Глава 4. Английская школа

Эндрю Линклейтер

Термин «английская школа» был придуман в 1970-х годах в качестве описания группы, в основном, Британских или вдохновлённых этой страной писателей, для которых международное общество является первичным объектом анализа (Jones 1981; Linklater and Suganami 2006). Наиболее влиятельными членами данного направления считаются Хедли Булл, Мартин Уайт, Джон Винсент, а также Адам Вотсон, чьи работы, в большинстве своём, были опубликованы в период с середины 1960-х годов до поздних 1980-х годов прошлого века (см. Bull 1977; Wight 1977, 1991; Watson 1982; Bull and Watson 1984; Vincent 1986). В более поздний период среди наиболее влиятельных членов Английской школы были Роберт Джексон, Тим Данн, Николас Уиллер (Dunne 1998; Jackson 2000; Wheeler 2000). В конце 1990-х годов Английская школа переживает свой ренессанс, в основном, благодаря усилиям Барри Бузана, Ричарда Литтла, Эндрю Харрелла и других учёных (Little 2000; Buzan 2001, 2003; Hurrell 2007). И по сей день Английская школа остаётся одним из важнейших направлений в изучении международной политики, хотя среди всех стран, в которых преподают международные отношения, наиболее сильное влияние она имеет, пожалуй, именно в Великобритании.

Основополагающим для Английской школы является утверждение о том, что суверенные государства формируют общество, но так как им не нужно подчиняться высшей силе, такое общество является анархичным по своей сути. Тот факт, что государствам удалось создать сообщество равных суверенных объектов, рассматривается как одна из наиболее поразительных характеристик международных отношений. Существует (оспариваемый) значительно высокий уровень порядка и удивительно низкий уровень межгосударственного принуждения, и всё это на фоне отсутствия мировой монополии власти. Читателям предлагается поразмыслить о возможном уровне насилия, страха, отсутствия безопасности и недоверия даже в самых стабильных обществах внутри одной страны в случае, если суверенная власть падёт. Наиболее вероятно, что за этим последует состояние хаоса, но это не является центральной характеристикой мировой политики.

Данный факт не говорит о том, что Английская школа недооценивала важность силы в отношениях между государствами. Её члены рассматривали насилие как эндемичную черту «анархического общества» (название наиболее известной работы Хедли Булла, 1977), но при этом они

[86]

добавляли, что международное право и мораль в значительной степени контролируют его. Неопределенность при обозначении основной цели данной Школы может возникнуть в связи с наличием материалов, подтверждающих, что в своё время некоторые её члены казались откровенными реалистами. Наиболее очевидно это проявилось в эссе Уайта «Почему не существует международной теории?» (1966а), в котором провозглашается, что внутренняя политика – это сфера благосостояния, хорошей жизни, при этом, международная политика – это область вопросов безопасности и выживания (Wight 1966а: 33). Реализм очевиден также и в его аргументации о том, что международные отношения «несовместимы с прогрессивной теорией». В своём заявлении, которое однозначно помещает его в лагерь реалистов, Уайт (1966а: 26) утверждает, что и в 1960-х годах Сэр Томас Мор узнал бы основные черты международной политики, так как никаких фундаментальных изменений за прошедшие несколько веков, так и не произошло. Некоторые ставят под сомнение утверждение о том, что Английская школа по сути является британским вариантом реализма, который преувеличивает важность внешней оболочки общества, при этом не уделяя должного внимания его роли в обеспечении сохранности привилегий ведущих держав и их доминирующих интересов (о критической дискуссии см. Wheeler and Dunne 1996).

В то же время, члены Английской школы, увлечённые элементами реализма и идеализма, стремились достичь компромисса, никогда полностью не поддерживая ни одну из точек зрения. Данную позицию Уайт (1991) в своей серии лекций, прочитанных в Лондонской школе экономики в 1950-х годах, описал как «рационализм» или «Гроцианскую традицию», из которой собственно и произошла Английская школа. Он утверждает, что «рационализм» – это «средний курс» между реализмом и тем, что он называл «революционизмом» – этакая смесь взглядов, которые он ассоциировал с верой в то, что всеобщий мир и справедливость неизбежны (также см. Wight 1966а: 91). Ссылаясь на комментарий Гроция, в его известной работе De Jure Belli ac Pacis, впервые опубликованной в 1625 году, о том, что те, кто верит, что на войне не существует правил и ограничений – заблуждаются, так же, как и те, кто верит, что применение силы никогда не может быть оправдано. Гроций рассматривал международное общество, в котором насилие между католическими и протестантскими государствами уступило бы место состоянию относительно мирного сосуществования. В своих лекциях Уайт сожалел о том, что в дебатах между реализмом и утопизмом в межвоенные годы позабыли о среднем курсе с его чёткой ориентацией на международное общество.

Иными словами, члены Английской школы (а это свободная группа учёных с открытыми границами) утверждают, что международная система является более упорядоченной и гражданской, чем считают реалисты и неореалисты. Но учитывая тот факт, что, по их мнению, насилие неискоренимо, их взгляды расходятся с утопистами, которые верят в возможность вечного мира. Здесь отсутствуют ожидания того, что международная политическая система придёт к тому, чтобы должным образом пользоваться уровнями тесного сотрудничества и безопасности, которые существуют в стабильных национальных обществах. Международной политики в их взглядах больше, чем у реалистов, но это всегда меньше, чем хочется космополиту. Вот почему имеет смысл обсудить утверждение о том, что аналитики Английской школы считают, что в международной политике достигнут незначительный прогресс.

[87]

Природа «среднего курса» может быть дополнительно изучена путём выявления его отличий от реализма и «революционизма». Также важно изучить заявление о том, что Английская школа предлагает ограниченный прогрессивный взгляд на мировую политику. Как рассказывается в главе 2, реализм придаёт особое значение бесконечному соревнованию за власть и безопасность в мире государств. Суверенность, анархия и дилемма безопасности – важнейшие термины, используемые в их лексиконе. Идея прогресса в основном отсутствует в их вокабуляре. Моральные принципы и социальный прогресс рассматриваются как относящиеся к внутренней политике, где главенствует доверие, а безопасность обеспечивается государством; с другой стороны, считается, что космополитические проекты имеют незначительную релевантность для международных отношений, где преобладает недоверие и государства должны обеспечить свою собственную безопасность. Что касается последнего, моральные принципы служат для оправдания национальных интересов и заклеймения позором основных конкурентов: они не являются основанием для какого-либо эксперимента в мировой политической организации, которая придёт на место государства-нации.

Существование более или менее непреодолимой пропасти между внутренней и внешней политикой – центральная тема философских принципов реалистов и неореалистов. Мыслители-космополиты, в противоположность этому, представляют мировой порядок – но необязательно с мировым правительством, – в котором ценятся универсальные моральные принципы, а пропасть между внутренней и внешней политикой уменьшается. С этой точки зрения, глобальная политическая реформа является не только возможной, но и жизненно важной для завершения борьбы за власть и безопасность. Напряжение, существующее между этими двумя подходами, является решающим в истории международных философских взглядов, что наиболее чётко проявилось в так называемых «первых дебатах» между реалистами и идеалистами.

Особенности данных дебатов не должны задерживать нас. Достаточно будет заметить, что в основном они были сосредоточены на вопросе: является ли повсеместное развитие сильного чувства морального обязательства перед людьми ключом к построению мирных международных отношений. Либеральные интернационалисты считали, что реализм был неоправданно пессимистичен в вопросе осуществимости радикальных перемен, у него отсутствовало политическое воображение. Реалисты парировали заявлениями о том, что либеральные интернационалисты были наивно оптимистичны в вопросах перспективы нового мирового порядка на основании верховенства права, открытой дипломатии и коллективной безопасности. Также они говорили о том, что подобные идеи являются опасными, так как они отвлекают внимание от основной цели международной политики, которая лежит в обеспечении немедленной безопасности и выживания государства. Насилие в «межвоенные годы» и напряжение, характерные для биполярной эры, обеспечили победу реализма.

Булл утверждал, что реалисты сконцентрировали своё внимание на власти и безопасности в международной системе, в то время как либералы и «утописты» размышляют о возможности создания мирового общества. Английская школа признает, что их соответствующие позиции

[88]

содержат ценные аналитические оценки и знания. Размышления реалистов о том, как противоборствующие стороны в условиях анархии пытаются обвести, поставить под контроль и превозмочь друг друга, безоговорочно важны, но они отображают всего лишь часть реального содержания мировой политики. Не взирая на тот факт, что каждое государство обладает монополией на контроль инструментов применения силы, международная система далека от состояния войны. Общие интересы в сдерживании применения силы привели к тому, что государства освоили искусство примирения и компромисса, благодаря которым и возможно существование международного общества.

