Проявления, распространенность

Аннотация. Статья подготовлена на основе материалов исследований Приволжского филиала ИС РАН в 2012—2016 гг. и посвящена анализу проявлений социальной деструкции в молодежной среде Нижегородской области. Основная задача статьи — исследование социальной деструкции, направленное на поиск возможностей ее диагностики и предупреждения, что приобретает в настоящее время важное теоретическое и практическое значение. В социологической литературе от­сутствуют сколько-нибудь убедительные примеры прогнози­рования деструктивных процессов и явлений в современной России. Настоятельная необходимость поиска путей решения таких задач требует нового подхода к феноменам, исследо­ванию которых ранее не уделялось достаточного внимания. Особого внимания заслуживают феномены, обнаруживаемые в сегментах социального пространства, аккумулирующих разрушительный потенциал. Присутствие в структуре россий­ского общества заметных и все чаще фиксируемых социоло­гическими средствами социальных групп, демонстрирующих явную готовность к участию в акциях, способных разорвать социальную ткань, может разрушить хрупкое равновесие, еще сохраняющееся в обществе. Включение в процесс становления социальной деструкции новых социальных групп, все более разрушительный характер проявлений социальной деструк­ции в молодежной среде актуализирует проблему поиска путей выявления их потенциала с целью предупреждения, а при необходимости, локализации и блокирования.

Ключевые слова: социальная деструкция, социальное напряжение, социальная конфликт, учащаяся молодежь, экс­тремизм, наркотизация.

Nataliya Mikhailovna Morozova, Candidate of Political Sciences, Deputy Head of the Volga Branch of the Institute of Sociology of the Russian Academy of Sciences, Assistant Professor, Nizhny Novgorod Linguistics University

Nizhnii Novgorod, Russia E-mail: 4379037@gmail.com

Pavel Ivanovich Kukonkov, Candidate of Sociology, Senior Researcher of the Volga Branch of the Institute of Sociology of the Russian Academy of Sciences, Nizhnii Novgorod, Russia E-mail: kukonkov_pavel@rambler.ru

Social destruction among the youths:

MANIFESTATIONS AND EXPANSION

Abstract. The article is based on the findings of the Volga Branch of the Institute of Sociology of the Russian Academy of Sciences in 2012-2016 and focuses on the manifestations of social destruction among the youth of Nizhny Novgorod region. The main objective of the article is the study of social destruction aimed at finding ways of its identification and prevention, which is gaining in theoretical and practical importance nowadays. The sociological research does not present convincing examples of preventing destructive processes and phenomena in contemporary Russia. The urgent need for finding solutions to these problems requires a new approach to the phenomena which have not been addressed properly before. In the centre of attention there are phenomena found in the segments of the social sphere, which are accumulating destructive potential. The presence in the structure of Russian society of the social groups which are more and more often identified with the help of sociological means demonstrate readiness to take part in actions which can tear the social structure and damage the fragile balance which still exists in society. The inclusion of new social groups in the process of formation of social destruction, the destructive character of the manifestations of social destruction among the youth brings into focus the problem of searching for ways of identifying its potential aimed at its prevention and, if necessary, localization and blocking.

Keywords: social destruction, social tension, social conflict, students, extremism, drug-addiction, social activity.

В условиях глобальных социальных изменений, проис­ходящих в России в ХХ! в. и носящих зачастую хаотичный характер, становится затруднительным выявление и анализ сущностных противоречий, определяющих пути преодоления совокупности кризисных явлений. Трансформация всех сфер жизни общества актуализирует поиск новых подходов к ана­лизу феноменов, обнаруживаемых в сегментах современного социального пространства, аккумулирующих разрушитель­ный потенциал. К таким феноменам мы относимпрежде всего проявления социальной деструкции. Распространение этого явления в социальном пространстве региона в молодежной среде демонстрирует неготовность общества к эффективному вмешательству в эти процессы.

