190

Лекция 12. Афинские историки и другие ученые

На лекции 8 мы познакомились с логографами, а на лекции 11 - с первым по­ колением афинских ученых, собравшихся вокруг Перикла. Среди них был самый знаменитый из логографов, Геродот. Он был родом из Галикарнаса (город в ка­ рийском Шестиградии, на юго-западе малоазийского побережья) и прибыл в Афи­ ны уже зрелым писателем. В наше время его не принято причислять к логографам - его величают «отцом истории», что, как я старался показать, неверно. В сфере влияния Перикла был и другой человек - военачальник Фукидид, которому роль отца истории подходит, по-моему, больше: ведь развитие исторической науки (ее обычно пишут "от войны к войне") пошло скорее за ним, чем за Геродотом. К тому же он первый исключил из науки пересказ мифов, за что советский историк Соло­ мон Лурье даже поставил его выше всех ранних античных историков [60]. Были то­ гда в Афинах и другие историки, но сперва надо сказать о Геродоте, который был первый назван логографом (см. п. 3 лекции 8).

/. Геродот как последний логограф

Книга Геродота замечательна, во все века живо читалась, и недаром сохрани­ лось около сорока ее списков - значит, ее переписывали регулярно и тысячекрат­ но. И всё же Геродот был не зачинателем, а завершителем традиции. Филолог Федор Мищенко, знаменитый переводчик Геродота, сто лет назад писал:

«Сочинение Геродота - не история в нашем смысле слова; это - мастерское, бесхитростное повествование человека, богато одаренного от природы, не­ обыкновенно любознательного, общительного, много читавшего (он несомнен­ но пользовался трудами своих предшественников - Гекатея, Ксанфа и Гелланика, а также эпосом, над которым он делает первые попытки литературной критики)... верующего в богов эллина, тронутого скептицизмом, но недоста­ точно разборчивого в полученных сведениях. С другой стороны, Геродот - не только историк; некоторые части его сочинения - настоящая энциклопедия то­ го времени: тут и географические сведения, и этнографические, и естественноисторические, и литературные. Тем не менее, Геродот по всей справедливости именуется отцом истории... Везде исторические известия интересуют Геродота по преимуществу... Сочинение Геродота есть древнейшая попытка объединить разнороднейший материал, на протяжении трех с лишним веков, общими рели­ гиозно-этическими воззрениями;... проследить борьбу между варварами и эл­ линами, окончившуюся решительным торжеством последних» {Мищенко Ф.Г. Геродот // НБЕ, т. 13).

Характеристика блестяща - тут и логограф, и наблюдатель природы, и собст­ венно историк. Поясним это на примере, и удобно взять тот же эпизод «Крез на ко­ стре», что был рассмотрен на лекции 8 в связи с Ксанфом Лидийцем.

Крез, последний царь Лидии, был так богат, что его имя впоследствии стало нарицательным. Он был знаменит и колоссальными дарами, которые жертвовал греческим храмам. Геродот рассказал, как Сарды (столицу Лидии) посетил афин-

191

ский мудрец Солон, которому были показаны царские сокровища. Крез спросил Солона - кто счастливейший человек на свете, - будучи уверен, что это - он сам; но Солон назвал других, совсем небогатых людей, а Крезу сказал: «пока человек не умрет, воздержись называть его блаженным».

Лишь попав в плен к персидскому царю Киру, «Крез, стоя на костре, все же в своем ужасном положении вспомнил вдохно­

венные божеством слова Солона» и «трижды произнес имя Солона».

Кира это заинтересовало, он стал расспрашивать приговоренного, и тот расска­ зал ему о предостережении. Кир испугался той же участи и приказал гасить костер, но слуги не сумели этого сделать, ибо огонь уже пылал. Тогда Крез воззвал к Аполлону.

«И вот тотчас средь ясного неба и полного безветрия внезапно сгустились ту­ чи и разразились буря, которая и потушила костер».