Позднее Вотсон (1987) утверждал, что «убедительным доказательством того, что регуляторные нормы и системные институты обычно, и, возможно, неотвратимо развиваются до точки, когда её члены осознают общие ценности, и система становится международным обществом, являются прошлые системы, впрочем, так же, как и теперешние». Вероятно, этот факт и дал мыслителю-утописту надежду на то, что достижимы и более радикальные события, однако, к данному заключению не склоняется большинство мыслителей Английской школы. Они оспаривают тот факт, что сторонники утопистских взглядов на развитие универсального сообщества людей могут привести доказательства того, что забота о правах человека, мире и справедливости оказали влияние на развитие мировой политики. Подобно реалистам, члены Английской школы начинают с состояния анархии, но они более тяготеют к принятию аргументов о необходимости серьезного восприятия глобальной реформы, а не придания им периферийного статуса или описания их как арен, на которых государства соревнуются за влияние и власть. В работах Английской школы неизменно подчёркивается, что визионеры ошибаются, думая, что существующий международный порядок является трамплином для мирового сообщества. Основная трудность заключается не в том, что государства замкнуты в своей борьбе за власть, а в том, что у них имеются разные представления о правах человека и мировой справедливости, а также противоречивые взгляды на то, как данные идеалы могут быть воплощены в действительности. Последние дебаты о том, является ли данный момент подходящим для поддержки гуманитарной интервенции в ответ на режимы, повинные в грубом нарушении прав человека, иллюстрируют то моральное разногласие, которое Английская школа считает типичным для международного общества (Jackson 2000; Wheeler 2000). Более того, члены Английской школы подчёркивают, что благородные усилия улучшить международную политику потенциально могут привести к крупным моральным разногласиям, которые могут испортить отношения между государствами и ухудшить международный порядок. Большинство из них скептичны по поводу предложения крупномасштабных мировых изменений, также, это большинство ставит под сомнение тот факт, что какая-либо такая концепция когда-либо привлекла большинство наций-государств или переубедила великие державы принести в жертву жизненные политические и экономические интересы.

Важным моментом является тот факт, что, тогда как реализм и революционизм так и не смогли признать значимость усилий по построению и поддержанию международного общества, Английская школа настаивает на том, что выживание такого общества никогда нельзя считать

[89]

само собой разумеющимся. Оно легко может быть разрушено анти-статусом-кво или экспансионистскими державами. Не существует гарантий того, что современное общество государств будет существовать бесконечно или то, что оно преуспеет в сдерживании своих собственных примитивных интересов; но до тех пор, пока международное общество существует, важно понимать его устои и принципы, и задаться вопросом как его можно усилить. Наблюдая за имеющейся потребностью в морали и справедливости, которые постоянно оказывали влияние на международные отношения, Уайт (1977: 192) придерживался того мнения, что «во все времена основополагающей политической задачей является обеспечение порядка или безопасности, из которых в дальнейшем могут развиться закон, справедливость и процветание». В годы Холодной войны авторы Английской школы были склонны подчёркивать важность порядка, а не справедливости или процветания, но с середины 1980-х годов многие заняли чёткую позицию по вопросам бедности и прав человека. В более оптимистичном мире ранних 1990-х годов сторонники принципа «критического международного общества» были особенно заинтересованы в возможности того, что государства могли бы быть «хорошими международными гражданами», сотрудничающими в вопросах продвижения космополитических ценностей (Dunne 1998; Wheeler and Dunne 1998).

Авторы Английской школы давно придерживаются позиции о том, что великие державы могут быть «великими ответственными исполнителями», которые не всегда ставят собственные интересы выше необходимости сохранения международного порядка. Однако, чаще всего великие державы представляют серьезную угрозу международному обществу (Whight 1991: 130). В существующей фазе американской гегемонии ведущей стала основная тема теории Английской школы, а именно: является ли международное общество полностью зависимым от наличия баланса военной силы. Данн (2003) выносит этот вопрос на передний план в своем анализе возникновения после терактов 11 сентября 2001 года доктрины «превентивной войны», возникшей в ответ на опасения США относительно того, что враждебные режимы поделятся оружием массового уничтожения с террористическими группами. Такой анализ разоблачил тот факт, что великие державы переписывают правила международного общества в угоду собственным интересам, или (как в случае с позицией США по Международному Криминальному Суду) игнорируют всё, что они считают обременительным (Ralph 2007). Другие авторы Английской школы продолжают изучать способы усовершенствования международного общества. Двумя примерами являются размышления Уиллера по поводу введения ограниченного принципа гуманитарной интервенции в международном обществе и аргументация Кила за изменения с целью улучшения положения мирового коренного населения (Wheeler 2000; Keal 2003). На самом деле никто и не ожидает, что защитники подхода, который позиционируется между полюсами реализма и утопизма, будут поддерживать фокус внимания на перспективах улучшения международного общества и на препятствиях, которые стоят на этом пути. Никто из членов Английской школы не испытывает иллюзий по поводу вероятности радикальных глобальных изменений, но в последние годы проявились различия между сторонниками более «радикального» и более «консервативного» путей, и не только по вопросу гуманитарной интервенции. Последующая часть данной главы разделена на четыре части. Первая из них уделяет

[90]

основное внимание идее порядка и общества в основополагающих текстах Английской школы. Вторая часть рассматривает анализ Английской школы относительной важности порядка и справедливости в традиционном Европейском сообществе государств. За ней следует дискуссия о «восстании против Запада» и возникновении первого универсального сообщества государств, в которых часто слышится призыв к справедливости. Четвёртая часть возвращается к вопросу размышлений Английской школы об ограниченном прогрессе, который происходит в международных отношениях; также здесь предлагаются заключительные замечания касательно идеи о том, что её позиция среднего курса является преимуществом по сравнению с другими позициями в данной области.

От власти к порядку: международное общество

Как мы убедились, Английская школа подробно разбирает удивительно высокий уровень порядка, который существует между независимыми политическими сообществами в условиях анархии. Некоторые, подобно Уйату (1977: 43), были увлечены тем небольшим количеством международных обществ, существовавших в истории человечества, и их относительно коротким жизненным циклом: все, ранее существовавшие примеры, были разрушены империей спустя несколько тысячелетий. Уайт (1977: 35-9) также заметил склонность к международным расколам в форме международных революций, которые скорее приводили к конфликту переходных сил и идеологий, а не суверенных сообществ. Он задался интересным вопросом: была ли торговля тем, что инициировало первый контакт между разными обществами, и, таким образом, создала контекст, в котором могло бы развиться общество государств? (1977: 33). В его заметках о трёх наиболее известных международных обществах (древнекитайское, греко-римское и современное общество государств) он утверждал (1977: 33–5), что каждое из них возникло в регионе, характеризовавшемся высоким уровнем языкового и культурного единства. Независимые политические сообщества чувствовали себя принадлежащими к «цивилизованному» миру и относились с превосходством к своим соседям. Ощущение своей «культурной дифференциации» от предположительно полуцивилизованных и варварских народов, содействовало коммуникации между ними, облегчая определение прав и обязанностей, которые связывали их вместе в эксклюзивное международное общество.

Хедли Булл, протеже Уайта, описывая эволюцию современного международного общества (1977: 82), подметил, что в «форме доктрины естественного права, идеи гуманитарной справедливости исторически предшествовали развитию идей межгосударственности или международной справедливости, и предоставили, возможно, основополагающие интеллектуальные базисы, на которых первоначально опирались эти более поздние идеи». Данные слова кажутся эхом позиции Уйата относительно того, что некое ощущение культурного единства является существенным для развития международного общества. Но позиция Булла была другой. Он подчеркивал, что международное общество может существовать и при отсутствии языкового, культурного или религиозного согласия.