Нарастающий процесс атомизации российского обще­ства закономерно ведет к усилению социальных напряжений, порождающих борьбу особой интенсивности с широчайшей вариативностью форм, все чаще включающих элементы со­циальной деструкции, стимулирует и ускоряет распад тради­ционных социальных связей, способных стать фундаментом эффективной системы сдерживания разрушительных тенден­ций, заложенных в природе индивидов и их групп.

Социальные напряжения и проявления социальной де­струкции характеризуют все этапы развития социальных противоречий, начиная от их зарождения и заканчивая их разрешением. Это дает основания предполагать наличие тес­ной взаимосвязи между ними, изучение которой позволяет прогнозировать дальнейший характер, природу, тенденции и масштабы их распространения.

Зарождение отношений по поводу объекта потенциаль­ного напряжения включает интерпретацию понятий, от­ражающих существо этих отношений, проработку различных стратегий взаимодействия. Неспособность социального субъ­екта адекватно интерпретировать сущность зарождающихся отношений неизбежно накладывает отпечаток на характер принимаемых стратегий их становления и развития, обуслов­ливает жесткость, безадресность становящегося потенциала напряжения и формирует условия для возникновения субъ­екта социальной деструкции.

Мы исходим из того, что социальное напряжение пред­ставляет собой естественное состояние общества, выражаю­щееся в неудовлетворенности социальной действительностью, обнажение, обострение которого происходит в форме социаль­ного конфликта [Куконков 1995: 15].

Рассматривая социальную напряженность как проявле­ние неудовлетворенности, необходимо иметь в виду, что ею далеко не всегда может исчерпываться сущность последней. Феномен социальной напряженности при определенных условиях может искажать реальную картину неудовлетво­ренности конкретных социальных общностей различными сторонами своей жизнедеятельности. Опасность такого ис­кажения возрастает тогда, когда неудовлетворенность при­обретает многослойный, многомерный характер, создавая условия для сознательной или бессознательной подмены объ­екта неудовлетворенности, а также для деформации процесса ее персонализации и выбора неадекватных, разрушительных социальных практик.

Под социальной деструкцией мы понимаем социальную форму активного отношения к миру, включающую деструк­тивную деятельность, деструктивную активность и деструк­тивный конфликт, основное содержание которых составляет разрушение существующих объектов и систем. Следует под­черкнуть: поскольку активность — это прежде всего само­деятельность, постольку далеко не всякая деятельность есть активность.

Деструктивная деятельность, на наш взгляд, возникает в процессе усиления социальных напряжений, когда в со­стоянии фрустрации начинается процесс утраты жизненных ориентиров и смыслов. Она реализуется в таких формах, как участие в акциях, направленных на разрушение ин­ститутов общества и государства, несанкционированных государством проявлениях насилия, нигилизм, вандализм. Деструктивная деятельность может быть направлена как во вне, на других людей, социальные группы или на общество в целом, на природную среду, различные предметы, так и обращена на сам субъект деятельности (суицид, разрушение личности вследствие алкоголизма, наркомании) [Балабанов, Куконков 2013: 20].

Деструктивную социальную активность мы рассматрива­ем как самодеятельность, разрушающую социальный субъект, социальную среду, социальную систему. Смысл понятию «де­структивная активность» дает выход потенциала социального напряжения за границу обеспечения существенных интересов социального субъекта, включение в ее ареал «случайных» объектов. Такая «неизбирательность» ведет к постепенной утрате социальным субъектом способности приспосабли­ваться к изменяющимся условиям, превращая деструктивную активность в способ существования и все чаще включая его в деструктивные конфликты. Необходимо отметить, что под деструктивными конфликтами мы понимаем конфликты, в структуре которых преобладают элементы деструкции.

Один из факторов социальной неустойчивости, связан­ный с возрастающей «дистанцированностью» центров при­нятия решений от тех, кого сегодня называют «молчаливым большинством», находится, на наш взгляд, в регионах страны. Мы предполагаем, что именно в регионах, и прежде всего в полиэтничных регионах России, аккумулируется латентный потенциал трансформации социальных напряжений в про­явления социальной деструкции.

В Приволжском федеральном округе, одном из полиэт­ничных регионов России, в изменившихся социально-эконо­мических условиях протекают процессы взаимной идентифика­ции основных участников напряженных отношений, осознание различий между ними, уточнение позиций, нюансировки прав и обязанностей. В структуре регионального общества присутствуют социальные группы, не ориентированные на диалог, демонстри­рующие явную готовность к участию в акциях, разрушающих достаточно хрупкое равновесие, еще сохраняющееся в обще­стве.

Одним из таких условий выступает уровень активности деструктивных групп и структур. Генеральный прокурор РФ Ю. Чайка на коллегии, посвященной подведению итогов рабо­ты прокуратуры ПФО в 2011 г., заявил: «Около 60% преступле­ний, связанных с экстремизмом в Приволжском федеральном округе, зафиксированы в Башкирии, Татарстане и Нижегород­ской области. Сам рост преступлений экстремистской направ­ленности в ПФО вызывает тревогу» [У Генпрокуратуры... 2012]. Представитель Президента РФ в ПФО М. Бабич, подчеркнув, что в России нет другого округа, у которого есть такой набор национальных особенностей (на территории ПФО проживает 40% всех мусульман страны и насчитывается свыше 150 мест компактного проживания мусульман), отметил, что «.нас не может не беспокоить проблема исламского экстремизма. Основными причинами появления экстремизма является низкий уровень заработной платы и отсутствие возможности самореализации» [Исламский экстремизм. 2012].

Особое место занимает проблема молодежного экстремиз­ма как одной из форм проявления социальной деструкции.

Современная молодежь, с одной стороны, является мо­бильной и энергичной социальной группой [Литвинович 2008: 361], обладает особенностями психологического склада, выражающимися в повышенной эмоциональности, чувстви­тельности; с другой стороны, чаще проявляет акты агрессии и склонна к деструкции. Это во многом связано с тем, что в период взросления человек сталкивается с целым рядом сложно решаемых проблем: получение образования, в рамках которого происходит формирование и становление его лично­сти, определение ценностных и идеологических ориентаций, трудоустройство, решение жилищного вопроса [Затолокин 2016: 188]. На сегодняшний день в России наблюдается иде­ологический вакуум, кризис традиционных ценностей. В результате у значительной части современной молодежи наблюдается неуверенность в завтрашнем дне, отсутствуют жизненные ориентиры. Современный представитель россий­ской молодежи все чаще позиционирует себя как персонально дезинтегрированный субъект, для которого «другой», вопреки традиционной склонности к коллективизму, все более пред­ставляется источником опасности.

Раскол современного российского общества блокирует процесс институционализации гармонизирующих социаль­ных практик, порождает, а в отдельных сегментах социального пространства активизирует процессы трансформации со­циальных напряжений в проявления социальной деструк­ции. Данные исследований последних лет показывают, что дифференциация, социально-экономическое дистанциро­вание различных социальных групп ведут к воспроизводству масштабов неравенства, неприемлемых для значительной части региональных сообществ. Ситуация усугубляется тем, что отсутствует «работающий механизм» предупреждения и локализации проявлений социальной деструкции на уровне региона и особенно, в молодежной среде.

Социальное недовольство, в том числе и в молодежной среде, может консервироваться (отложенный, законсервиро­ванный конфликт), определенным образом канализировать­ся в интересах определенных, монопольно организованных групп, использующих СМИ в качестве инструмента, затруд­няющего осмысление сложившейся ситуации социальными группами региона. Поскольку «отложенные конфликты» на «выходе» нередко приобретают деструктивный характер, актуализируется проблема выявления и описания групп, об­ладающих возможностью манипулирования проявлениями социальной деструкции и дающих мощный инструмент в руки деструктивных сил. Фрагментарность знаний о субъек­тах социальной деструкции в молодежной среде может быть преодолена только в процессе мониторинга, позволяющего выявить и адекватно описать их становление и развитие.