Перед нами - типичная легенда (сказочное событие с реальными исторически­ ми лицами). В действительности никакой беседы Креза с Солоном быть не могло: Крез воцарился в -563 г., много позже путешествия Солона по Азии. Еще важнее, что Кир не мог приказать сжечь пленника, поскольку персы обожествляли огонь и помыслить не смели осквернить его, сделав орудием казни. Наконец, немыслимо и бурное пламя, среди которого Крез нисколько не пострадал. Немыслимо, но впол­ не характерно для мифов и сказаний.

Что касается хронологической путаницы, то ее легко объяснить: в распоряже­ нии Геродота вообще не было никакой хронологии. Греки жили вне исторического времени, жили от события к событию, от поколения к поколению. (См. Примеч.138.) Сложнее понять, как мог появиться у Геродота сюжет костра, но из лекции 8 мы знаем, что сюжет он не выдумал, а лишь воспользовался сказочной версией ре­ ального события. Это странно для исторического трактата, зато вполне естествен­ но для сборника, рассчитанного на чтение вслух. Известно, что Геродот читал гла­ вы из своей книги в Афинах в качестве лекций; публика ждала представления и получала его.

Однако мы помним и другую версию, героическую, по которой Крез приносил себя в жертву. Замечательно, что след ее у Геродота тоже виден - в том, что Крез во время казни почему-то выставлен праведником. А ведь до этого сам Геродот упрекал его в бессмысленной жестокости. Так, в общем-то считая разбойную вой­ ну делом достойным, он корил Креза за то, что тот «ни в чем не повинных жите­ лей-сирийцев изгнал». Совсем гадким он изображен у себя дома:

«Крез ведь был сыном Аллиата от жены-кариянки, а Пантелеонт - от ионянки. Когда Крез по воле отца стал царем, то приказал умертвить своего соперника, терзая его на чесальном гребне».

Геродот осуждал чрезмерную мстительность, а у крезова брата никаких грехов вообще не назвал. Возможно, что только попытка самосожжения сделала Креза в народной молве фигурой особой, искупив его прежние грехи. Геродот расцветил Креза - вспомнил (Геродот, I, 87) его роскошные дары храмам и даже приписал ему знаменитую фразу:

192

«Ведь нет на свете столь неразумного человека, который предпочитает войну миру. В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы - сыновей».

Сама по себе мысль прекрасна и даже изумительна, но явно взята у какого-то фи­ лософа-моралиста. В устах вечно воевавшего царя она нелепа.

Много у Геродота чисто логографских тем - например, рационального толкова­ ния мифов. В Египте он слыхал миф о двух жрицах, увезенных финикийцами и про­ данных в рабство (одна - в Ливию, другая - в Элладу), причем обе положили в этих странах основание оракулов, т.е. прорицалищ (мест прорицания). Геродот счел нуж­ ным рассказать (П, 55-57) соответствующий греческий миф: в Додону (город в Эпи­

ре, к северу от Пелопоннеса) прилетела черная голубка и

«человеческим голосом приказала воздвигнуть здесь прорицалище Зевса. Додонцы поняли это как волю божества и исполнили ее». Геродот истолковал миф так: похищенные «были из чужой страны и, казалось, щебетали по-птичьи. Когда затем голубка заговорила человеческим голосом, то это значит, что они теперь стали понимать женщину... Когда же они называют голубку черной, то этим указывают на то, что женщина была египтянкой».

Есть у Геродота много прямого вымысла, в том числе иногда самого наивного (см. Примеч.139), и это роднит его с логографами. Вероятно, что и в его рассказах о скифах (откуда мы черпаем главные сведения о предыстории Кавказа, Южной России и Украины) полно вымысла, но очень многое в них подтверждено раскоп­ ками - в основном, в отношении скифов-кочевников.

И если бы не Геродот, мы не знали бы почти ничего об истории грекоперсидских войн. Описывая их, он старался быть фактографом, и это ему во мно­ гом удалось. Отмечу лишь, что, как у всех логографов, история у него перемешана не только с мифами, но и с географией и этнографией. Уже у его прямого после­ дователя - Фукидида ничего такого нет, а есть одна история войн.

