Глава 2. Реализм

Джек Доннелли

Политический реализм, Realpolitik, «политика силы» – старейшая и наиболее распространённая теория международных отношений¹. Каждый серьёзный студент должен не только по достоинству оценить политический реализм, но также понимать, как его или её собственные взгляды соотносятся с реалистической традицией. Поэтому позвольте мне прежде всего объясниться. С юридической точки зрения я выступаю против мира, который описан в теории реализма, и отвергаю реализм как теорию, являющуюся данностью внешней политики. Однако с точки зрения аналитики я не более противник реализма, чем реалист. Я утверждаю, что реализм представляет собой ограниченный, но влиятельный и важный подход к международным отношениям и систему аналитических данных в этой сфере.

Как большинство других теорий и подходов, рассматриваемых в этом издании, реализм имеет две грани. С одной стороны, это – общая ориентация, уходящая корнями в ключевой содержательный приоритет – в данном случае, силу. С другой стороны, это – совокупность объяснительных теорий, моделей, предложений, в случае реализма делающих упор на анархию и баланс сил. Начало и завершение главы обращаются к общему характеру реалистического подхода. В промежутке сделан акцент на частных реалистических объяснениях.

Определение реализма

Хотя определения реализма разнятся в деталях (см. Donnelly 2000: 6–9; Cusack and Stoll 1990: глава 2), им присуще явное подобие, «весьма отчётливая и заметная особенность» (Garnett 1984: 110). Реалисты подчёркивают ограничения, накладываемые на политику человеческим себялюбием («эгоизм») и отсутствием международного правительства

[31]

(«анархия»), что предполагает «приоритет во всей политической жизни силы и безопасности» (Gilpin 1986: 305). Среди выдающихся реалистов XX века – американцы Рейнгольд Нибур, Ганс Моргентау, Джордж Кеннан, Кеннет Уолтц и Джон Миршаймер и британец Э.Х. Карр. В истории западной политической мысли Никколо Макиавелли и Томаса Гоббса, как правило, относят к реалистам.

Рациональность и государство-центризм часто рассматривают в качестве ключевых положений реализма (например, Keohane 1986: 164–5; Lunn-Jones and Miller 1995: ix). Но ни одна (достаточно обширная) теория международных отношений не предполагает иррациональности. И если мы под государствами подразумеваем политику или политические единицы, государство-центризм широко распространён среди теорий международных отношений. Сущность реализма заключается во взаимосвязи анархии и эгоизма и вытекающих из этого императивов силовой политики.

Реалисты признают, что человеческие желания простираются далеко и заметно отличаются. Однако они указывают на «ограничения, которые корыстные и эгоистичные стороны человеческой натуры накладывают на осуществление дипломатии» (Thompson 1985: 20). «Прежде всего важно не выдвигать более высокие требования к человеческой природе, чем её слабость может удовлетворить» (Treitschke 1916: 590). Говоря словами Макиавелли (1970: книга I, глава 3), в политике мы должны действовать, предполагая, что «все люди злы и они всегда проявят злобность своей души, едва лишь им представится к тому удобный случай».

Новые теоретики (Niebuhr 1932, Tellis 1995/96: 89–94) преобразовали реализм в общую теорию политики. Однако большинство считает реализм теорией международной политики. Это перенаправляет наше внимание с человеческой натуры на политическую структуру.

«Разница между цивилизацией и варварством заключается в раскрытии сущности человеческой природы, когда она оказывается под воздействием разных условий» (Butterfield 1949: 31). Внутри государств эгоизм обычно субстанционально ограничен иерархическим политическим правлением. В международных отношениях анархия – отсутствие правительства – допускает и даже поощряет проявление худших черт человеческой природы. Говоря словами Джона Герца (1976: 10), анархия утверждает центральную роль борьбы за власть «даже при отсутствии агрессии или иных схожих факторов» (ср. Waltz 1979: 62–3). К «структурному реализму», как правило, причисляют такие реалистические суждения, которые делают первостепенный акцент на международной анархии. Другим стандартным термином, указывающим на предыдущее поколение более сложных и эклектичных реалистов, выступает «неореализм».

Эти более ранние «классические реалисты», не отрицая центральной роли анархии, также обращали внимание на человеческую природу. Например, Моргентау (1962: 7) утверждал, что «общественный мир есть не что иное, как проекция человеческой природы на коллективный план» (ср. Niebuhr 1932: 23). Классические реалисты «видят, что конфликт отчасти объясним ситуативно, но… верят, что, даже будь

[32]

это иначе, гордость, жажда [власти] и погоня за славой обусловили бы бесконечную войну всех против всех. В конечном счёте, конфликт и война укоренены в человечской природе» (Waltz 1991b: 35). Классические реалисты также часто уделяют большое внимание роли искусного управления государством и анализу отличительных черт государственной власти.

Недавно новая группа реалистов дала отсчёт третьему, своего рода промежуточному, подходу – комбинированному анализу структур и внутренних черт государств. Эти «неоклассикческие реалисты» (Rose 1998; Schweller 2003) изучают то, как типичные паттерны внутриполитических систем взаимодействуют с международными структурными силами, порождая поведение государств.

Кроме того, реалистов можно определить по тому, с какой силой они единственные придерживаются ключевых положений реализма. Здесь мы можем задуматься о преемственности их позиций. «Радикальные» реалисты исключают из (международной) политики почти всё, кроме силы и эгоистического интереса. В «Истории Пелопонесской войны» Фукидида (книга V, главы 85–113) Афинские послы в Мелосе выражают схожее мнение, но его если и разделяют, то очень немногие международные теоретики. «Сильные» реалисты подчёркивают превалирование силы, эгоистического интереса и конфликта, но допускают незначительное присутствие явно «нереалистических» с политической точки зрения сил и интересов. Нибур, Карр, Моргентау, Уолтц и Миршаймер, ведущие реалисты своего времени, относятся к этому течению. Говоря словами Карра, «мы не можем навсегда остановиться на чистом реализме» (1946: 89). «Слабые» или «отклоняющиеся» реалисты принимают реалистический анализ проблем международной политики, но также открыты для более широкого спектра политических возможностей и видят, что более важные элементы международных отношений лежат за пределами объяснительных позиций реализма.

Слабый реализм постепенно переходит в нечто иное. В некотором смысле (нереалистические) «отклонения» перевешивают (реалистическое) «ядро». Напротив, аналитики, стоящие на иных позициях, могут обращаться к типично реалистическим силам и объяснениям, которые «ограждают» их собственные теории.

Гоббс и классический реализм

Глава 13 «Левиафана» Томаса Гоббса (впервые опубликован в 1651) представляет политику в досоциальном, естественном состоянии. Результатом становится необычайно ясная теория, придающая равно значение человеческой природе и международной анархии.

Естественное состояние по Гоббсу

Гоббс выдвигает три простых предположения:

[33]

1. Люди равны. (Язык отражает не только стандартное для XVII века использование слова «men», но также и глубоко гендерное, мускулинное видение, см. Tickner 1988; глава 9).

2. Они взаимодействуют в рамках анархии.

3. Ими движут соперничество, страх и стремление к славе.

Сочетание этих условий ведёт к войне всех против всех.

Люди равны в том естественном смысле, что «самый слабый имеет достаточно сил, чтобы убить самого сильного, прибегая к хитрости или объединяясь с другими» (абзац 1). «Из этого равенства способностей возникает равенство надежд на достижение целей» (абзац 3). Я столь же хорош, как и вы, и поэтому должен иметь (по меньшей мере) столько же, сколько имеете вы. Но нехватка [благ] не позволяет каждому иметь столько, сколько он желает, что превращает людей во врагов.

Вражда обостряется соперничеством, страхом и стремлением к славе. «Первая причина заставляет людей нападать друг на друга в целях наживы, вторая – в целях собственной безопасности, а третья – из соображений чести» (абзац 7). Даже там, где человек не ищет выгоды, страх ведёт к оборонительной войне, поскольку «нет более разумного для человека способа обеспечить свою жизнь, чем принятие предупредительных мер» (абзац 4). И желание каждого человека, «чтобы его товарищ ценил его так, как он сам себя ценит» (абзац 5), ведёт к конфликту из соображений чести.