[91]

Поясняя данную точку зрения, Булл ввёл различие между международной системой и международным обществом, которого не существует в работах Уайта. «Система государств (или международная система), – утверждал он, – формируется, когда два или больше государств поддерживают друг с другом соответствующий контакт и соответствующим образом влияют на решения друг друга вести себя, хотя бы в какой-то мере, как части целого» (1977: 9–10). Общество государств существует, «когда группа государств, осознающих определённые общие интересы и общие ценности, формируют общество в том смысле, что они воспринимают себя связанными общим сводом правил в своих взаимных отношениях и разделяются в работе общих институтов» (1977: 13). Данное важное разграничение подкрепляет попытки Булла развить более точное описание того, как развиваются международные общества.

Как мы знаем, Булл утверждал, что порядок может существовать между государствами, которые не чувствуют себя принадлежащими к общей цивилизации. Прагматической потребности сосуществования достаточно для создания того, что Булл (1977: 316) называл «дипломатическая культура», а именно тех соглашений и ограничений, а также институтов, которые сохраняют порядок между государствами, разделенными культурой и идеологией. Далее он добавляет, что дипломатическая культура с большей вероятностью будет сильнее, если она укоренена в «международную политическую культуру» – т.е., когда государства разделяют подобный общий образ жизни. Иллюстрируя данную точку зрения, Булл и Вотсон утверждали, что в девятнадцатом веке Европейское сообщество государств зиждилось на международной политической культуре, но в связи с экспансией такого общества охватить все части света, ощущение принадлежности к общей цивилизации сошло на нет. Но даже в данной ситуации, базовые правила международного общества, которые впервые развились в Европе, были приняты большинством её бывших колоний, а сейчас равных суверенных членов первого универсального общества государств. В настоящее время никакая международная политическая культура не поддерживает дипломатическую культуру; однако Булл (1977: 316–17) полагал, что такое положение могло бы измениться, если различные элиты по всему миру придут к разделению «космополитической культуры» современности.

Булл (1977: 53–5) предоставил наиболее подробный анализ основ международного порядка. Он утверждает, что все общества – внутренние и международные – имеют механизмы для защиты трёх «первичных целей»: установление ограничений на насилие, соблюдение права собственности и обеспечение соблюдения договоренностей. Тот факт, что такие первичные цели являются общими как для внутреннего, так и международного общества, поясняет неприятие Буллом «внутренней аналогии», которая заключается в идее о том, что международный порядок не будет развиваться до тех пор, пока государства не сдадут свою власть централизованным институтам по типу существующих на национальном уровне (Suganami 1989). Как уже было отмечено, авторы Английской школы порвали с реализмом так как они верили, что государства могут воспользоваться преимуществами общества без трансферинга суверенной власти более высоким органам управления. Подход Булла утверждает, что в своих отношениях друг с другом государства, как независимые политические сообщества, обычно берут на себя обязательства по сдерживанию использования силы,

[92]

обеспечению уважения собственности и поддержанию доверия. Такие разделяемые интересы, а не общая культура или образ жизни, являются абсолютным базисом международного общества.

Нации-государства так же, как и международные общества, обеспокоены защитой первичных целей, но порядок нации-государства более чёткий по сути своей «анархической» природы. Граждане государства подчиняются «первичным законам», которые определяют, как им следует себя вести, а также «вторичным законам», которые определяют, как такие первичные законы создаются, интерпретируются и вступают в силу (Bull 1977: 133). В реальных нациях-государствах полномочия создавать первичные и вторичные законы принадлежат центральным институтам. А в международном обществе, государства создают свои собственные первичные законы, так же, как и вторичные законы, которые управляют их созданием, интерпретацией и введением в действие. Кроме того, международному обществу присуще наличие свода уникальных первичных целей (Bull 1977: 16–20). Идея о том, что только суверенные государства могут быть членами международного общества (а не отдельные физические или юридические лица) является такой отличительной особенностью – так же, как и убеждение, что общество государств является единственной легитимной формой глобальной политической организации, и вера в то, что государства должны уважать суверенитет друг друга. Эти цели могут вступать в конфликт друг с другом, как заметил Булл в своей работе о порядке и справедливости, о чем будет рассказано далее в этой главе.

Общества государств существуют потому, что большинство политических сообществ желают минимизировать применение силы и привнести цивилизованность в их внешние связи. В этой связи возникает интересный вопрос: не придают ли некоторые международные общества, в большей степени, чем другие, ценность международному обществу и защите его институтов, которые включают дипломатию, международное право и практику баланса силы тех держав, которые стремятся навязать свою волю другим? Авторы Английской школы утверждают, что международное общество может быть мультиконфессиональным и включать государства, у которых абсолютно разные культура и философия управления. На самом деле, по их мнению, главная задача дипломатии – стимулировать понимание и открывать общность взглядов между обществами, которые являются приверженцами очень разных культур и склонны не понимать желания и стремления друг друга. Те, кто думает, что члены общества государств должны иметь одинаковую идеологию, так и не смогли убедить мыслителей Английской школы (Wight 1991: 41–2). При этом, авторы, подобно Уайту, также утверждали, что Европейские общества, которые глубоко привержены конституционной политике, играют жизненно важную роль в формировании международного общества (Linklater 1993). Важно рассмотреть данную тему в свете дискуссии неореалистов с либералами об отношениях между системой государств и её составляющими частями.

Кеннет Уолтц (1979) утверждал, что международная система заставляет государства участвовать в борьбе за власть и безопасность независимо от типа режима и идеологических убеждений. Критикуя неореализм,

[93]

Майкл Дойл (1986) утверждал, что либеральные государства имеют сильную предрасположенность к установлению мира друг с другом, и в такой же степени они испытывают нежелание по отношению к нелиберальным государствам. Решающим здесь является вопрос, насколько глубоко «внутреннее» влияет на «внешнее» – т.е., насколько внутренние национальные преференции могут формировать международный порядок и насколько они отклоняются под давлением анархии. Для авторов Английской школы очень важно понять, как «внутреннее» влияет на «внешнее» и наоборот. Эсее Уайта (1977) о том, как принципы международной легитимности изменились за прошедшие столетия, иллюстрирует данный вопрос. За этот период династические принципы управления сменила идея о том, что народ или нация являются законным хозяином суверенной власти; правила управления членством в международном обществе изменились в процессе (см. также Clark 2005). В важном комментарии Уайт (1977: 153) добавлял, что «такие принципы легитимности обозначают область аппроксимации между политикой международной и внутренней. Это такие принципы, которые превалируют (или, по крайней мере, декларируются) внутри большинства государств, которые формируют международное общество, так же, как и в отношениях между ними». Точно такой же принцип относится к недавним заявлениям США о том, что легитимные члены международного общества должны уважать права человека или быть приверженцами демократии.

Авторы Английской школы критически относятся к неореализму, т.к. он оставляет без внимания механизмы влияния борьбы между внутренней и международной легитимностью на мировую политику. Данный уклон делает Английскую школу естественным союзником конструктивистской концепции о важности принципов легитимности и мировых норм в международных отношениях. (Edelman 1990; Clark and Reus-Smit 2007; см. глава 8). В тоже время, исходное убеждение критикует доводы о том, что международное общество зависит от консенсуса по вопросу режимов, которые являются правомочными членами; оно берёт на себя обязательства анализировать принципы, которые делают возможным для очень разных социальных систем дружно жить вместе. Внимание на «нормативном» и «институционном» факторах, которые придают международному обществу его собственную «логику» уже давно является отличительной чертой Английского анализа (Bull and Watson 1984: 9). Все более мультикультурный и мультирелигиозный характер современного международного общества только подчёркивает важность подхода данного учения к международному порядку и взаимопониманию.

Порядок и справедливость в международных отношениях

Авторов Английской школы всегда привлекал процесс трансформации государственных систем в общества государств, а также нормы и институты, которые предотвращают коллапс

[94]

цивилизованности и возникновение разнузданной власти. Они были обеспокоены вопросом: смогут ли общества государств разработать средства защиты справедливости для отдельных физических лиц и их непосредственных ассоциаций? Как мы убедились, Булл разделял международные общества и международные системы, но также он проводил черту между различными типами международного общества для того, чтобы понять отношения между порядком и справедливостью в международных отношениях.

Булл (1966а) ввёл чёткое различие между понятиями «плюралист» и «солидарист» (или «гроцианец») в международном обществе. Он подчёркивал, что «основное гроцианское предположение состоит в том, что солидарность (или потенциальная солидарность) государств, из которых состоит международное общество, с должным уважением относится к применению закона» (Bull 1966а: 52). Солидаризм очевиден и в гроцианском убеждении о том, что существует чёткое различие между справедливыми и несправедливыми войнами, а также в утверждении, «из которого происходит право на гуманитарную интервенцию… о том, что каждый отдельный человек является субъектом международного права и членом международного общества по своему собственному праву» (1966а: 64; см. Jeffery 2006 о сложности, связанной с местом Английской школы в рамках «Гроцианской традиции»). Ваттел, юрист-международник 18 века, подробно разъяснил почему плюрализм отвергнул данный подход. Его центральный тезис состоит в том, что «государства не демонстрируют солидарность данного типа, и способны договариваться только по определенным минимальным задачам, которые не дотягивают до применения закона» (1966а: 52). Похожими являются аргументы о том, что государства – а не отдельные личности – являются исходными членами международного общества, у которого отсутствует интерес к вопросам, которые находятся в рамках их соответствующих национальных юрисдикций (1966а: 68). Произведя данное разграничение, Булл задается вопросом, являются ли данные факты доказательством того, что мировая политика по окончанию Второй мировой войны постепенно движется от плюралистического международного общества к солидаристскому. И ответ, который дает Булл (1977: 73) заключается в том, что ожидания большей степени солидарности «преждевременны».

Чтобы понять его доводы и их продолжающееся влияние, необходимо обратиться к дискуссии Булла о первичных целях в международном обществе (1977: 16–18, глава 4). Булл утверждал, что цель сохранения суверенности каждого государства часто конфликтует с общим интересом в сохранении баланса силы. В восемнадцатом столетии независимость Польши трижды приносилась в жертву для сохранения международного равновесия. Лига Наций приняла решение не защищать Абиссинию от итальянской агрессии, так как Британии и Франция нуждались в Италии для баланса сил против могущества нацистской Германии. В таких случаях порядок взял верх над справедливостью, которая настаивает на том, что ко всем суверенным государствам должно быть одинаковое отношение. Современное суверенное общество также имеет подобные примеры напряжения между порядком и справедливостью. Порядок и стабильность требуют усилий для предотвращения распространения ядерного оружия, но справедливость говорит, что все государства – а не только великие державы – имеют право владеть средствами вооружения, которые они считают важными для их защиты (1977: 227–8). В данном контексте, стоит заметить,

[95]

что гегемония США и идея превентивных боевых операций привели к возникновению опасений о том, что всё больше государств будут стремиться приобрести ядерное оружие по причине престижа или для самообороны, при этом, чтобы оправдать свои амбиции, они будут апеллировать к принципам справедливости.

Также, имеет значение тот факт, что государства имеют разное и часто противоположное представление о справедливости, а международное общество может пострадать, если одни государства попытаются навязать свои взгляды другим. Как показали всевозможные военные трибуналы по окончанию Второй мировой войны, попытки применить принципы справедливости к международным отношениям часто очень выборочны в любом случае (1977: 89). То, что одни считали законным международным наказанием, для других равносильно правосудию победителей. Недавно данный вопрос поднимался в связи с судами над Милошевичем и Саддамом Хусейном. Также данную проблему иллюстрируют различные реакции на военные действия НАТО в Сербии в 1999 году. То, что лидеры, подобно Блэру, считали необходимым, чтобы избавить мир от «душегубных» режимов, для других было «новым империализмом». Немаловажно, что Булл постоянно подчеркивал, что западные либералы должны признать, что их взгляды о фундаментальных правах человека не слишком привлекательны для многих групп и обществ в незападных регионах. Сторонники универсальных прав человека должны отдавать себе отчёт в том, что в мультикультурном обществе государств напряжение в вопросе значимости таких прав неизбежно; они должны попытаться понять эти глубокие моральные и культурные различия, вместо того чтобы просто умозаключать, что другие народы менее разумны или невежественны (1977: 126; см. также Bull 1979а).

Булл утверждал, что государства, часто несогласные в вопросе значения справедливости, могут сходиться во мнении, как лучше установить международный порядок. Большинство согласны, что каждое государство должно уважать суверенитет остальных и соблюдать принцип невмешательства. Каждое общество может поддерживать своё понятие о добропорядочной жизни в границах собственной территории, обеспечивая отношение других государств к нему как к равному. Булл неоднократно акцентировал внимание на трудностях в снятии напряжения между порядком и справедливостью, равно как и утверждал, что целью международного общества является продвижение «порядка в обществе людей как таковом». Он заявлял, что «первичную ценность имеет порядок среди всего человечества, а не порядок в обществе государств» (1977: 22). Делать серьёзные прогнозы о мировом обществе или сообществе было возложено на «умных и чувствительных людей» (1977: 289). Этот очевидный космополитизм неуклюже соседствует с его убеждением в том, что недостаточно доказательств того, что общества приближаются к тому, чтобы действительно построить мировое сообщество. Но главным было то, что государства должны пытаться содействовать развитию мирового порядка, когда это позволяют обстоятельства, используя дипломатию для поддержания взаимопонимания и уважения, признавая, при этом, что прогресс в данной области, вероятнее всего, будет медленным и нестабильным (см. Buzan 2004 – дискуссия об отношениях между миром и международным обществом).

[96]

Здесь стоит напомнить о заявлении Уайта о том, что «рационализм» - это средний курс между реализмом и революционизмом. Такое заявление, наряду с трудами Булла о порядке и справедливости, можно понимать, как веру Английской школы в то, что наличие общества государств является доказательством прогресса в достижении согласия по базовым принципам сосуществования. Напряжение, существующее между порядком и справедливостью, напоминает о том, что прогресс не слишком уж далеко и продвинулся. Революционистов обвиняют в неспособности признать трудности, с которыми столкнулись государства на совместном пути в одном нормативном направлении. Из этого можно сделать вывод, что Английская школа всегда должна интересоваться насколько власть, предоставленная целиком, или недостаток дальновидной дипломатии могут свести на нет тот ограниченный прогресс, имеющий место в создании международного общества; а кроме того, она должна проявлять интерес к любым знакам, подтверждающим, что такие государства прогрессируют (или могут прогрессировать) по направлению к более справедливому мировому порядку.

В этой связи вызывает глубокий интерес развитие учения Английской школы о правах человека. Булл (1977: 83) утверждал, что в истории современного международного общества плюрализм триумфально взял верх над солидаризмом. Солидаристская вера в первичность прав отдельного человека дожила и до двадцатого века, но «подпольно», спровоцировав то, что государства, казалось, вступили в «заговор молчания… о правах и обязанностях их соответствующих граждан» (1977: 83). Многие государства – а особенно те, что в последние десятилетия свергли имперское правление – боялись, что закон о правах человека может быть использован как предлог для вмешательства великих держав в их внутренние дела. Западная самоуверенность относительно прав, которые следует уважать во всем мире как единое целое, часто оказывалась контрпродуктивной. Тем не менее, длительный тренд последнего десятилетия благоприятно повлиял на введение солидаристских действий по поддержке международной защиты прав человека (Bull 1984а).

Это отправная точка аргументации Винсента (1986), который настаивал на том, что право индивидуума быть свободным от голода и недоедания является единственным правом человека, по которому все государства могут согласиться, не взирая на глубокие идеологические и другие различия. Он утверждал, что отсутствие основных средств к существованию должно шокировать сознание человечества и стимулировать глобальные действия. Консенсус по данному вопросу представлял бы значительное улучшение в отношениях между западным миром (который традиционно больше обеспокоен порядком, а не справедливостью) и незападным миром (который подчеркивает необходимость глобальной справедливости). Такой сдвиг к солидаризму имеет большое значение, принимая во внимание тот факт, что Винсент (1974) ранее был убеждённым сторонником невмешательства как базового принципа международного порядка. Но в своих более поздних работах, он констатировал, что государства находятся под растущим давлением требования выполнять международные законы о правах человека (Vincent and Wilson 1994). Некоторые нарушения прав человека могут быть настолько шокирующими, что государствам приходится подумать об отступлении от традиции невмешательства во

[97]

внутренние дела друг друга. Должны ли, и если да, то как должны они действовать – вот вопросы, которые после развала Югославии и геноцида в Руанде, а ранее в Кампучии, стали центральными в международных отношениях (Dunne and Wheeler 1999). Международные действия по осуждению подозреваемых в военных преступлениях и грубом нарушении прав человека продвинулись вперёд, но, как показали дебаты касательно военных действий НАТО против Сербии в 1999 году, не существует глобального консенсуса по вопросу: когда во имя прав человека можно пренебречь суверенитетом?

В этой связи, стоит заметить, что в середине-конце 1990-х годов в работах Английской школы наметились две различные тенденции. Дунн и Уилер (1999) утверждали, что конец биполярности позволил государствам согласиться с тем, что в конституцию международного общества следует вставить новые принципы гуманитарного вмешательства (интервенции). Они добавляли, что целеустремленный «сознательный международный гражданин» должен вмешиваться в общества, где существует «чрезвычайное гуманитарное бедствие», даже если такие его действия могут нарушить существующий международный закон. Такая точка зрения была отвергнута Джексоном (2000: 291ff), который подчёркивал риск того, что гуманитарное вмешательство может создать соперничество и подозрительность между великими державами. Джексон (2000) подчёркивал, что большинство серьёзных нарушений прав человека происходит во время военных конфликтов. Как следствие, если возникнет необходимость выбирать, то сохранение ограничения на применение силы между государствами и стабильность между великими державами должны взять верх над «гуманитарной войной».

«Восстание против Запада» – это предмет обсуждения следующей главы, но одно из его направлений, а именно требование расового равенства, связанно с данным обсуждением. Булл (в работе Bull and Watson 1984) и Vincent (1984b) подчёркивали, что неприятие белого шовинизма было центральной темой перехода от европейского к универсальному обществу государств. Требование расового равенства показало, что международный порядок не выстоит, если народы Третьего Мира не реализуют основные чаяния о справедливости. Порядок стал здесь помехой: политическая нестабильность в Южной Африке допускалась до тех пор, пока длился белый шовинистический режим – но аморальность апартеида была достаточно веской причиной для международный действий. Данный аспект восстания против Запада укрепил тезис Уайта о том, что современное международное общество необычно в своем восприятии законности или незаконности систем правления с точки зрения их большой моральной важности для всего международного сообщества (Wight 1977: 41). Обеспокоенность США деспотическими режимами в Ближневосточных обществах привела к распространению таких опасений, но явно без консенсуса, существовавшего по вопросу аморальности апартеида (Bull 1982: 266).

Восстание против белого шовинизма показало, как может происходить прогресс к солидаризму, но вместе с тем продемонстрировало насколько ограниченным, вероятнее всего, такой прогресс будет. Булл (1977: 95) придерживался точки зрения о том, что такие продвижения зависят от общего консенсуса в том, что изменение необходимо для поддержания справедливости, и то, что

[98]

оно укрепит международное общество и будет способствовать порядку. Крайне важно отметить, что такие продвижения зависят от поддержки великими державами, у которых есть возможности препятствовать мировым действиям (как показала позиция США о мерах по вопросу изменений климата). Невзирая на препятствия, Вотсон (1987: 152) заявлял, что Булл и он лично «склонны [к] оптимистичному взгляду» на то, как государства в современной системе «добросовестно, впервые, разрабатывают набор транскультурных ценностей и этических стандартов». Развитие культуры прав человека и недавние разработки международного уголовного законодательства подтверждают такое мнение. Мы должны помнить, что общества всё ещё находятся на ранней стадии решения вопросов, связанных с экономическими, экологическими и военными проблемами, которые возникли в результате беспрецедентного уровня глобальной взаимосвязанности (см. глава 6). Смогут ли общества достичь дальнейшего прогресса в таких сферах, частично зависит от того, насколько великие державы смогут продемонстрировать соответствующие уровни «морального видения» (см. Bull 1983: 127–31). Но принципиальным моментом является то, что с подъёмом мирового общества многое также будет зависеть от того, насколько значительно неправительственные организации смогут влиять на общественное мнение и действия правительства, в особенности изменяя определяющие принципы международной законности с тем, чтобы больше внимания уделялось вопросу освобождения человечества от ненужного зла (Heins 2008; см. также Buzan 2004 и Clark 2007 об отношениях между миром и международным обществом).

Трудно сказать, верили ли Булл и Вотсон в то, что экспансия международного общества и включение бывших Западных колоний приведет к большему солидаризму или покажет, что надежды на прогресс в этом направлении всё ещё «преждевременны» (см. Mayall 1996; Уиллер 2000). Продолжая эту тему, Джексон (200: 18) утверждал, что разнохарактерная природа международного общества в постколониальную эпоху делает принципиально важным вопрос о плюралистической концепции международного общества. Он настаивал, что плюрализм является лучшей конфигурацией, которую изобрело общество для того, чтобы примирить желание порядка с потребностью в независимости. Булл, вероятно, допускал двоякое толкование по этому вопросу. Постепенное возникновение элиты «космополитической культуры современности» было воодушевляющим (Булл 1977: 317). Однако, такая культура всё ещё сильно перевешивала в сторону доминирующих культур Запада» (Bull 1977: 317). Говоря серьёзно – и здесь сразу на ум приходит возросшая важность религии в мировой политике, – присутствовали свидетельства того, что различные группы на Западе и не-Западе ещё больше отдалились друг от друга. Важно помнить, что Булл (1984а: 6) утверждал, что, когда группы Третьего Мира впервые озвучили требования о справедливости, они сделали это как «просители» в мире, где доминировали западные державы, где для того, чтобы добиться сочувствия жизненно важно использовать западные термины. Но возрождение аборигенных культур и появление новой элиты в незападных обществах запустило новые процессы. Много групп вложили «новую интерпретацию» в «западные ценности»,

[99]

а некоторые обошлись вообще без них, поднимая большие вопросы о «совместимости» большинства требований, озвученных незападными группами «моральным идеям Запада» (Bull 1984а).

Такие комментарии побуждают сделать некоторые примечания о возможном приближающемся «столкновении цивилизаций», о котором ведутся споры с начала- середины 1990-х годов, а особенно после атак исламских террористов на США, Испанию, Великобританию, Бали и т.д. (Huntington 1993). Как мы увидим в следующем разделе, в 1980-х годах Булл верил, что большинство новых государств приняли западное международное общество с его принципами суверенности и невмешательства. Нет явных причин отступать от такого вывода. С другой стороны, за последние 25 лет культурные и религиозные различия между западными и незападными группами стали ещё больше, и в будущем пропасть может стать ещё глубже. (Стоит помнить, что исламский фундаментализм – не единственный вызов, брошенный «западной современности», и что христианский фундаментализм не в меньшей степени не в ладах с тем, что считается тлетворными трендами в современных светских социальных системах). Исследование Английской школы акцентирует на необходимости понимать политические, экономические и другие претензии, которые могут выразиться в антизападных ценностях, а также исследование надеется на дипломатию как способ разобраться с широко распространившимся недовольством региональным и мировым порядком. Анализ Английской школы не даёт нам основание полагать, что такие усилия окажутся успешными или им действительно предстоит потерпеть неудачу. Некоторые могут подумать, что усиление религиозных позиций в мировой политике создаст трудности для анализа международного общества Английской школой, которая в основном изучала рост и распространение светских политических форм взаимоотношений. Тем не менее, подход, которые уже давно проявлял интерес к религии и мировой политике (см. Thomas 2001; Hall 2006; Jackson 2008), советует воздержаться от двух искушений: преувеличения новизны текущей эпохи и пренебрежения тем, что возникшие новые вызовы могут потребовать большой практической мудрости в сочетании использования силы (или угрозы силой) с компромиссом и урегулированием.

Восстание против Запада и экспансия международного общества

Влияние восстания против Запада на современное общество государств стало центральной темой работ Булла и Вотсона в 1980-х годах. Основным вопросом было: имеют ли различные цивилизации, сведенные воедино европейской экспансией, общее желание принадлежать международному обществу как противопоставлению международной системе? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вспомнить мир в конце восемнадцатого столетия. В ту эпоху существовало четыре господствующих региональных международных порядка (китайский, европейский, индийский и исламский). Большинство

[100]

«правительств в каждой группе ощущали себя как часть общей цивилизации», которая превосходила все остальные (Bull and Watson 1984: 87). Европейские государства были приверженцами принципа суверенного равенства на их континенте, но они не допускали что неевропейцы имеют такие же права. Конкретно как именно Европе следует вести себя по отношению к своим колониям – всегда было предметом дискуссии. Некоторые заявляли о праве порабощать или истреблять завоеванные народы, в то время как другие защищали их равное членство в человеческом обществе и их право на гуманное отношение. В двадцатом веке господствующими теориями империи (как это выражено в системе мандатов Лиги Наций и системе опеки ООН) провозглашается, что колониальные державы обязаны подготовить неевропейские народы к их постепенному вхождению в общество государств на равных условиях с западными членами – учредителями (Bain 2003).