2. Геродот как фактограф, энциклопедист и политолог

Геродот, связав судьбу с Афинами (ему даже доверили основание новой афин­ ской колонии в Италии), вполне реализовал упомянутый на лекции 1 тезис Кроче: историк более занят проблемами времени, в котором живет, нежели времени, ко­ торое описывает. Лучше всего это видно в рассказе (III, 80-82) о выборе персами способа правления. Он взял реальный эпизод ( -522 года) из персидской истории, когда аристократы спорили, кому из них править, но заставил персов обсуждать афинские проблемы -V века.

Первым говорил царедворец Отан, и он предложил «передать власть всему персидскому народу», поясняя:

«Как может государство быть благоустроенным, если самодержец волен тво­ рить все, что пожелает?.. Если бы даже самый благородный человек был обле­ чен такой властью, то едва ли остался бы верен прежним убеждениям».

Описав неизбежное моральное падение бесконтрольного правителя, он заявил: «Что до народного правления, то оно прежде всего обладает преимущест­ вом... уже в силу своего прекрасного имени - исономия».

193

Речь нереальна сама по себе, а особо обыгрываемый греческий термин делает ее просто фарсом. Не верили этому рассказу Геродота и разумные греки, о чем он сам позже поведал (VI, 43). Зато это первое известное нам употребление слова исономиа в политическом смысле [LS]; тут оно - синоним демократии. Мы видели на лекции 9, что полувеком раньше Алкмеон употребил его в медицинском смысле - как согласованность функций организма. Какое из этих значений первично, неиз­ вестно, но персы -VI века пользоваться им не могли ни в каком смысле - с греками общих дел они еще не имели.

Вторым, согласно Геродоту, выступил Мегабиз. Он согласился с отрицанием самодержавия, но уверил, что

«нет ничего безрассуднее и разнузданее негодной черни», «пусть ценит народ­ ное правление лишь тот, кто желает зла персам!». Высшей властью надо облечь «тесный круг высшей знати», ибо «от лучших людей исходят и лучшие реше­ ния».

Третьим говорил Дарий:

«По-моему, Мегабиз верно отозвался о народе; на олигархию же у меня взгляд иной... Если даже немногие и стараются приносить пользу обществу, то обычно между отдельными людьми возникают ожесточенные распри». Они ведут к смуте, она кончается победой единовластия, «из чего совершенно ясно, что этот последний образ правления - наилучший». Именно единый властитель, если он лучший, «безупречно управляет народом, исходя из лучших побужде­ ний, и при такой власти лучше всего могут сохраняться в тайне решения про­ тив врагов».

Дария поддержали остальные заговорщики, и он стал царем.

Греческие темы и греческая фразеология тут очевидны, поэтому историки дав­ но признали здесь политический памфлет. В изложении спора персов Лурье видел обычный софистический прием [61, с. 112]140. Это место говорит не об истории Персии, а о позиции Геродота в современных ему политических спорах. Вынуж­ денный покинуть родной Галикарнас, где пытался бороться с тиранией, он видел в афинской демократии пример для всех и, естественно, искал параллели в иных го­ сударствах.

Геродот был верен афинским идеалам и, по всей видимости, превозносил их вполне искренне. Он не осуждал афинян даже за жестокие нелепости - например, за убийство (во время Пелопоннесской войны) спартанских послов, посланных в Персию и попавших в руки афинян у Геллеспонта (Геродот, VII, 137). Он попросту счел это местью богов Спарте за давний грех - убийство персидских глашатаев в ходе греко-персидской войны. Кстати, данный эпизод, вставленный Геродотом в описание давней войны с персами, служит единственным свидетельством того, что сам он был жив в -430 году. Замечу, что лет через 20 Фукидид, наоборот, сдержанно осудил это убийство послов (Фукидид, II, 67).

Воля богов оставалась для Геродота главным двигателем истории. Она же двигала природу. Вот, в связи с этим, место из Геродота (III, 108) - по сути, одно из первых экологических рассуждений: