§ 3. Заданность alter ego и постулат постижения субъективного смысла

Постулат исследования субъективного смысла чужого поведе­ния имплицитно предполагает определенную теорию пости-жимости чужого психического и тем самым определенное фундаментальное представление об особом способе заданнос-ти alter ego. Лишь если предполагается, что и Другой соединяет со своим поведением некоторый смысл и в состоянии обра­тить внимание на этот смысл так же, как я в состоянии рас­сматривать смысл моей деятельности, лишь в этом случае во­обще оправдан вопрос о чужом субъективном смысле. Вторая предпосылка, содержащаяся в этом постулате, состоит в том, что этот субъективный смысл чужой деятельности или чужо­го поведения не должен совпадать с тем смыслом, который имеет замеченное и истолкованное мной как чужая деятель­ность или чужое поведение-событие, для меня, наблюдателя. Однако эта предпосылка ни в коем случае не является настоль­ко само собой разумеющейся, чтобы быть принятой без более пристальной проверки. Если бы отдельные переживания alter ego и совокупность их последовательного протекания – ска­жем, благодаря некоторого рода особой технике вживания – были для меня столь же доступны, как мои собственные пере-

живания и их последовательность, или если бы я, как полага­ет Шелер, мог непосредственно взглянуть на чужое пережива­ние в акте «внутреннего созерцания»²⁹, тогда чужое переживание, которое и является в данном случае субъективным смыслом чужого поведения, было бы постижимо для меня как свое соб­ственное. Более того, чужое поведение имело бы для меня ис­ключительно тот смысл, который оно имеет для другого, а утверждение, будто это чужое поведение обладает для меня иным, скажем объективным, смыслом, было бы абсурдным. Тем не менее, предположение о наличии подобного полного вживания не более чем гипотеза, которая, как еще предстоит показать³⁰, находится в противоречии с сущностными законо­мерностями жизни сознания. К иным выводам приходит тео­рия, согласно которой нам в alter ego «сначала» дано его тело, вернее сказать, проявление его пространственности, его изме­нений, движений т.д., так что лишь на основе этих данностей можно прийти к заключению о наличии одушевленности, о существовании чужого Я вообще³¹. Из этого тезиса следует, что чужое психическое нам вообще не дано, а даны лишь предме­ты внешнего мира, а предположение о чужой психике не бо­лее чем необязательное приложение к физическому, вторично по отношению к нему эпистемологически, а утверждения о чужом психическом вообще лишены научного смысла, по­скольку подобные высказывания были бы высказываниями о побочных, сопровождающих предмет представлениях, не от­носящихся к надежным. В самом деле, Карнап в нескольких работах выразил эту точку зрения³². Как может показаться, ее подкрепляет то обстоятельство, что называемое нами чужой деятельностью или чужим поведением и в самом деле предста­ет перед нами не как серия переживаний Другого, подобно тому, как наше собственное поведение предстает нам последо­вательностью наших внутренних переживаний, а как процесс во внешнем мире, как воспринимаемое изменение того вот предмета, который называется чужим телом. Однако чтобы вообще воспринять этот предмет как чужое тело, как тело Дру­гого, мы уже должны предполагать существование чужого Я, его «одушевленность». Возвратная соотнесенность с чужим те­лом вообще осуществляется только постольку, поскольку в поле нашего зрения оказывается чужое поведение или чужая деятельность как поступательный процесс в его непосред­ственности. Однако чужая деятельность или чужое поведение в соответствии с бытовым восприятием опознается как нечто

706

707

происходящее не только с чужим телом, но и с теми предмет­ными составляющими внешнего мира, которые производятся другими: воспринимается не только движение чужих губ, но и порождаемые ими звуковые волны, не только чужие манипуля­ции, но и то, что с их помощью производится. Исходя из этих объектов внешнего мира, этих порождений, можно задаться вопросом о процессах порождения, то есть о чужих действиях, которыми они были произведены. Все эти процессы и вещи внешнего мира обладают для меня, переживающего их, и пе­реживающего в ходе интерпретации, некоторым смыслом, од­нако это совсем не обязательно тот смысл, который Другой, тот, кто и произвел эти действия, связывал со своей деятель­ностью. Ибо эти предметные составляющие внешнего мира (процессы и производимые результаты) представляют собой лишь признак смысла, подразумеваемого действующим, чьи действия мы воспринимаем как поступательный процесс, либо чьи действия породили данный предмет внешнего мира. Тер­мин «признак» мы употребляем в строго терминологическом смысле первого из «Логических исследований» Гуссерля³³. Су­щественным для признака является то, «что некие предметы или ситуации, наличие которых является актуальным знанием некоторого лица, указывают этому лицу на наличие других предметов или ситуаций в том смысле, что убежденность в бытии одних переживается им как мотив (причем как непроз­рачный мотив) убежденности в бытии других или предположе­ния о бытии других».