Принимая во внимание отсутствие правительства, смесь становится изменчивой и порочной. «Отсюда видно, что, пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех» (абзац 8). Хотя борьба происходит с перерывами, каждый спор может быстро перерасти в насилие. В результате, производственная деятельность людей ограниченна, и «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна» (абзац 10).

Важно видеть, что состояние войны – нобходимое логическое следствие из этой модели. Логики конфликта по Гоббсу можно избежать, только если одно или больше предположений этой модели либо не исполнятся, либо они будут сбалансированы иными силами. Например, фундаментальное неравенство сил может привести к навязанному иерархическому порядку, сама сущность которого смягчает конфликт и насилие. Даже в условиях анархии преследование целей выгоды и славы сократило бы частоту и интенсивность конфликтов, потому что страх ведёт к войне, прежде всего, из-за страха быть истреблённым хищниками. Среди уравновешивающих сил Гоббс выделяет «страсти, склоняющие людей к миру» и разум, который «подсказывает подходящие условия мира, на основе которых люди могут прийти к соглашению» (абзац 14). Однако он не слишком верит в их способность преодолеть более эгоистические страсти, особенно отсутствие правительства, которое проводило бы в жизнь правила взаимодействия.

[34]

Оценки реализма Гоббса

Гоббс признаёт (абзац 11), что такое дикое состояние никогда не существовало на земном шаре. Я предложил бы пойти дальше и отказаться от любых посягательств на историю или сравнительную антропологию. В таком прочтении Гоббс устанавливает логику взаимодействия, идеальную типизированную модель воздействий и тенденций. Когда равные акторы взаимодействуют в условиях анархии, управляемой соперничеством, страхом и стремлением к славе, можно предсказать всеобщий конфликт с применением насилия.

Теория – это искусное абстрагирование. Она перенаправляет наше внимание от сумбура «сбивающих с толку деталей» к тому, что «более важно». Теории – это маяки, линзы, фильтры, которые направляют нас на то, что согласно теории необходимо для понимания (некоторой части) мира. Так же, как хорошая карикатура отбирает, преувеличивает и умышленно искажает предмет, чтобы выхватить его определяющие свойства, хорошая теория намеренно чрезмерно упрощает, чтобы подчеркнуть типичные главные для поведения силы.

Следовательно, правильный вопрос относительно теории Гоббса, или вообще любой теории, – это не вопрос о том, описывает ли она мир верно. Разумеется, нет; большáя, даже бóльшая, часть политики лежит за пределами его теории. Вместо этого нам следует спросить, помогают ли нам предположения Гоббса понять важные элементы международной политики.

Идея Гоббса, что человеческая природа имеет естественное происхождение и почти неизменна, дискуссионна. Однако большинство аналитиков согласились бы, что определённая распространённость и значимость предположения о преобладании соперничества, страха и стремления к славе делают это упрощение подчас полезным.

Что касается анархии, тот факт, что в большинстве стран ей на смену пришло иерархическое политическое правление, на самом деле повышает вероятность того, что она сохранится в международных отношениях. Даже дурные и неэффективные правительства обычно обеспечивают ощутимую защиту жизни и собственности своих граждан. Это заметно сокращает попытки заменить международное естественное состояние международным правительством. Поскольку ни государства, ни их граждане не приемлют одинокую, бедную, беспросветную, тупую и кратковременную жизнь, международная анархия гораздо предпочтительнее её внутригосударственного аналога. Она также отражает стремление государств и их граждан к автономии, выраженное в современной практике государственного суверенитета.

Предположение о равенстве некоторым образом является самым проблематичным аспектом модели Гоббса. Материальное неравенство регулярно приводит к иерархии и неравенству форм, например, двусторонним отношениям доминирования, сфер влияния, гегемонии и империи. Но для «великих держав» – государств, способных нанести тяжёлый урон и даже поставить на грань уничтожения любую другую державу в системе, – предположение Гоббса о равенстве действует. (Обратите внимание, что это предполагает, что реализм (Гоббса) является теорией политики великих держав, а не общей теорией международных

[35]

отношений. Отношения между фундаментально неравными державами будут подчиняться иной логике взаимодействия).

Таким образом, каждое из предположений Гоббса будет применимо к существенным частям международных отношений. Ключевой вопрос – до какой степени другие факторы и силы продвигаются в разных направлениях. Какая часть международных отношений, при каких обстоятельствах управляется гоббсовским сочетанием анархии, эгоизма и равенства? Используя социальный научный жаргон, каково относительное воздействие «эндогенных переменных» (факторов включённых в теорию) и «экзогенных переменных» (невключённых факторов)? Далее мы будем периодически возвращаться к этому вопросу.

Уолтц и структурный реализм

«Классический» реализм Гоббса делает примерно одинаковый акцент на анархии и эгоизме. В последние три десятилетия большая часть научных работ, напротив, была более или менее строго структуралистской, в основном, в результате влияния Кеннета Уолтца.

Структурализм Уолтца

Структурный реализм имеет целью оставить в стороне те характеристики международных отношений, которые зависят от характера акторов или природы их взаимодействия с тем, чтобы подчеркнуть сдерживающее влияние стурктуры международной системы, в которой они находятся. Уолтц утверждает, что политические структуры определяют руководящий принцип (как составные части соотносятся друг с другом?), различие функций (как распределены политические функции?) и распределение возможностей (как распределены силы?).

Иерархия и анархия, которые Уолтц ассоциирует соответственно с внутренней и международной политикой, являются двумя ключевыми политическими руководящими принципами. Составные части либо находятся в отношениях власти и соподчинения (иерархия), либо нет (анархия). Поразительные количественные различия существуют «между политикой, проводимой в условиях наличия установленных правил, и политикой, проводимой в условиях анархии» (Waltz 1979: 61). Некоторые из этих различий будут рассмотрены в следующих подразделах.

Уолтц утверждает, что анархия значительно сокращает функциональные различия между составными частями. В анархичных/международных порядках каждая составная часть должна «поставить себя в такое состояние, чтобы быть способной позаботиться о себе, поскольку ни на кого другого в этом рассчитывать не приходится» (1979: 107). Различия между государствами – «в возможностях, а не в функциях» (1979: 96). «Внутренняя политика государства включает различные составные части, исполняющие определённые функции. Международная политика состоит из аналогичных составных частей, дублирующих деятельность друг друга» (1979: 97).

[36]

Если все международные порядки анархичны, и если это предполагает минимальные различия в функциях, то международные политические структуры различаются лишь распределением возможностей. Они определяются меняющейся судьбой великих держав. Более абстрактно, международные порядки варьируются в зависимости от количества великих держав – в этом выражается полярность (число полюсов силы) системы.

Балансирование

Центральное теоретическое заключение структурного реализма состоит в том, что в условиях анархии государства скорее «балансируют», нежели «примыкают» (Waltz 1979: 126). В иерархических политических порядках акторы склонны «примыкать» к лидирующему кандидату или недавнему победителю, поскольку «поражение не угрожает их безопасности» (Waltz 1979: 126). «Примыкающие» стараются повысить свои выгоды (или сократить свои потери), присодиняясь к более сильной стороне. Однако в анархии «примыкание» влечёт катастрофу, поскольку усиливает того, кто затем может выступить против тебя. Сила других [игроков] – особенно великих держав – всегда является угрозой, когда нет правительства, к которому можно было бы обратиться за защитой. «Балансирующие» стараются сократить свои риски путём противостояния более сильной или восходящей державе.

У слабых государств нет выбора, кроме как правильно угадать и надеяться, что раннее присоединение к победителю повлечёт за собой благоприятное отношение к ним. Однако такой риск примут лишь безрассудные великие державы. Вместо этого они будут балансировать и внутри, перераспределяя ресурсы в пользу внутренней безопасноти, и снаружи, посредством альянсов и других (формальных и неформальных) соглашений.

Структурные воздействия на баланс объясняют важные и притом трудные для понимания характеристики международных отношений. Рассмотрим советско-американские отношения. Соединённые Штаты противодействовали Русской Революции и два десятилетия оставались непримиримо враждебными в отношении Советского Союза. Тем не менее, подъём гитлеровской Германии побудил США и Советский Союз вступить в альянс в годы Второй мировой войны. Вопреки глубинным внутренним различиям и истории вражды, они балансировали против общей угрозы. По окончании войны, США и Советский Союз снова стали противниками. Однако в такой интерпретации истории внутренние и идеологические различия не вызвали обновлённого соперничества (хотя они могли бы увеличить его остроту и повлиять на его форму). Вражда была вызвана структурой. В биполярном мире каждая сверхдержава является единственной серьёзной угрозой для безопасности другой. Каждая, вне зависимости от её предпочтений или склонностей, должна балансировать против другой.

Холодная война, в этом отношении, не была «вызвана» какой-либо силой, а явилась «естественным» результатом биполярности. Советская экспансия в Центральной и Восточной Европе возникла не из-за порочных правителей в Кремле и не из-за фанатичных антикоммунистов в Вашингтоне. Это было нормальное поведение

[37]

страны, в которую с разрушительными последствиями вторгались с запада – дважды за четверть века вдобавок ко вторжению веком ранее. Конфликты Холодной войны в Юго-Восточной Азии, Центральной Америке и Южной Африке также были не частью глобального коммунистического заговора, а банальными усилиями великой державы нарастить своё международное влияние.

Этот пример представляет очень важное объяснительное положение. Реализм предлагает теоретическое обоснование того, как функционирует мир. Оно может быть использовано в мирных целях – есть некоторое количество реалистов-квакеров, – равно как и в целях войны. Например, можно было бы спасти сотни тысяч жизней и избежать миллионов раненых, если бы Соединённые Штаты следовали реалистическому биполярному соперничеству с Советским Союзом, а не идеологической Холодной войне. Ведущие реалисты, такие как Нибур и Моргентау, рано и открыто стали критиковать войну во Вьетнаме. Роберт Такер (1985) выступал против того, что администрация Рейгана поддерживала вооружённую контрреволюцию в Никарагуа. И ни один видный реалист не поддержал американское вторжение в Ирак в 2003 году.

Дилемма заключённых, относительные выгоды и сотрудничество

Анархия и эгоизм чрезвычайно затрудняют сотрудничество. Стандартно и формально эта логика представлена дилеммой заключённых. Представьте двух сообщников, которых полиция допрашивает по отдельности. Каждому предложено заключить благоприятную сделку со следствием в обмен на дачу показаний против другого. Однако при отсутствии признания их осудят за преступление меньшей тяжести. Каждый может выбрать между сотрудничеством (продолжать молчать) и предательством (свидетельствовать против другого). Представьте также, что у обоих есть следующий порядок приоритетов: 1) сознаться, тогда как другой промолчит; 2) промолчать обоим; 3) сознаться обоим; 4) промолчать, тогда как другой сознается. Допустите, наконец, что их нежелание рисковать принимает конкретную форму: они хотят минимизироввть свои максимально возможные потери.

Если оба будут сотрудничать (продолжать молчать), результат будет налицо для обоих согласно второго приоритетного варианта (быть приговорёнными к меньшему сроку). Но сотрудничество ставит каждого в уязвимое положение относительно худшего из возможных исходов (отбывать длинный тюремный срок и знать, что обязан этим сообщнику). Каждый может перестраховаться от катастрофы и сознаться (предать). Следовательно, рациональный выбор – предать (сознаться), даже при том, что оба знают, что для обоих было бы выгоднее сотрудничать. Оба остановятся на третьем приоритетном варианте, поскольку это – единственный способ убедиться, что каждый избегает худшего из возможных исходов.

Конфликт здесь не возникает из-за некоего особенного дефекта действующих лиц. Они эгоистичны не более других и не являются особенно злыми или порочными. Ничуть не желая конфликта, оба предпочитают сотрудничество. Они ни несведущи, ни мало-

[38]

информированны. Даже тех, кто способен контролировать свои стремления к выгоде и славе, условия анархии могут спровоцировать обращаться с окружающими как с врагами.

Иными словами, анархия может разрушить даже наши лучшие намерения – что реалисты считают весьма редким. Без страхующих схем, сокращающих риск от взаимодействия, и без процедур по установлению того, как разделить выгоды, даже те, кто желают сотрудничать, могут оставаться заточёнными в порочном цикле взаиморазрушительного соперничества. Например, государства могут втянуться в не просто затратные, но и контр-продуктивные гонки вооружений, потому что соглашения по контролю над вооружениями нельзя беспристрастно верифицировать.

Герберт Баттерфилд называет это «гоббсовским страхом». «Если вы представите себя замкнутым в комнате с человеком, с кем прежде у вас часто были самые ожесточённо-враждебные отношения, и если бы у каждого из вас был пистолет, вы можете оказаться в затруднительном положении, когда оба хотели бы выбросить пистолеты в окно, но разум не способен найти способ сделать это» (1949: 89–90). «Дилемма безопасности» (см. особенно Glaser 1997) вписывается в эту логику. «Принимая во внимание непреодолимую неуверенность относительно намерений других меры безопасности, предпринимаемые одним актором, расцениваются другими как угрожающие другие акторы принимают шаги для защиты себя; затем эти шаги интерпретируются первым актором как подтверждение его первоначальной гипотезы, что другие акторы опасны; дальше раскручивается спираль иллюзорных страхов и “ненужных” защитных мер» (Snyder 1997: 17).

Воздействия анархии, направленные на баланс и против сотрудничества, усиливаются относительным характером силы. Сила – это контроль итогов, «способность делать что-то или влиять на что-то» (Оксфордский словарь английского языка). Это в большей степени вопрос относительных возможностей, нежели абсолютных ресурсов – каким количеством материала кто-либо обладает. Против безоружного человека танк весьма силён. Но тот же танк совершенно бессилен против эскадрильи палубных штурмовиков.

Относительность силы требует от государств «заботиться больше об относительной силе, чем об абсолютном преимуществе» (Waltz 1979: 106). «Примыкание» ищет абсолютных выгод путём объединения с восходящей державой на раннем этапе, чтобы разделить успехи от победы. Балансирование стремится к относительным выгодам.

Однако акторам, сосредотачивающимся на относительных выгодах, сотрудничество даётся гораздо сложнее. Одна сторона должна оценивать не только свои выгоды, но и, что более важно, превышают ли её выгоды выгоды других сторон (которых в условиях анархии надо рассматривать как потенциальных противников). Даже «хищническое» сотрудничество представляет собой проблему, если не поддерживает относительные возможности взаимодействующих сторон. На деле, государства могут быть удовлетворены конфликтами, оставляющими их в наихудшем положении, – при условии, что положение их противников ещё хуже.

[39]

Полярность

Два предыдущих раздела рассматривали теоретические последствия анархии, руководящего принципа международных отношений. Если, следуя Уолтцу, мы видим минимальное функциональное различие в анархических порядках, тогда иной принципиальный вклад структурного реализма должен состоять в его анализе влияния, которое оказывает распределение возможностей. Как полярность, число великих держав в системе, влияют на международные отношения?

Однополярность стала ведущей темой по окончании Холодной войны. Логика балансирования по Уолтцу (Layne 1993; Mastanduno 1997) предполагает, что однополярность нестабильна. Балансирование упростит подъём новых великих держав, ещё больше оттого, что усиливающийся гегемон (например, наполеоновская Франция) провоцирует «широкую коалицию», объединяющую другие великие державы. Однако другие теоретики считают это ожидание упрощённым (Wohlforth 1999). И недавняя сравнительная эмпирическая работа показывает, что неудачные попытки сформировать противовес восходящему гегемону, по меньшей мере, столь же часты, как и балансирование (Hui 2005; Kaufman, Little and Wohlforth 2007; Wohlforth и др. 2007). Но какими бы ни были её частота и устойчивость к внешним воздействиям, однополярность (и сопротивление ей) придаёт международным отношениям характер, отличный от систем с двумя или более великими державами.

Недавний дискурс об американской гегемонии также привёл к большему вниманию к альтернативному движению в реалистическом анализе, который прежде оставался в тени структурализма. Роберт Гилпин в книге «Война и изменение в мировой политике» (1981) выработал модель подъёма и падения гегемона. «Теория передачи власти», частично ассоциируемая с А.Ф.К. Органски и Яцеком Каглером (например, Organski and Kugler 1980) также акцентировала внимание на подъёме и падении гегемона и центральной динамике в международных отношениях. (Для исследования развития литературы по проблематике передачи власти см. также DiCicco and Levy 1999).

Швеллер (1998) показал, что у триполярных систем есть отчётливая структурная логика. И системы с большим количеством великих держав или отсутствием таковых – они вполне эквивалентны – отличаются по своей структурной логике от многополярных систем с несколькими (четырьмя, пятью или чуть больше) великими державами. Тогда как системы с одной, двумя, тремя или совсем небольшим числом великих держав являются монополистичными или олигополистичными, системы, где великих держав много или нет вовсе, больше похожи на конкурентный рынок.

Несмотря на это, основное внимание сосредоточено на различиях между биполярным и многополярным порядками. Например, конфликты на периферии не представляют серьёзной угрозы общему биполярному равновесию. В многополярных системах, где власть разделена между бóльшим количеством акторов, изменение такого же размаха на периферии может заметно повлиять на общее равновесие. Однако значение этой разницы

[40]

неясно. Должны ли конфликты на периферии быть более частыми в биполярных системах, потому что они влекут менее дестабилизирующие последствия и потому являются более «безопасными» (для великих держав)? Или они должны быть менее частыми, поскольку отсутствуют значительные причины для вовлечения в них?

Отсюда проистекает серьёзное разногласие по вопросу относительной стабильности биполярной и многополярной систем. Классические для середины 1960-х годов оценки Уолтца (1964), Дойча и Сингера (1964) и Роузкранса (1966) отстаивают, соответственно, биполярность, многополярность и «би-многополярность» (обе или ни одна из них). Более современные и сложные оценки стремятся к инкорпорированию, например, влияния различных форм присоединения к союзу (Christensen and Snyder 1990) и изменений, происходящих с течением времени, в распределении возможностей (Copeland 1996). К сожалению, эмпирические опыты ограничены тем фактом, что за 2,5 тысячи лет истории Запада существовало лишь четыре биполярные системы (Афины-Спарта в V веке до н.э., Карфаген-Рим в III веке до н.э., соперничество Габсбургиов-Бурбонов в XVI веке и США-СССР).

Природа структуралистских прогнозов

Отчасти проблема дебатов по поводу относительной стабильности биполярного и многополярного порядков заключается в том, что, возможно, ошибочно ставить вопрос в структуралистских терминах. Например, усиливающаяся «ревизионистская» или «революционная» держава с высокой склонностью к риску ставит иные проблемы, нежели не склонная к риску, удовлетворённая, стремящаяся сохранить статус-кво держава. Такие взгляды выходят за пределы структурной теории. Если их эффекты типично столь же сильны или сильнее, чем эффекты полярности, то не может быть ответа на (структуралистский) вопрос об относительной стабильности биполярного и многополярного порядков.

Структуры подталкивают государства в определённых направлениях. Они не предопределяют исходы механически. Государства также являются субъектами для множества иных воздействий и влияний – которые часто носят решающий характер для предопределения исходов. Это не лишает полярность или анархию значимости. Просто случается так, что иные силы порой оказываются мощнее, и, в результате, структуралистские ожидания, вероятною окажутся заблуждениями или попросту ошибками.

Предсказания структурного реализма, как постоянно отмечает Уолтц, «неопределённы» (1979: 124, 122, 71; 1986: 343). Они определяют силы, которые оказывают давление в разных направлениях. Установление того, где конкретная теоретическая логика применяется к миру, – это работа аналитика, а не теоретика. Является ли «хорошая теория» в смысле строгой логики взаимодействия «хорошей», чтоб применить её в каждом конкретном случае, зависит не от теории, а от неточных фактов о мире.

Поэтому мы можем выделить три типа теоретических неудач. Если предсказанный исход не состоялся в силу того, что предположения теории не

[41]

удовлетворены в рассматриваемом случае, «неудача» полностью лежит на аналитике. Если подразумеваемые предположения удовлетворены, но предсказанные результаты не сбываются, в неудаче виновата теория. Однако наиболее интересна ситуация, когда теоретически предсказанные воздействия происходят, но их «перекрывают» иные силы.

Значение этого третьего типа «неудачи» зависит от того, какие внешние переменные превалируют, как часто и в каких случаях. Мы также захотим узнать, сколь мощными должны быть эти внешние силы, чтобы преодолеть влияние внутренних переменных. Если внутренние переменные почти всегда оказываются сильнее внешних, за исключением сильнейших проявлений небольшого числа из внешних переменных, тогда теория относительно сильна. Если большое количество относительно слабых внешних переменных регулярно подавляет внутренние переменные, теория не является совсем «неверной» – предсказанные воздействия всё ещё имеют место, – но она не слишком эффективна.

Каждая теория должна желать упрощающие предположения. Полезные предположения абстрагируются от факторов, типично менее важных для предопределения исходов, чем те, которые подчёркиваются теорией. Многие разногласия между реалистами и их критиками можно рассматривать как споры о частоте и значении неудач реализма, а также типов этих неудач.

Мотивы имеют значение

Как далеко можно зайти, изучая чистые структурные теории; это просто анархия и распределение возможностей и ничего больше? Не совсем так.

Абстрагирование от мотивов versus принятие мотивов

Уолтц призывает «абстрагироваться от каждого атрибута государств кроме их возможностей» (1979: 99) и говорит о «единицах» и абстрактных, не имеющих характеристик концентрациях возможностей. Однако на деле, по его собственному признанию, его теория «основана на предположениях о государствах», «выстроенных на предполагаемых мотивах государств» (1996: 54; 1979: 118). Существует огромная разница между абстрагированием от всех частностей и принятием некоторых из них. И большей частью своих особенностей теория обязана сущности реалистических предположений о государствах.

Война всех против всех по Гоббсу происходит не от одной анархии, но также от равных индивидов, управляемых соперничеством, страхом и стремлением к славе. Герои Гомера, ищущие славу через великие дела, индивиды Ницше, руководствующиеся волей к власти, и «человек экономический» (homo economicus) могут вести себя по-разному в одной и той же анархичной структуре. Как говорит Баттерфилд, «войны едва ли случались бы, если бы все люди были христианскими святыми,

[42]

не борющимися друг с другом ни за что, кроме, разве что, самоотречения» (Butterfield 1979: 73).

Даже Уолтц, несмотря на то, что часто повторяет обратное, признаёт это. «Структурно мы можем описать и понять воздействия, которые оказываются на государства. Не имея представления об их внутреннем положении дел, мы не можем предсказать, как они отреагируют на эти воздействия» (1979: 71). Абстрагирование от атрибутов государств (но не возможностей) не оставляет теории предсказательной силы. Поэтому на практике Уолтц, как и другие реалисты, опирается в основном на знания или предположения об интересах и намерениях государств.

Это не представляло бы серьёзной проблемы, если бы у Уолтца было чёткое и последовательное видение мотивации государств. Он утверждает, что государства являются «унитарными акторами с единственным мотивом – желанием выжить» (1996: 54). Однако, к сожалению, Уолтц также допускает, что «некоторые государства могут постоянно стремиться к целям, которые они ставят выше выживания» (1979: 92).В продолжение он утверждает, что государства ищут благосостояния, преимущества и процветания (1979: 112; 1986: 337; 1993: 54), мирного сосуществования (1979: 144), мира и преуспевания (1979: 144, 175), суверенитета, автономии и независимости (1979: 204, 107, 104), так же они склонны действовать исходя из гордости и чувства обиды (1993: 66, 79). И если этого не достаточно, он утверждает, что государства «по меньшей мере, ищут самосохранения и, по максимуму, стремятся к универсальному доминированию» (1979: 118), что мало чем отличается от благотворительности и милосердия.

(Ре-) Инкорпорирование государства

За минувшие два десятилетия реалисты выработали три принципиальные стратегии, чтобы инкорпорировать мотивы таким образом, чтобы сделать их предсказания более определёнными и скрупулёзными. Первый значительный шаг был сделан Стивеном Уолтом (1987), который, эмпирически исследуя союзническое поведение, сделал вывод, что государства балансируют не против силы, а против угрозы. Рассмотрим, например, весьма различное поведение США в отношении – занимающих примерно одинаковые доли в глобальном распределении возможностей – ядерных арсеналов Британии, Франции и Китая (или Израиля, Индии и Северной Кореи). К сожалению, реализм прежде мало что говорил об этих угрозах. И структурному реализму в принципе нечего сказать об угрозах (в противовес возможностям), что оставляет важнейшую объяснительную переменную за пределами теории.

Вторая стратегия ставила целью сделать последовательные, чёткие и определённые предположения относительно мотивов. Выживание и доминирование можно рассматривать в качестве крайних утверждений оборонительной и наступательной ориентаций. Моделирование государств исходя из первой или второй ориентаций приводит к тому, что обычно называют оборонительным и наступательным реализмом (например, Lynn-Jones 1995; Labs 1997: 7–17;

[43]

Zakaria 1998: 25–42; Taliaferro 2000, 2001; Snyder 2002). В результате, проводимое многими классическими реалистами разграничение между статус-кво или удовлетворёнными и революционными или ревизионистскими державами получило второе дыхание и существенное структурное преломление.

Со стороны оборонительного реализма Майкл Мастандуно утверждает, что реалисты ожидают от национальных государств, что те будут избегать отрывов, которые давали бы преимущество их партнёрам, но не обязательно увеличивая отрывы в свою пользу. Национальные государства не есть «увеличители отрывов». Они, говоря словами Джозефа Гриеко, «оборонительные позиционалисты» (Mastanduno 1991: 79 n. 13). Джон Миршаймер, ведущий представитель наступательного реализма, однако, считает, что «государства стремятся выжить при анархии, наращивая свою силу по сравнению с другими государствами» (1990: 12). В его видении государства – «краткосрочные увеличители мощи» (1995: 82), т.е. наступательные позиционалисты. Как сказал Фарид Закария, «лучшее решение вечной проблемы неопределённости в международной жизни для государства – наращивать контроль над этим окружением через постоянную экспансию его политических интересов за рубежом» (1998: 20).

Несмотря на это, стоит отметить, что вопрос о том, являются ли государства оборонительными или наступательными позиционалистами, эмпиричен, а не теоретичен. И на протяжении истории были примеры обоих вариантов. Поэтому было бы глупо просто «быть» наступательным реалистом или оборонительным реалистом. Могут быть веские причины достичь первого для той или иной модели, вообще или при конкретных обстоятельствах. Например, можно прочесть «Трагедию великодержавной политики» Миршаймера (2001) в качестве попытки объяснить через логику анархии, как и почему наступательные мотивы, как правило, преобладают в поведении великих держав. При этом, оба варианта имеют потенциальную ценность и должны быть в распоряжении аналитиков как потенциально полезные инструменты.

Третья стратегия, которая недавно произвела некоторое количество наиболее инновационных и любопытных трудов в рамках реалистической традиции, скорее должна дополнять, нежели усовершенствовать структурный реализм. В действительности, неоклассические реалисты утверждали, что чисто структурная теория, сколько бы проработанной она ни была, редко производит предсказания, достаточно определённые для адекватного понимания. «Государства часто реагируют по-разному на системные воздействия и возможности, и их реакции могут быть менее мотивированы факторами системного уровня, чем внутренними факторами» (Schweller 2006: 6). Следовательно, реалисты должны «открыть» государство, которое в структурной теории рассматривается как «чёрная коробка».

Неоклассический проект должен изучить паттерны поведения государств, взаимодействующие с силами структуры. Например, Джек Снайдер (1991) исследовал внутриполитические силы и процессы, которые приводят государства не к рациональному балансированию, а к безрассудной имперской переоценке своих сил. Рэндалл Швеллер (2006: глава 2), рассматривая такие переменные, как единство элиты и стабильность режима, выработал пять «обычных схем», направленных на предсказание того,

[44]

когда государства будут балансировать по Уолтцу (или Уолту), а когда они будут склонны «недобалансировать».

Уолтцу достаточно сказать «небольшое число больших и важных вещей» (1986: 329; ср. 1979: 70) обо (всех) международных системах. Неореалисты хотят сказать больше. И они заинтересованы в паттернах, которые применяют только в конкретных типах систем или обстоятельствах. Поэтому неоклассические реалисты желают отказаться от упрощения и обобщения структурных теорий ради возврата не просто к большей глубине и детализированности, но также к бóльшим масштабам.

Система и структура

Выдвижение предположений о мотивах государств не обязательно устраняет теорию из набора системных теорий. Чтобы оценить это, нам нужно провести разграничение между элементами и уровнями анализа: т.е. между объясняемой вещью (элементом) и объясняющей вещью (её аналитическим уровнем). Например, государство – это стандартный элемент анализа в реалистических теориях, которые типично стремятся объяснить поведение государства. Однако поведение государства может быть объяснено на уровне этого государства (например, национальной историей или идеологией), на системном уровне (например, анархия порождает балансирование для достижения относительных выгод) или на индивидуальном уровне (например, влияние конкретного национального лидера).

Неоклассический реализм осознанно объединяет объяснительные переменные системного и государственного уровней. Большинство версий наступательного и оборонительного реализма, напротив, преимущественно или исключительно структурны. Однако есть иной тип структурализма, которым пренебрегали или который отрицали реалисты: нам следует не считать все мотивы государств предопределёнными на уровне элемента, универсальными или просто продуктом предположения, а искать на системном уровне силы, которые непостоянно оформляют поведение элемента.

Наиболее выдающийся пример дан Александром Вендтом (1999: глава 6): продемонстрировано, что анархические порядки функционируют очень по-разному, когда акторы рассматривают друг друга в качестве «врагов», готовых уничтожить друг друга, «соперников», которые соревнуются, но не угрожают выживанию друг друга, и «друзей», отказавшихся от фактора силы в их отношениях. В итоге, реализм представляет собой особый случай, который Вендт называет анархией врагов «по Гоббсу». Суверенитет, понимаемый как право на территориальную целостность и политическую независимость, преобразует отношения в нечто подобное соперникам «по Локку»,для которых соперничество было субстанциально ограничено запретом агрессивной войны.

Существуют, по меньшей мере, два способа достичь такого сдвига. Мы могли бы хотеть распространить концепцию структуры для включения типа элемента (например, Kaufman 1997: 181–5; Reus-Smit 1999). Напротив, мы могли бы хотеть сохранить

[45]

узкое определение структуры, но отказаться следовать Уолтцу в низведении системной теории в структурную теорию. Оба варианта, но особенно второй, предлагают дополнительные направления для расширения сферы размышления реализма.

Система есть ограниченное пространство, определяемое: (а) элементами, которые взаимодействуют по-разному и обычно значительно более интенсивно с элементами, принадлежащими системе, нежели элементами за её пределами; (б) структурой, внутри которой они взаимодействуют; и (в) типичными взаимодействиями между элементами внутри структуры. Паттерны системного уровня в процессе межгосударственного взаимодействия обещают предоставить более обширные и определённые реалистические теории.

Формирования процесса

Гленн Снайдер предложил обратить большее внимание на то, что он назвал «переменными процесса», паттерны взаимодействия, которые ни являются структурными, ни находятся на уровне элементов, т.е. которые являются системными, но не структурными. Работая, в основном, хотя не полностью, за пределами реалистических рамок, Барри Бузан и Ричард Литтл также обратились к «формированиям процесса» (Buzan and Little 2000: 79, 379; ср. Buzan, Jones and Little 1993: 48–50) – что является несколько более удачным термином.

Снайдер (1997) разрабатывал эту идею особенно применимо к политике союзов. Рассмотрим присоединение к союзу. В грубом первом приближении государства могут находиться в дружественных или враждебных отношениях, видя друг друга как союзников или противников. Из этого возникают системные последствия. Например, государства более склонны балансировать против противников, чем союзников. Напротив, соображения относительной выгоды могут быть ослаблены между союзниками, что видно на примере поддержки Соединёнными Штатами европейской интеграции в 1950–1960-х годах.

И союзники, и противники могут иметь общие или конкурирующие интересы, что также помогает сделать прогнозы более определёнными. Общие интересы облегчают сотрудничество – хотя анархия и относительные выгоды всегда препятствуют успешной кооперации. В свою очередь, конкурирующие интересы могут препятствовать или исключать балансирование против общего врага.

Структурный реализм Уолтца позволяет нам только предсказать факт того, что балансы сформируются. Внимание к присоединению к союзу, интересам и иным переменным процесса позволяет нам предсказать, какие именно балансы, вероятно, будут развиваться, а какие нет. «Если, как говорит Уолтц, структуры системы только “придают форму и подталкивают”, то [переменные процесса] придают более решительный импульс» (Snyder 1997: 32).

Однако ценой, как и в неоклассическом реализме, является бóльшая сложность и меньшая обобщённость. Структура влияет на все государства. Конкретные переменные процесса влияют лишь на некоторые части системы.

Отказ от избыточности и рамочность – значимые теоретические ценности; объяснение всего при помощи одной переменной – утопия теоретика. Важно, что мы

[46]

отдаём должное притягательной способности Уолтца почти в любом месте и в любое время высказать некоторые важные соображения о международных отношениях, основанных только на анархии и распределении возможностей. Такая теория в рамках сферы её применения ощутимо сильна. Однако Снайдер обвиняет – справедливо, на мой взгляд, – Уолтца в «чрезмерном отказе от избыточности в том смысле, что объяснительная выгода от дальнейшей разработки [вопроса] превысила бы затраты при ограниченном обобщении» (1996: 167).

Тем не менее, это не приносит теоретизирование на системном уровне в жертву. Например, присоединение к союзам описывает распределение дружественности и враждебности и потому не является менее системным, чем распределение возможностей. Системный уровень теоретизации не сводится к структуре (являющейся лишь одним из определяющих элементов системы).

Нормы, институты и идентичности

Снайдер (1996: 169) также выделяет то, что он называет структурными модификаторами, «влияниями в масштабе всей системы, являющимися структурными по своей внутренней природе, но обладающими достаточным международным потенциалом, чтобы подтвердить такое описание». Он исследует военные технологии и нормы и институты. Что касается роли военных технологий, рассматриваются особый характер ядерного оружия, которое Уолтц (правда, непоследовательно) использует, чтобы объяснить мир между сверхдержавами во время Холодной войны (1990), или влияние относительного преимущества наступательных или оборонительных сил на конфликт и предрасположенность к войне (например, Glaser and Kaufmann 1998; Van Evera 1998). Здесь я кратко рассмотрю нормы и институты.

Нормы и институты чётко структурированы в национальном обществе. «Они создают иерархию власти и распределение функций, которые являются признаками хорошо управляемого внутреннего строя, но которые представлены рудиментарно в международном обществе. В принципе, они также структурированы на международном уровне» (Снайдер 1996: 169).

Как очевидно следует из этой цитаты и предыдущей отсылки к потенциалу, существующее воздействие международных норм и институтов является эмпирическим, а не теоретическим вопросом. Общие ценности и институты могут в отдельных случаях придавать форму и подталкивать акторов намного сильнее, чем структура Уолтца. Рассмотрим не только Европейский Союз, но и северные страны и американо-канадские отношения. Литература, посвящённая многочисленным сообществам безопасности (например, Adler and Barnett 1998), указывает на потенциальное влияние институтов, ценностей и идентичностей даже на высоком уровне политики международной безопасности.

Даже на глобальном уровне нормы и институты могут иметь ощутимое влияние. Суверенитет и другие права государств – это вопрос взаимного признания, а не возможностей. Одна сила не скажет нам даже о том, какими из своих прав государства на самом деле пользуются. Банально неверно полагать, говоря словами афинцев

[47]

и мелосцев, что «сильные делают, что могут, а слабые страдают, где должны» (Фукидид: том 89). Сильных часто сдерживают права даже слабых государств. Разумеется, они могут нарушать правила суверенитета. Но предсказания, основанные, скажем, на норме невмешательства не более «неопределённы», чем предсказания, основанные на анархии или полярности. Вопрос о том, логика прав или логика силы чаще лежит в основе международного поведения, эмпиричен, а не теоретичен. И каков бы ни был общий паттерн, если логика прав более весома в любом частном случае, это существенный момент. Наша аналитическая рамка не должна скрывать этот факт от нас.

Рассмотрим также принцип самоопределения, игравший ключевую роль в создании множества новых, обычно слабых государств. Большинство постколониальных государств выживают не за счёт собственной силы или силы союзников, а благодаря международному признанию. Их выживание, которое наступательные реалисты особенно должны находить необъяснимым, было в дальнейшем усилено эффективным запретом «агрессивной» войны во второй половине XX века.

Следование этой линии анализа приводит нас к слабому и неудовлетворительному реалистическому спектру или выводит за пределы его охвата. Снайдер является явным реалистом: он делает упор на анархию и борьбу за власть и, как правило, скептически настроен по отношению к силе норм и институтов. Но его подход обычно отличается открытостью.

Типичный реалистический подход гораздо более скептически относится к нормам и институтам, что отражается в названиях «Ошибочные обещания международных институтов» (Mearsheimer 1994/1995) и «Суверенитет: Организованное лицемерие» (Krasner 1999). К институтам и нормам относятся как к чему-то, сводимому к материальным интересам сильных. В лучшем случае, это – «вмешивающиеся переменные», от которых можно ожидать независимого влияния только в узких сферах, далёких от схватки за власть. (Интересная, но слабо разработанная альтернатива представлена попыткой Рэндалла Швеллера и Дэвида Присса (1997) теоретизировать институты исходя из рамок реализма).

Реалисты несколько более склонны обсуждать идентичности, хотя иногда кажется, что это получается непреднамеренно. Это наиболее очевидно в характерном для классического реализма разграничении между статус-кво державами и ревизионистскими державами или в схожем разделении на наступательных и оборонительных структурных реалистов. Существует также множество иных примеров. «Великая держава» обозначает не только не имеющие аналогов материальные возможности, но также руководящую роль в международном обществе (Simpson 2004; Waltz 1979m Chapter 9; Bull 1977: Chapter 9) и тип идентичности. Баланс сил также является сложным набором институтов (Gulick 1967; Bull 1977: Chapter 4; Cronin 1999: Chapter 1). Суверенное территориальное государство – особая конструкция из идентичности «элемента» в масштабах системы (Cronin 1999; Reus-Smit 1999).

[48]

У структурных реалистов, однако, нет теоретической базы для инкорпорирования идентичности. Как вопрос мотивов государств у Уолтца, так и концепции идентичности неявно, и неправомерно, включены в анализ, представляющий себя в иных терминах. (Нео)классические реалисты обладают теоретическим пространством для [исследования] идентичности и ролей институтов, но лишь некоторые изучали эту проблематику систематическим образом. Заметным исключением служит работа Швеллера о ревизионистских державах (1994; 1999: 18–23), нацеленная на объединение элементов структуры, мотивации и идентичности в последовательное и скрупулёзное реалистическое видение.

Постоянство и изменение

Идентичности, институты и нормы важны для наших целей не столько потому, что это – центральные вопросы для большинства реалистов, а потому, что они представляют принципиальные моменты, по которым существенно различаются реалистический и иные подходы в современной теории международных отношений. Также они косвенно поднимают вопрос изменения. На что обычно сетуют по поводу реализма – так это на его неспособность понять фундаментальное изменение в международных отношениях. Всё же, это обвинение менее уничижительно, чем часто кажется критикам.

Реализм – это теория, «настроенная» объяснять постоянство. Реалистов больше впечатляет повторение в течение времени конкретных паттернов, нежели бесспорное историческое и культурное многообразие акторов и взаимодействий в международных отношениях. Они подчёркивают постоянство не случайно, а сделав осознанный теоретический выбор. Хотя некоторые могут не согласиться с этим суждением, это суждение, насчёт которого рациональные люди могут рационально спорить.

Провал реализма в попытках объяснить завершение Холодной войны в значительной мере объясняет снижение его популярности в последние 15 лет. Обнако, присутствует определённая ирония в том, что реалисты могут справедливо заявить, что никогда не стремились объяснить изменение. Они даже могут добавить, что ни одна другая теория международных отношений не справилась с этим лучше. Всех это застало врасплох. Понятно, что драматическое изменение приводится в качестве аргумента против теории, подчёркивающей постоянство. Но каким бы ни был этот провал, он коснулся всех выдающихся теорий международных отношений.

Мораль и внешняя политика

В общественных и политических дискуссиях «реалистический» чаще всего относится к аргументам против преследования международных моральных целей. Хотя, в принципе, место морали во внешней политике – просто особый случай расширения вопроса о нормах и институтах – всегда был центральной проблемой классической реалистической традиции. Это также вопрос жизненной субстантивной

[49]

важности. Поэтому данная дискуссия весьма уместна, хотя на протяжении последних 30 лет она и была периферийным вопросом для учёных-реалистов, чья проблематика более научна и академична.

Преследуют ли государства моральные цели?