Европейцы считали, что такой переход продлится десятилетия, если не века, частично потому что другие цивилизации должны были избавиться от концепции гегемонии международного общества, в которой европейцы позиционировали себя в центре мира. Традиционный Китай, например, определял себя «Серединным Королевством», которое заслуживает дани от других обществ, которые, как считалось, находились на более низкой стадии развития. Традиционные исламские взгляды на международные отношения проводили грань между Домом Ислама (Dar al Islam) и Домом Войны (Dar al Harb) – между верующими и неверными, – хотя признавалась и возможность временного перемирия (Dar al Suhl) с неисламскими державами. Будучи не менее приверженными принципам гегемонии международного порядка, европейские державы полагали, что общества, которым ещё предстоит достигнуть их «стандарта цивилизации» должны быть отстранены от международного общества (Gong 1984).

Это означало, что в восемнадцатом столетии к международной системе принадлежали разные цивилизации. В ходе экспансии Европы другие народы были вынуждены подчиниться её концепции мировой политики. Постепенно большинство тех обществ пришли к принятию европейских принципов международного общества. Но воспользоваться равными правами членства в таком обществе они смогли только после долгой битвы за ослабление уверенности Европы в её моральном и политическом превосходстве и вере в то, что она имеет право определять судьбы других.

Булл (Bull and Watson 1984: 220–4) назвали эту борьбу «восстание против Запада» и разделили её на пять основных этапов. Первый этап – «борьба за равный суверенитет», которую вели такие общества, как Китай и Япония, которые «сохранили свою формальную независимость» в эпоху империализма, но западные державы относились к ним как к «нижестоящим». Такие общества управлялись неравноправными договорами, «заключёнными по принуждению». На основании принципа «экстерриториальности» им

[101]

было отказано в праве урегулировать споры, в которых участвуют иностранцы, по внутренним законам. Вскоре после законного восстания против Запада, в 1900 году Япония присоединилась к обществу государств, Турция – в 1923 году, Египет – в 1936 году и Китай – в 1943 году. Политическое восстание против Запада было второй фазой данного процесса, в котором колонии потребовали освобождения от властвования империи. Расовое восстание, которое включает борьбу за отмену рабства и работорговли, а также против всех форм белого шовинизма, было третьей частью похода за свободой и достоинством. Четвёртым было экономическое восстание против форм неравенства и эксплуатации, которые характерны для западно-доминирующей глобальной торговой и финансовой системы. Пятое восстание – культурное – это был протест против Западного культурного империализма, в том числе, восприятия Западом себя как имеющего право решать, как следует жить другим народам, в особенности унифицируя либерально-индивидуалистическую концепцию прав человека.

Булл утверждал, что первые четыре направления восстания Третьего Мира пытались убедить колониальные державы более серьёзно воспринимать свои собственные моральные принципы в отношениях с неевропейскими частями мира. Вместе они показали желание конкурировать с западным путём развития. Но, как было замечено ранее, культурное восстание было другим, потому что часто это было «восстание против западных ценностей, как таковых» (Bull and Watson 1984: 223). Спрашивается: могла ли экспансия международного общества, которая произошла в связи с восстанием против Запада, привести к новым формам конфликта и дисгармонии? Важность данного вопроса подчёркивается религиозным восстанием, и, в частности, определённой исламской реакцией против Запада, воплощённой в Аль-Каиде, которая решительно протестует против американской поддержки Израиля, американской политике поддержки прозападных элит Ближнего Востока (считаемых коррумпированными), а также распространения западных светских ценностей. Примечательно, что террористические атаки 11 сентября 2001 года на Соединенные Штаты не сопровождались дипломатическими требованиями, которые неизменно достигаются как компромисс во время обычной политики «давай и бери». Кажется, это была новая форма восстания против Запада, когда применение силы не совпало с известным афоризмом Клаузевица о том, что война – это продолжение политики только другими средствами, хотя террористические атаки имеют чёткую цель заставить США и других убраться из исламского мира.

Куда приведёт это восстание против Запада, и что оно будет значить для будущего международного общества, останется ключевым вопросом на многие годы вперёд. Для одних нет более четкого напоминания о ценности контроверсийного тезиса Сэмюэля Хантингтона о том, что вокруг древнего разделения между цивилизациями появляются новые рубежи, в противовес вере Френсиса Фукуямы в триумф либеральной демократии, которая вызвала много дебатов после коллапса Советского Союза

[102]

(Fukuyama 1992; Huntington 1993). Те, кто считает представление Хантингтона о цивилизации слишком упрощённым, подчеркивают необходимость понимать, что большее культурное восстание означает для международного общества. Крис Браун (1988) утверждал, что многие незападные общества и группы оспаривали «современное требование», а именно утверждение, получившее развитие во время испанского завоевания Америки, о том, что Запад имеет право принуждать другие общества приспосабливаться к его ценностям. В этой связи возникает интересный вопрос: является ли договорённость о плюралистических принципах мировой политической организации всем тем, что очень разные общества смогут выполнить, и, возможно, всем тем, к чему они должны стремиться.

Позиция, которую в 1980-х годах заняли Булл и Вотсон, состояла в том, что культурные конфликты и возникновение космополитической культуры современности развивались в тандеме. Это позволяет предположить, что в наступающей фазе мировой политики поддержка обоих, «плюралистического» и «солидаристского», образов международного общества должна бы усилиться (но в разных регионах). Возможно, поддержка универсальной культуры прав человека и международное уголовное право и выросли за последние годы, так как имеются осознанная и заявленная готовность к национальной суверенности в страхе перед «новым империализмом». Булл и Вотсон верили, что к 1980-м годам порядок, отражающий интересы незападных государств, в значительной мере должен был быть построен. Они были твёрдо убеждены, что международное общество не будет пользоваться поддержкой многих н-западных народов, если только не произойдут ещё более радикальные изменения (Bull and Watson 1984: 429). Принципиальным было радикальное перераспределение власти и богатства с Севера на Юг (Bull 1977: 31–17). Хотя Булл (1984а: 18) продолжал настаивать, что «справедливость лучше всего реализуется в контексте порядка», в своих последних работах он всё более склонялся к убеждению, что бóльшая справедливость была императивом, чтобы защитить международный порядок и общество.

Булл не дожил до того, чтобы увидеть дальнейшую экспансию международного общества через фрагменты Советского блока и распад нескольких обществ Третьего Мира. Национал-сепаратистские движения, которые утверждали, что иногда справедливость может быть реализована только «ценой порядка» (Keal 1983: 210) поставили новые вызовы перед международным обществом. С появлением «павших государств» (Helman and Ratner 1992–93) возникли новые проблемы: в связи с грубым нарушением прав человека в ходе гражданских конфликтов; в связи с тем, что режимы находятся в состоянии войны с частями своего собственного населения; в связи с тем, что правительства могли предоставлять убежище террористическим организациям, таким как Аль-Каида; а также в связи с опасениями о том, что возможное разделение ядерных держав (в этом контексте часто упоминается Пакистан) может привести к тому, что оружие массового поражения попадёт в руки террористических группировок, которые без угрызений совести причинят гражданскому населению максимальный уровень страданий. Но, как мы сможем убедиться, такое развитие привело к усилению заявления Булла и Вотсона

[103]

о том, что современное международное общество сильно разделено между плюралистическими и солидаристскими принципами международной политической организации (Hurrell 2002).

Квази-государства Роберта Джексона (1990) предложили новый подход к экспансии международного общества путём привлечения внимания к тому, что стало основным вопросом мировой политики, а именно проблеме «павших государств». Отправным пунктом Джексона стал тот факт, что страны Третьего Мира были допущены в общество государств как суверенно равные, без каких-либо гарантий того, что они смогут вести эффективное самоуправление. Действительно, в 1960 году Генеральная Ассамблея ООН отступила от устоявшегося принципа о том, что, прежде чем предоставлять самоуправление народу, он должен продемонстрировать способность хорошего управления. Многие новые государства приобрели «негативный суверенитет» – право на свободу от внешнего вмешательства, но утратили «положительный суверенитет» – способность удовлетворять базовые потребности собственного населения. Единым следствием было то, что руководящие элиты оказались юридически свободны делать то, что им хочется, на их соответствующих территориях. Нарушители прав человека могут ссылаться на статью 2 (параграф 7) Устава ООН, в которой провозглашается, что международное сообщество не имеет права вмешиваться в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства.

Джексон (1990) спрашивал, смогла ли бы более эффективная система всемирной опеки подготовить колонии к политической независимости, а некоторые утверждали, что международное сообщество должно взять на себя ответственность за управление государствами, которые более не жизнеспособны (см. также Helman and Ratner 1992–93). В этой связи возникает вопрос: необходимо ли получение согласия правительства, распадающегося или распавшегося государства, до того, как международное сообщество сможет действовать в защиту незащищенных народов такого государства (Helman and Ratner 1992–93).

Геноцид в Руанде, насилие против населения Восточного Тимора, гуманитарный кризис в Судане, зачистки на Балканах вновь открыли дебаты о добре и зле гуманитарного вмешательства. Как уже говорилось, дебаты о вмешательстве НАТО в Косово в 1999 году показали, что нет консенсуса по вопросу, можно ли пренебречь правом на суверенитет в угоду якобы более высокому принципу защиты прав человека. Некоторые эксперты поддержали действия НАТО на основании того, что государства имеют обязательства перед всем человечеством, а не только согражданами (Havel 1999: 6). Другие осудили НАТО за то, в чём они видели нарушение Устава ООН, и за слишком выборочный подход к урегулированию вопросов нарушения прав человека, который часто добавляется к невзгодам местного населения (Chomsky 1999а; Wheeler 2004). Дебаты о недавней войне в Ираке углубили данное разделение: одни защищали военные действия по свержению тиранического режима, другие обвиняли американское и британское правительства в том, что своими действиями без одобрения Совета Безопасности ООН, они

[104]

поставили свои интересы выше интересов международного общества. Действуя неосмотрительно, они игнорировали тот факт, что логика вмешательства лежит в длительных обязательствах по социальной реконструкции, от которой внутренняя публика может быстро утомиться, а «целевое» общество может прийти в негодование. В этих разных реакциях на то, как поступать с нарушителями прав человека и с режимами, которые в международном обществе считаются «беззаконниками», можно услышать отголоски старых противоречий между «плюралистическими» и «солидаристскими» концепциями международного общества. Предстоит увидеть, сможет ли общество государств согласиться на необходимость вмешательства в конкретных чрезвычайных гуманитарных обстоятельствах без ослабления общей поддержки суверенитета, который остаётся одним из основных ограничений на применение силы (Roberts 1993; см. также Vincent and Wilson 1994). Изучая подобные вопросы, Английская школа смогла проявить себя и добиться признания.

Прогресс в международных отношениях

Наиболее интригующим в Международных Отношениях является вопрос, насколько далеко может продвинуться прогресс. Уайт (1966b:26) утверждал, что международная система – это «королевство возвращений и повторений», формулировка, которую также можно встретить в классическом высказывании Уолтца о неореализме (Waltz 1979: 66). Тема данной главы состоит в том, что Английская школа указывает на ограниченный прогресс в форме договорённостей о том, как установить порядок, и (в меньшей степени) о том, как поддерживать всемирную справедливость. В работах Булла часто говорилось о том, что порядок первичен по отношению к справедливости, суть заключается в том, что международный порядок – это хрупкое достижение, и государства попросту не могут договориться о значении всемирной справедливости. При таких обстоятельствах, Булл, кажется, поддерживал то, что Уайт описывал как «реалистическое» крыло рационализма, но в других местах, он ближе к «идеалистическому» крылу (Уайт 1991: 59). К концу жизни Булл, скорее, более симпатизировал «солидаристской» точке зрения, которая побуждала дальнейшие размышления о перспективах интернационализма и значении мирового общества (см. Dunne 1998: глава 7; Buzan 2004).

Видимый перелом в убеждениях стал наиболее очевиден в ходе чтения лекции в Hagey Lectures, Университет Ватерлоу, Канада, 1983 год (Bull 1984b). Его иллюстрирует комментарий о том, что «идея суверенных прав существует отдельно от правил, установленных самим международным обществом, и, используемая без квалификации, она должна быть отвергнута в принципе», не только потому, что «идея прав и обязанностей отдельного индивидуума пришла занять место, пусть даже и небезопасное» внутри общества государств, «и наша обязанность – постараться расширить её» (Bull 1984b: 11–12). Моральная обеспокоенность благосостоянием в мировом масштабе» была свидетельством «роста…

[105]

космополитической моральной осознанности», которая достигла «серьёзных изменений в нашей чувствительности» (1984b: 13). Изменение мировой повестки дня вынудило государства стать «местными агентами мирового всеобщего блага» (1984b: 14). Такие идеи не потеряли своей значимости в период, когда международное общество борется в поисках дипломатических подходов к всемирной экологической политике, сфере международных дел, на которую Английская школа, в основном, не обращала внимания, за заметным исключением Харрелла (1994; 2006; 2007: глава 9).

Было бы ошибкой считать, что Булл пришёл к умозаключению, что было бы легче найти решения глобальных проблем или цель могла бы быть быстрее достигнута, если бы не было необходимости делать этот «ужасный выбор» (1984b: 14). Скептицизм неизбежно притупил порывы идеолога. Это очевидно из его высказывания о том, что в Западной Европе ещё могли бы развиться новые, пост-суверенные политические сообщества. В интригующем пассаже из работы Булла Анархическое общество (1977:267) говорится, что время может быть подходящим для новых принципов региональной политической организации, которые признают необходимость субнациональных, национальных и супранациональных связей управления, но отрицают мысль о том, что какие-либо из них должны получить эксклюзивную суверенность. Однако, такой мир не будет избавлен от угроз. В средние века международное общество, с его сложной структурой конфликтующего законодательства и разнообразного верноподданичества, было значительно жёстче, чем современная система государств (Bull 1977: 255). Булл (1979b) в этой связи отстаивал оборону, удовлетворяющую установленным законным требованиям системы-государств, которая в противовес более утопическим настроениям доказывала, что большинство государств все ещё играют «позитивную роль в международных отношениях». Несмотря на многочисленные недостатки, в обозримом будущем международное общество гораздо лучше других форм мировой политической организации.

Мы уже рассмотрели, чем Английская школа отличается от реализма и неореализма, а сейчас пришло время перейти к её оценке «революционизма» и критике международного общества, которая продвигалась сторонниками такого подхода. Булл (1977: 22) утверждал, что сущность революционизма можно найти в предположении Канта о «горизонтальном конфликте идеологии, который разрезает границы государств и разделяет человеческое общество на два лагеря: опекунов имманентного сообщества человечества и тех, кто стоит на его пути, на праведников и еретиков, на освободителей и угнетённых». Булл полагал, что Кантовское представление о международном обществе считало, что в погоне за унификацией человечества следует отложить в сторону дипломатические конвенции. «Добросовестное отношению к еретикам» не имело фактической ценности; это было не более чем «тактическое преимущество», потому что «между избранными и проклятыми, освободителями и угнетёнными не встает вопрос о взаимном принятии прав на суверенность или независимость» (1977: 24).

Многие авторы, в том числе и Стенли Хоффманн (1990: 23–4),

[106]

утверждали, что Кант «в своих работах о международных отношениях не был настолько космополит и универсалист, как считает Булл». На самом деле, несмотря на весь его космополитизм (который заключается в диапазоне от веры в долг гостеприимства к незнакомцам и до убеждений, что человеческие группы должны сотрудничать для продвижения международного права и всеобщего мира), Кант защищал общество суверенных государств, построенное на принципе невмешательства. Но больше всего мыслителей Английской школы, таких как Булл и Уайт тревожила «революционная» вера в то, что мир и порядок не могут существовать до тех пор, пока все общества не будут иметь одинаковую универсальную идеологию – вера, которую Уайт (1991: 421–2) ошибочно приписал Канту (см. MacMillan 1995). Такая обеспокоенность также прослеживается и в более ранней критике реалистов угроз применения в мировой политике ментальности крестового похода (глава 3). Они разделяли страх идеологов, не выносивших иные взгляды, которые с нетерпением хотели устранить несовершенство международного общества, даже силой, если потребуется, и у которых не доставало практической мудрости оценить, как применение силы (как показали послевоенные события в Ираке) может иметь абсолютно неожиданные и катастрофические последствия. (Mayall 2000).

Уайт подчеркивал, что «рационализм» совместился с реализмом и революционизмом. Мы обнаружили одну точку слияния между реализмом и Английской школой. Степень взаимного слияния Английской школы и революционизма можно обнаружить в лекциях Уайта, где он сравнивает Канта с рационалистом, который, прежде всего и главным образом, «реформист, практик поэтапной социальной инженерии» (Wight 1991: 29). Основные работы Английской школы упорно игнорируют видение вопроса, как должно быть организовано человечество. Дискуссия о мировом обществе у Бузана (2004) поддерживает структуралистскую форму объяснения, что отступает от их традиционного интереса к нормативным вопросам в мировой политике, несмотря на то, что построена на предварительных заключениях, которые продвигали Булл и Винсент по важному вопросу о том, как взаимосвязаны международное и мировое общество. Понятно, что Булл высказывался от имени многих в Английской школе, когда утверждал, что нет оснований думать, что там, где дипломаты постоянно терпят неудачи, политические мыслители преуспеют, а именно в определении моральных принципов, которые все или большинство обществ могут принять как ключ к радикально усовершенствованному международному порядку. С другой стороны, основной гуманизм наполнил аргумент Булла, что о международном порядке нужно судить исключительно по тому, что он привносит в мировой (всеобщий) порядок, заявление Уайта, что функция политики лежит в продвижении порядка и безопасности, «из которых позднее смогут развиться закон, справедливость и благополучие», а также тезис Джексона и Булла, что невзирая на благородные попытки, сторонники гуманитарного вмешательства могут усилить страдания, которых можно было бы избежать, мудро положившись на проверенные соглашения и ограничения в международных отношениях, пусть даже и несоответствующие ожиданиям «утопистов» (Bain 2003; Jackson 2000). Можно было бы добавить, что обеспокоенность

[107]

тем, кого Дунн и Уиллер (1999) называли «страдающее человечество», пронизывает основные подходы Английской школы, плюралистические или солидаристские, поддерживающие гуманитарное вмешательство и выступающие против него, жаждущие защищать права человека или расторопно подчёркивающие тенденцию реалистичной динамики к самоутверждению в ходе «гуманитарных» проектов.

Перед тем, как завершить данную главу, полезно будет рассмотреть, в каких отношениях находится Английская школа с некоторыми другими отраслями теории международных отношений. Существует параллель между анализом международного общества, проводимого Английской школой, и аргументацией неолиберальных институтионалистов о возможности кооперации даже в контексте анархии. Члены Английской школы не последовали за неолиберальными институтионалистами в использовании теории игр для того, чтобы объяснить как может существовать сотрудничество между рациональными эгоистами (Keohane 1989a). В отличие от многих северо-американских учёных, в том числе и конструктивистов, они уделяли недостаточно внимания вопросам эпистемологии и методологии, и это описывалось как объяснение определённой сумбурности в США о природе её исследовательской программы (Finnemore 2001). Авторы Английской школы в основных чертах близки к конструктивистским рассуждениям о том, что интересы государств необходимо всегда рассматривать во взаимосвязи с моральными и юридическими принципами международного общества, даже несмотря на то, что в своём методе анализа они были менее склоны к размышлению о значимости философии социальных наук (Linklater и Suganami 2006: часть первая, глава 8). Аналогичным образом члены Английской школы соглашаются с конструктивизмом в том, что анархия, как в знаменитой фразе Вендта, – это «то, что из неё делают государства» (Wendt 1992). Они разделяют точку зрения о том, что суверенность – это не постоянная реальность, она меняет своё значение в зависимости от смены идей, например, о месте прав человека в международном обществе. Как утверждал Булл, из анархии страны могут создать международную систему или международное общество, и, в некоторой степени, они могут привести такое общество в соответствие с базовыми принципами человеческой справедливости (см. также Wight 1977 и Reus-Smit 1999). Здесь ничего не предопределено; всё зависит от того, что страны думают о себе как о отдельных политических сообществах, а также какие права для себя и обязанности перед остальным человечеством они берут, и в какой мере они готовы использовать дипломатию, терпеливо и мудро устанавливая общий моральный и политический фундамент. Именно по этой причине члены Английской школы были особенно заинтересованы в правовой и моральной областях мировой политики, а также в отношениях между порядком и справедливостью и в том, почему конструктивистские дискуссии о всеобщих нормах и легитимности пригодны для традиционных проблемных вопросов Английской школы (Edelman 1990; Clark and Reus-Smit 2007; Raymond 1997).

Идея «критического международного общества», защищаемая Дунном и Уиилером, соединила критическую социальную теорию и

[108]

Английскую школу (см. также Heins 2008: введение). В общих чертах, следует подчеркнуть, что авторы Английской школы были скептичны по отношению к тому, что они видели как предвзятое социальное исследование. В свою очередь, критические теоретики различных убеждений широко используют труды Английской школы (см. Der Derian 1987; Linklater 1998). Без сомнения, лекции Уайта содержат богатство знаний по вопросу культурного разнообразия в международной политике, теме, которая была основной для пост-структуралистских исследований (Wight 1991). Анализ экспансии международного общества поднимает важные вопросы об отношениях между моральными и правовыми универсалиями, а также о поддержке уважения к культурным различиям, которые важны для критических подходов и, на самом деле, для всей подобласти теории международной политики или всеобщей этики. Но, за некоторым исключением, члены Английской школы не были особенно активны в данной научной области (Williams 2006; Dunne 2008).

Больше всего Английская школа уделяла внимание «дипломатическому диалогу» между государствами (Watson 1982), при этом подчёркивая важность сдерживания силы, продвижения понимания между разными культурами, урегулирования политических разногласий и изучения перспектив сотрудничества. Вопросы о том, как должно быть организовано международное общество, были не настолько важны, как вопросы о том, как развилось такое дипломатическое сообщество, чего оно достигло, а также наиболее часто встречаемые проблемы – а именно: проблемы в укрощении конкуренции за власть и безопасность, преодоление идеологических разногласий, а также работа с потребностями «малоимущих» государств в международном обществе. Изучая такие вопросы, Английская школа сделала уникальный вклад в науку о мировой политике.

Вывод

В работе Двадцать лет кризиса 1919-1939 И.Х. Карр (1939/1945/1946:12) утверждал, что международной теории следует избегать «стерильности» реализма и «наивности» идеализма. Английская школа может заявить, что прошла это испытание на хорошую международную теорию. Члены школы проанализировали элементы общества и культурные отношения, которые мало интересовали реалистов. Несмотря на то, что, в основном, они были обеспокоены пониманием международного порядка, Английская школа также рассмотрела перспективы всеобщей справедливости, и некоторые авторы создали нравственную доказательную базу более справедливого мирового порядка. Немногие из её членов согласились с утопическими или революционистскими аргументами, которые утверждают, что государства могут устранять их наиболее базовые противоречия о морали и справедливости. Это наиболее важно для провозглашения тезиса о том, что Английская школа является средним курсом между реализмом и революционизмом.

Английская школа утверждает, что международное общество – это непрочное достижение, чье выживание далеко не гарантировано, а также она подчёркивает, что

[109]

без него более радикальные политические изменения вряд ли будут иметь место. Как ожидается, у Английской школы всегда будет две стороны: реалисты, которые быстро определяют угрозы международному обществу, и более космополитическая сторона, которая идентифицирует вероятность создания общества, более чутко реагирующего на нужды слабых и уязвимых. Отношения между этими двумя ориентирами продолжат меняться в ответ на исторические обстоятельства. Годы Холодной войны не слишком способствовали прогрессивным интерпретациям мирового порядка; прохождение периода биполярности было более располагающим для развития солидаризма; события после терактов 11 сентября 2001 года показали, как воскрешение национальной политики безопасности может быстро ослабить общепринятые конвенции о силе – взгляните на доктрину «превентивной войны», на решение США отложить в сторону Женевскую конвенцию об обращении с лицами, подозреваемыми в терроризме или «незаконными вооруженными формированиями», а также на послабление всеобщей нормы, запрещающей пытки. Страхи о возможном распространении оружия массового поражения подняли вопрос о наступлении новой фазы геополитического соперничества. Независимо от того, что нас ждёт в будущем, идеи «системы», «общества» и «сообщества», которые являются центральными для изучения дипломатического диалога, дадут аналитикам важные концептуальные инструменты для понимания развития событий. В силу вышеизложенного, анализ международного общества Английской школой будет иметь центральное значение для попыток постичь зыбучие пески мировой политики.

[110]