В дальнейшем, чтобы избежать ненужного усложнения про­блематики, мы будем отвлекаться от тех продуктов деятельнос­ти, которые отсылают к самой деятельности, и ограничимся только тем, что будем рассматривать в качестве заданного нам, наблюдателям, субстрата чужой деятельности изменения, проис­ходящего с чужим телом. Эти изменения действуют как при­знаки переживаний чужого сознания только потому, что чужое тело представляет собой не просто вещь внешнего мира, не отрезок материи, подобно предметам неодушевленной приро­ды, а поле выражения переживаний той психофизической еди­ницы, которую мы именуем alter ego.

Однако и в характеристике тела как поля выражения все еще остается многозначность. Какие неоднозначности содер­жатся в термине «выражение», уже продемонстрировал Гус­серль в своем первом «Логическом исследовании». Мы огра­ничимся лишь указанием на то, что в социологической

литературе всякая чужая деятельность порой³⁴ интерпретиру­ется как выражение чужих переживаний. Но ведь в этом упот­реблении слово «выражение» оказывается двусмысленным. С одной стороны, внешний процесс действия может быть истолко­ван как ход переживаний действующего лица, с другой – дей­ствующий своим действием или через него может «хотеть нечто выразить». Однако далеко не все, что «оказывается выражен­ным», то есть может быть истолковано как признак чужого пере­живания, и в самом деле «производится для выражения» (на­пример, так называемые внешние признаки, скажем, когда краснеют от гнева). И напротив, не все оказывается выражен­ным из того, что осуществляющий действие хотел выразить³⁵.

Это различение чрезвычайно значимо. Рассуждение о теле как поле выражения оправдано в той мере, в какой воспринима­емые изменения этого тела регулярно³⁶ могут быть истолкованы как выражающие переживания чужого сознания. Однако это означает не что иное, как то, что эти замеченные изменения чу­жого тела – признаки переживания чужого сознания. Из этого ни в коей мере не следует, будто всякому замеченному и ис­толкованному как «выражение» изменению чужого тела может быть приписано «выразительное» намерение в собственном значении этого слова, то есть будто действующий своим дей­ствием желал выразить, или, как можно было бы сказать, оз­наменовать некое переживание сознания. Подобное описание было бы просто неправильным, как если бы кто-нибудь решил сказать, что лесоруб своей работой выражает желание валить лес. Дело в том, что всякое ясно выраженное намерение как ознаме­нование предполагает некое лицо, это ознаменование воспри­нимающее, ради которого и происходит «высказывание». По­этому о выражении в подобном смысле в данном случае можно говорить только тогда, когда выражаемое выражается с комму­никативным намерением³⁷.

Однако что же, собственно говоря, выражается в поле вы­ражения чужого тела? Само ли чужое переживание, непосред­ственно воспринимаемое, или же подразумеваемый смысл, соединяемый другим с этим самым своим переживанием? Поднимая эти вопросы, мы обращаемся к третьей из означен­ных в предыдущем параграфе проблем.

Шелер описывает исследуемое обстоятельство следующим образом: «Несомненно, мы полагаем, что прямо воспринима­ем в улыбке радость, в слезах страдание и боль другого, в по­краснении – его стыд, в умоляющих руках – его просьбы, в

708

709

ласковом взгляде – любовь, в скрежете зубов – ярость, в под­нятом кулаке – угрозу, в его словах – смысл того, что он имел в виду, и т.д.»³⁸. Допустим, утверждение Шелера верно и все эти психические содержательные элементы: радость, страдание, боль, стыд, мольба, любовь, ярость, угроза, словесный смысл, – прямо даны нам в актах внутреннего восприятия, и никакого рода «умозаключений» нам при этом не требуется. Можно ли считать, что нам тем самым так же просто дано, что имеет в виду другой, протягивающий к нам с мольбой руки, грозящий нам кулаком, обращающий к нам свои слова этим своим дей­ствием (предположительно ориентированным на нас)? Здесь явно требуется более точная дифференциация. Если под под­разумеваемым смыслом чужих действий понимается не что иное, как знаменуемые содержательные элементы выражения, то есть что «этот человек» «просит», «угрожает» и т.д., то впол­не можно утверждать, что я «внутренне воспринял» подразуме­ваемый смысл, или – выражаясь иначе – ухватил его напря­мую. Если же, помимо того, под подразумеваемым смыслом понимается то, что тот, от кого исходит выражение, имеет в виду не только «сообщаемое» в акте сообщения, но и то, что сообща­ющий самим действием сообщения подразумевает некоторый смысл, скажем, что он сейчас, здесь, таким способом, в отноше­нии данного определенного человека осуществляет акт выра­жения или что он делает это с какими-либо ожиданиями или по каким-либо мотивам; то есть когда не спрашивается: что оз­начает потрясание кулаком? (ответ: угрозу), а спрашивается: что имеет в виду этот человек, потрясая в мою сторону кула­ком, то есть угрожая мне? (возможный ответ: он рассчитывает на мою определенную ответную реакцию) – тогда этот «под­разумеваемый смысл» отнюдь не раскрывается для нас в про­стом внутреннем восприятии. Скорее, речь идет о том, что нам предоставлена лишь объективная ситуация этого самого «вы­разительного движения» чужого тела, которую нам надлежит истолковать и которую мы восприняли как угрозу. Однако даже если допустить, что в повседневной жизни мы понимаем смысл данного выражения (потрясание кулаком = угроза) как такового в его голой очевидности (правда, то обстоятельство, что это понимание опирается на чрезвычайно сложные смыс­ловые связи, остающиеся без внимания, может быть подтвер­ждено лишь значительно позднее), то и в этом случае мы все еще не получим доступа к тому подразумеваемому смыслу, ко­торый угрожающий связывает с данной своей угрозой.

Когда Шелер в процитированных выше местах говорит о постижимости чужих переживаний внутренним восприятием, то на руку ему играет то обстоятельство, что все свои приме­ры он ограничил так называемыми «выразительными движе­ниями». Однако как обстоит дело с нашим пониманием дру­гих действий или видов поведения? Действительно ли можно утверждать, что в восприятии внешней последовательности действий лесоповала нам прямо даны переживания лесоруба? А если ответ на этот вопрос будет утвердительным: какие пе­реживания лесоруба? Его физическое напряжение? или цель этих действий, которую он имеет в виду? или мотив, побужда­ющий его к этим действиям? Все эти наскоро сформулирован­ные вопросы отсылают нас к глубинным пластам, которых мы достигнем лишь в ходе аналитической работы. Теперь же, ког­да речь идет лишь о демонстрации самих проблем, мы можем ограничиться этим намеком. Более широкий обзор этой чрез­вычайно запутанной проблематики мы получим, уяснив, как отвечает на вышеозначенные вопросы Вебер при анализе вы­деленных им типов актуального и мотивационного понимания.

Вебер различает два рода понимания: «понимание может означать 1) актуальное понимание подразумеваемого смысла некоторого действия (в том числе выражения). Мы актуально «понимаем», например, смысл слышимого или читаемого ут­верждения 2 х 2 = 4 (рациональное актуальное понимание мыс­лей), или взрыв гнева, проявляющийся в выражении лица, в междометиях, в иррациональном жесте (иррациональное акту­альное понимание аффектов), или поведение лесоруба или неко­торого лица, берущегося за дверную ручку, чтобы закрыть дверь, или прицеливающегося в зверя (рациональное актуальное пони­мание действий). – Но понимание может значить и 2) объясняю­щее понимание. Мы «понимаем» мотивационно, какой смысл тот, кто произносит или записывает утверждение 2 х 2 = 4, со­единяет с этим, сделав это именно сейчас и в этой обстановке, наблюдая, как он занимается торговыми калькуляциями, науч­ным доказательством, техническими расчетами, или каким-ни­будь другим делом, в контекст которого, согласно понятному нам смыслу, это утверждение «входит», то есть обретает понят­ный нам смысловой контекст (рациональное мотивационное понимание). Мы понимаем рубку леса или прицеливание не только актуально, но и мотивационно, если знаем, что лесо­руб… осуществляет это действие либо за плату, либо для соб­ственных нужд, либо для разминки (рационально), либо, ска-

710

711

жем, «чтобы снять напряжение» (иррационально). […] Все это понимаемые смысловые контексты, понимание которых мы рассматриваем как объяснение фактического протекания дея­тельности. «Объяснение» означает, таким образом, для науки, занимающейся смыслом деятельности, следующее: постижение смыслового контекста, в который входит, в соответствии с субъективно полагаемым смыслом, актуально понимаемая де­ятельность… Во всех этих случаях, в том числе и при аффек­тивных проявлениях, мы будем обозначать субъективный смысл происходящего, в том числе и смыслового контекста, как «подразумеваемый» смысл (выходя тем самым за пределы привычного языкового употребления, которое обычно говорит о том, что «подразумевается, имеется в виду», лишь примени­тельно к рациональной и целенаправленной деятельности)»³⁹. Этот чрезвычайно насыщенный пассаж требует более тща­тельного рассмотрения.