Подчинение морали силе часто представляется как описательное изложение фактов международной политической жизни. «Действия государств предопределяются не моральными принципами и правовыми обязательствами, а соображениями интереса и силы» (Morgenthau 1970: 382). «Государства в условиях анархии не могут позволить себе быть моральными. Возможность морального поведения основывается на существовании эффективного правительства, которое может сдерживать и наказывать за незаконные действия» (Art and Waltz 1983: 6).

Подобные заявления очевидно ошибочны. Так же, как индивиды могут вести себя морально в отсутствие насаждения моральных норм правительством, государства часто могут действовать и действуют исходя из соображений морали. Рассмотрим, например, поток международной помощи после цунами в Индийском океане и других природных и политических катастроф.

Относительно людей или государств попросту неверно утверждать, что они «никогда не совершают добра, пока их не принудит к добру необходимость», что «все в той же мере совершают зло, когда ничто не мешает им совершать зло» (Machiavelli 1970: Book I, ch. 58). Государства иногда, даже часто, ценят соблюдение этических и гуманитарных норм по причине того, что мало что или вовсе ничего не могут сделать с опасностью насильственного принуждения. И даже когда государства нарушают нормы из-за отсутствия принуждения, независимая этическая сила нарушенной нормы часто составляет значительную часть юридических счётов действовавшего государства и тех, кто его судит.

Цена соблюдения и нарушения

Даже в условиях анархии насильственное принуждение временами возможно, наиболее очевидно через взаимопомощь [без обращения в официальные структуры]. Более того, существуют механизмы для побуждения к соглашению, даже когда нет возможности к соглашению принудить. Общественное мнение, в стране и мире, может быть мощной силой, поскольку может быть убеждением, исходящим от друзей, союзников и заинтересованных сторон. В некоторых случаях власть и авторитет межправительственных институтов может быть значительной. Обобщая, международное право, включающее некоторые обязательства, также являющиеся моральными, нарушается не чаще, чем национальное. В любом случае, за нарушения, как правило, государствам приходится платить (хотя эта плата не всегда достаточно высока, чтобы принудить к соглашению).

Реалисты верно подчёркивают, что сильному государству, склонному к нарушению моральных и юридических норм, это обычно «сходит с рук» – а если не сходит, то обычно благодаря силе других государств. Тем не менее, государства

[50]

порой соглашаются с моральными нормами и ради собственного блага, и из соображений платы за неповиновение. Факт заключается в том, что государства регулярно делают вывод, что в некоторых случаях они могут позволить себе быть моральными несмотря на международную анархию.

Например, гуманитарные интервенции в Косово, Восточный Тимор и Дарфур, хотя и запоздалые и ограниченные, нельзя понять в отрыве от независимой юридической силы нормы, направленной против геноцида, и принципов гуманизма. Такие нормативные вопросы редко являются единственным мотивом, обуславливающим внешнеполитическое действие. Однако часто они являются важным элементом анализа. И немногие внешнеполитические действия соотносятся с одним эгоистичным мотивом. Внешней политикой руководит переплетение массы мотивов, некоторые из которых во множестве стран являются этическими.

Преследование задач морали, таких как распространение демократии или борьба с детскими болезнями, которые можно предотвратить, конечно, может быть очень дорогим. Но никаких политических целей нельзя достичь без затрат. Так же, как цена достижения экономических задач не служит основанием для исключения экономических интересов из внешней политики, цена преследования моральных задач решительно не оправдывает исключение их из внешнеполитической повестки. Правильно будет взвесить затраты и выгоды от достижения некоей или всех релевантных целей, будь то интересы морали или иные. Моральные ценности действительно являются ценностями, и потому их нужно принимать в расчёт в любом подлинно рациональном и реалистическом раскладе. Так, даже Миршаймер допускает, что «существуют веские основания приветствовать вторжение Вьетнама в Камбоджу в 1978 году, поскольку оно отстранило от власти убийцу Пол Пота» (1994/95: 31).

Реалисты часто предполагают, что обычные граждане и даже политики, особенно в демократических странах, склонны недооценивать стоимость достижения интересов морали – и отсюда переоценивать доступное для этого пространство. Но в той мере, в какой это верно, большинство нереалистов представят аналогичную критику. В утверждении, что внешняя политика должна быть основана на рациональном расчёте затрат и выгод, нет ничего исключительно реалистического.

Реализм и предписывающая теория

Возможно, сильнейшие аргументы реалистов обращены к природе государств и искусству управления ими. Согласно доктрины raison d’état (государственных соображений), «где затронуты международные отношения, интересы государства доминируют над всеми остальными интересами и ценностями» (Haslam 2002: 12). Поскольку «первейшая обязанность» любого правительства – «перед интересами представляемого им национального общества», «те же самые моральные концепции не имеют больше к нему отношения» (Kennan 1954: 48; 1985/86: 206). Отсюда Моргентау говорит об «автономии политика» (1948/1954/1973: 12; 1962: 3).

Однако подобные аргументы являются этическими. Они сосредотачиваются на том, какие из

[51]

ценностей присущи международным отношениям, а не на том, должным ли образом внешняя политика подчинена нормативным оценкам. «Политика силы может быть определена как система международных отношений, где группы рассматривают себя в качестве финальных целей» (Schwarzenberger 1951: 13). Следовательно, Моргентау говорит о «моральном достоинстве национального интереса» (1951: 33). Труд о социальной истории послевоенных американских реалистов Джоэль Розенталь изящно озаглавил «Праведные реалисты» (1991).

Существует также центральное этическое измерение в аргументах реалистов, что к публичным действиям национальных лидеров и действиям частных лиц применяются разные стандарты (например, Carr 1939/1945/1946: 151; Thompson 1985: 8; Kennan 1954: 48). «В отличие от единичного человека, который может потребовать права судить политическое действие, руководствуясь универсальными этическими ориентирами, государственный деятель всегда будет принимать своё решение на основе государственного интереса» (Russell 1990: 51). Как у других профессионалов, у государственных деятелей есть профессиональная обязанность ставить в приоритет интересы их «клиентов». Как адвокат этически вынужден яростно защищать виновного клиента, а доктор (в пределах определённых границ), предполагается, будет делать благо больше для пациента, чем для общества в целом, так и государственный деятель, по природе своей должности, должен делать лучшее для своего государства и его интересов. Однако, в результате, внешняя политика – хотя и «аморальная» в том смысле, что она не оформлена и не оценивается напрямую принципами обычной морали, – не является «свободной от ценностей», но и не располагается за пределами этических или иных нормативных границ.

Может оказаться правдой, что когда на карту поставлено выживание государства, у ответственных национальных лидеров нет иного выбора, кроме как отбросить все другие соображения, включая мораль. Даже большинство моралистов согласилось бы с Макиавелли, что «если безопасность государства зависит от предстоящего решения, не следует учитывать, справедливо оно или нет» (1970: книга 1, глава 41). Но такой аргумент не менее применим против неморальных задач, таких как преследование экономических интересов или поддержка союзника. Выживание редко ставится на карту в международных отношениях.

Заблуждением является мнение, что «борьба за власть идентична борьбе за выживание» (Spykman 1942: 18). Другое заблуждение – «система принуждает государства вести себя в соответствии с диктатом реализма или ставить себя под угрозу уничтожения» (Mearsheimer 1995: 91). Многие моральные задачи внешней политики не представляют никакого риска для выживания нации. А другие национальные интересы попросту не ставят перед собой этического приоритета выживания. Как адвокат, узнавший, что его клиент планирует сознаться в убийстве, обычно должен нарушить конфиденциальность клиента, государственный деятель должен порой противопоставлять этические обязательства в отношении национальных интересов иным нормам и ценностям.

Не существует неоспоримой теоретической причины того, почему государству не следует придавать большое значение, например, борьбе с коммунизмом, исламо-фашизмом или

[52]

всемирной бедностью. Призывы к raison d’état и искусству управлять государством не могут определять, какие интересы государство имеет или должно иметь. «Национальный интерес» – это то, что термин очевидно обозначает, а именно – те интересы/ценности, которых придерживается нация. Утверждение некоторых реалистов (например, Morgenthau 1948/1954/1973: 5, 10), что государства определяют свои интересы в терминах силы, отражает глубоко дискуссионную и описательно неточную предписывающую теорию внешней политики.

Мораль и морализм

Реалисты, конечно, правы в своей критике «морализма», веры, что международные отношения можно должным образом рассудить исключительно конвенциональными моральными нормами. Но немногие (если вообще хоть кто-то) серьёзные теоретики и деятели и правда верили в это. Даже в межвоенный период активисты, к которым реалисты относились с уничижительным презрением, как к идеалистам, на самом деле, исповедовали более мудрые взгляды (Lynch 1999).

Что касается тенденции к морализму во внешней политике, особенно в США, реалисты могут предложить здоровые коррективы. Пятьсот лет назад мог бы разразиться скандал, если бы Макиавелли заявил, что хороший государственный деятель должен «научиться умению быть недобродетельным и пользоваться или не пользоваться этим, смотря по необходимости» (1985: глава 15). Однако в наши дни почти все студенты-международники согласны, что иногда хороший государственный деятель обязан поступать путём, несовместимым с принципами личной морали – например, больше раздумывать о сохранении жизней своих солдат, а не солдат противника.

Противоречие возникает по вопросам: когда, где и как часто нарушение моральных норм вправду необходимо. Реалисты предполагают, что анархия и эгоизм столь жёстко ограничивают свободу действия вопросов морали, что небольшим преувеличением будет сказать: государства в условиях анархии не могут позволить себе быть моральными. Тем не менее, это, по большей части, – условный эмпирический факт. Он не даёт почвы для категорического исключения морали из внешней политики. Даже если первостепенной обязанностью государственного деятеля будет национальный интерес, он не будет его исключительной обязанностью. Государства не только свободны включать, но и, в действительности, включают в своё определение национального интереса конкретные моральные задачи.

Реалисты справедливо напоминают нам об опасностях игнорирования «реальностей», укоренённых в анархии и эгоизме. Узкое видение «национального интереса, определённого в терминах силы» (Morgenthau 1948/1954/1973: 4, 10), разумеется, заслуживает рассмотрения во время дебатов о международных задачах государства. Но аргументы о том, что «никакие этические стандарты неприменимы к межгосударственным отношениям» (Carr 1946: 153) и что «универсальные моральные принципы не могут быть применимы к действиям государств» (Morgenthau 1948/1954/1973: 9), не только не выдерживают скрупулёзного критического рассмотрения, но и даже отражают

[53]

изложенные взгляды большинства ведущих определившихся реалистов – несмотря на их неудачную склонность повторять и подчёркивать подобные неопровержимо преувеличенные заявления.

Как отмечает Джон Герц, «посредничество, использование каналов, балансирование или контроль над силой, вероятно, превалируют чаще, чем неизбежность силовой политики дала бы основания полагать» (1976: 11). На самом деле, при тщательном изучении мы обнаруживаем, что большинство ведущих реалистов признают, что моральные и этические принципы – «действенные, но не управляющие» (Thompson 1985: 22). Карр утверждает, что «элемент моральности в мировом порядке игнорируется нереальным видом реализма» (1946: 235). Моргентау расуждает о «любопытной диалектике этики и политики, которая [диалектика] не даёт последней [политике], вопреки ей самой, избежать суда и нормативного управления со стороны первой [этики]», и допускает, что «нации признают моральные обязательства воздерживаться от причинения смерти и страданий при определённых условиях, вопреки воможности оправдать подобное поведение в свете… национального интереса» (1946: 177; 1948: 177). Нибур не только настаивает, что «адекватная политическая моральность должна вершить правосудие и над моралистами, и над политическими реалистами», но также утверждает, что «конечная цель» реалистического анализа – «найти политические методы, которые пообещают большинству достичь этической социальной цели для общества» (1932: 233, xxiv).

Как размышлять о реализме и его критике

Мы вывели грустную тенденцию: реалисты склонны выталкивать важную способность к пониманию (инсайт) за пределы точки кризиса. Не только реалисты тяготеют к риторическим преувеличениям – взгляните, например, на заявление Николаса Спикмена о том, что «поиск власти осуществляется не ради достижения моральных ценностей; моральные ценности используют, чтоб облегчить достижение власти» (1942: 18), – но даже более умеренным заявлениям регулярно недостаёт необходимых свойств. Отметим отсутствие в процитированном выше утверждении Кеннана – что «необходимо позволить преобладать» неморальным соображениям – наречия, такого как «чаще всего», «часто» или даже «обычно». Схожим образом, Миршаймер, допуская значение институтов «на периферии», на той же странице делает очевидно ложное заявление, что институты «не оказывают независимого воздействия на поведение государства» (1994/95: 7).

Убеждённые сторонники теории часто легкомысленно скользят от (подтверждаемых) теоретических упрощений к (неподтверждаемым) описательным заявлениям. Как я неоднократно замечал, теории должны абстрагировать, упрощать и потому преувеличивать. Опасность возникает, когда эти упрощённые теоретические модели начинают представлять в качестве категоричных эмпирических утверждений. То, что реалисты не менее склонны к подобному беспорядку, чем сторонники иных теорий, вызывает иронию, но не слишком изумляет.

[54]

Уолтц удачно обозначает вклад реализма: что тот выделяет несколько «больших, важных и продолжительных паттернов» (1979: 70). Будь реалисты и сам Уолтц всегда столь скромны, дисциплина, особенно в Соединённых Штатах, была бы гораздо более состоятельна – особенно если бы реалисты смотрели в суть негативного вывода, что реализм не постигает самые большие и значительные вещи. Реализм просто не в состоянии объяснить огромное множество того, что происходит в международных отношениях.

Ответ реалистов, что они объясняют «важнейшие вещи», – спорное нормативное суждение. Более того, принимая во внимание «неопределённость» большинства предсказаний реалистов, никоим образом не заметно, чтобы реализм предлагал глубокие и удовлетворительные объяснения даже тех вещей, к которым он применяется (ср. Wendt 1999: 18, 251–9). Но даже если реализм адекватно объясняет несколько самых важных вещей, нет оснований сводить всю дисциплину до них. Конечно, мы не хотим сводить медицину сугубо к изучению и лечению лишь основных причин смерти.

Тот факт, что реализм не может отвечать за сущностные пласты международных отношений, не является основанием оговаривать или маргинализировать его. Хотя реалисты должны допустить подобное отношение и к другим теориям. Реализм должен быть важной, даже необходимой частью плюралистичной дисциплины международных отношенияй. Не меньше этого. Но и не более.

Знакомый вопрос «Вы реалист?» может быть употреблён, если мы понимаем под реализмом моральную теорию или мировоззрение. Небольшое число реалистов, особенно христиане-августинцы, такие как Нибур (1941; 1943) и Баттерфилд (1953), рассматривают реализм в этом контексте. Среди современных академических реалистов Роберт Гилпин (1986; 1996), возможно, близок к такому видению. Однако мировоззрения – естественное право, ислам, кантианство, христианство, школа Аристотеля, гуманизм – обычно не являются тем, что мы подразумеваем под «теориями международных отношений». Если мы говорим об аналитической или объяснительной теории, «быть» (или «не быть») реалистом не имеет особого значения.

Если бы реалистические предсказания или объяснения не были почти всегда верны почти по всему спектру международных отношений – и ни реализм, ни любая иная теория международных отношений не достигнет этого, – ни один серьёзный студент или практик в сфере международных отношений не желал бы «быть» реалистом в смысле того, чтобы всегда применять реалистическую теорию или действовать в соответствии с ней. Но если бы реализм никогда не предоставлял ценные инсайты или объяснения – и даже его самые строгие критики не предполагают этого, – ни один рациональный человек не хотел бы «быть» антиреалистом в том смысле, чтобы никогда не использовать реалистические теории.

Соответствующие вопросы – как часто, в каких сферах и с какими целями реализм или любая другая теория помогает нам понимать или действовать в мире. Мой обычный ответ – «гораздо реже, чем большинство реалистов утверждает, но гораздо чаще, чем многие критики хотели бы

[55]

допустить». Хотя важнее этого обычного ответа тот факт, что – в зависимости от чьих-либо политических интересов и существующих проблем – в своём анализе и действиях можно соответствующим образом использовать реализм регулярно, изредка или почти никогда.

Реализм должен быть частью аналитического инструментария каждого серьёзного студента-международника. Но если это – наш единственный инструмент или даже первичный, мы будем удручающе недовооружены для выполнения наших аналитических заданий, наше видение международных отношений будет прискорбным образом обеднено и, в том отношении, что теория оказывает влияние на практику, выполняемые нами в мире проекты непременно будут искажены и деформированы.

[56]