нем»¹⁹². Однако чтобы можно было «изучать» словечко, в нашем запа­се памяти должно иметься предварительное знание о духовной структуре тех, кто его употреблял. Особое Как опытно-позна­вательных актов, в которых означаемое (а вместе с тем и знак) конституировалось для подающего знак, сообщает знаку тот субъективный смысл, который интерпретатору надлежит ис­толковать наряду с объективным значением, чтобы полностью понять того, кто подает знак.

В качестве второй составляющей дополнительного смысла к субъективному смыслу добавляется окказиональное значение, прирастающее к знаку из контекста, в котором он употребля­ется. Когда я понимаю говорящего, то я не только интерпре­тирую отдельное произнесенное им слово, но и всю артикули­рованную последовательность синтаксически связанных слов, называемую речью. В этой последовательности каждое слово получает особое значение от окружающих его слов и общего речевого контекста. Однако я понимаю, если быть точным, слово только после того, как закончил толкование всего отрез­ка речи как единства, поскольку я понимаю его лишь исходя из общего контекста своего опыта на момент толкования. В речи происходит конституирование синтеза, пофазово струк­турированного и позволяющего бросить взгляд на отдельные конституирующие акты толкования и полагания смысла. По­этому он сам является смысловым контекстом. Для толкующе­го речь структура речи так же складывается из надстраиваю­щихся один над другим актов, как и для того, кто говорит. Немецкий язык очень точно уловил этот тонкий момент и об­разует от слова Wort «слово» два множественных числа: Wцrter «слова (отдельные)» и Worte «слова (связанные в текст, высказы­вание)». То есть мы можем сказать, что окказиональный смысл, который отдельные слова получают (Wцrter) в речевом контек­сте, и превращает их в связную речь (Worte). Связное выска­зывание образует то осмысленное целое, в которое слова вхо­дят лишь благодаря тому, что к ним из общего контекста прирастает особый смысл.

Что же представляет собой этот синтез, этот смысловой кон­текст более высокого порядка, а тем самым и интерпретативная

836

837

схема более высокого порядка, исходя из которой можно постичь окказиональный смысл отдельного знака (слова)? Единство речи, с точки зрения говорящего, основано на единстве пола-гания знака как едином действии говорящего, а потому все, что мы говорили о единстве действия¹⁹³, справедливо и для единства речи. Оно конституируется в замысле полагающего смысл и остается принципиально недоступным толкующему смысл для адекватного постижения, пока оно не стало замыс­лом и не реализовалось. Интерпретатор лишь приближается к тому, что имел в виду говорящий, и эти приблизительные зна­чения зависят от его предварительного знания на момент со­ответствующих Сейчас и Так, по крайней мере во время пост­роения речи; ведь и «объективное» постижение речи возможно лишь после того, как она завершится. Чем является то, что мы называем здесь речью – отдельное предложение, книга, общее литературное наследие какого-либо автора или целого литера­турного направления, – всегда остается quaestio facti.

Наши рассуждения о субъективном и окказиональном смыс­ле – не более чем ряд примеров, отсылающих к совершенно общей проблеме противопоставления объективного и субъек­тивного смысла, с которой мы уже познакомились в самом приблизительном виде. Нам еще предстоит заняться этой про­блемой более подробно.