Феномен социальной деструкции практически не иссле­дован в науке. Даже сами понятия «деструкция», «социальная деструкция» отсутствуют в большинстве словарей или пред­ставлены в виде простого перевода. Так, например, деструкция трактуется как «нарушение, разрушение нормальной струк­туры чего-либо» [Советский энциклопедический... 1989: 383].

Вместе с тем наличие в природе человека разрушительного начала констатировалось многими исследователями: И. Кант отмечал страсть людей к разрушению [Кант 1966: 8]; Э. Фромм выделял спонтанную деструктивность — проявление дремлю­щих разрушительных импульсов, которые активизируются при чрезвычайных обстоятельствах, и деструктивность, свя­занную со структурой характера и присущую конкретному индивиду в скрытой или явной форме [Фромм 1994: 236—280]. З. Фрейд, объясняя наличие разрушительного начала в при­роде человека, указывал, что деструктивные тенденции имеют место у всех людей, и «у большого числа лиц они достаточно сильны, чтобы определить собою их поведение в человече­ском обществе» [Фрейд 1989: 120]. Социально-философское осмысление деструктивных тенденций и явлений в жизни социума представляют собой теория аномии Э. Дюркгейма [Дюркгейм 1991; Дюркгейм, 1994], концепция «восстания массового человека» X. Ортеги-и-Гассета [Ортега-и-Гассет 1991: 309—349], идея неэквивалентного обмена З. Баумана [Ба­уман 1996]. В ряде работ деструктивность рассматривается как компонент агрессии, вид девиантного поведения, составной элемент творчества или тип преобразования [Антонян 1997: 9; Дружинин 1996: 139; Карлоф 1991; Козелецкий 1991: 31—34; Осипова 1998: 107—108]. В рамках синергетического подхода социальная деструкция, органически присущая сложноор­ганизованной социальной системе, может быть понята и как одна из форм реакции на попытки навязать ей направления развития [Социальная... 2008: 6].

Социальные нормы, выступающие как механизм оптими­зации напряженности, в современном российском обществе находятся в процессе разрушения или трансформации. Новые социальные нормы, часто не соответствующие традициям, опыту населения, ведут к возникновению новых практик, структур, оказывающих раздражающее, деструктивное воз­действие на отдельные социальные группы. В связи с этим представляет интерес теория эмерджентных норм, описываю­щая ситуацию, в которой люди, испытывающие дискомфорт, вследствие отсутствия ясных и четких норм поведения, стре­мятся опереться на любую норму, которая возникает первой [Российская... 1998: 568]. Случайность, необоснованность принятия такой нормы неизбежно влечет за собой проявления социальной деструкции.

Необходимо особое внимание к участку поля социальной напряженности, в границах которого проявляется возмож­ность осуществлять «...поиск узловых точек конструктивного напряжения, переход от стратегии приспособления к раско­лу — к стратегии преодоления раскола» [Ахиезер 1995: 15]. По­иск «узловых точек конструктивного напряжения» выступает, на наш взгляд, основным направлением предупреждения и преодоления деструкции в той или иной сфере общества, в той или иной локально-территориальной общности.

Предупреждение социальной деструкции предполагает выявление и анализ необходимой и достаточной совокуп­ности механизмов социального регулирования, встроенных в функционирующие, становящиеся и уходящие социальные институты, установления, общности, противостоящие «ре­шению проблем через погружение в безмерное или в “беспре­дел”, через архаичное стремление занять бескомпромиссную крайнюю разрушительную позицию, через манипулирование крайностями», помогающие обществу «понять существование различных возможностей, содержание предпосылок и послед­ствий их реализации» [Ахиезер1995: 9—10]. Также необходимо учитывать, что «.усилия, действия отдельного человека не бесплодны, они отнюдь не всегда полностью растворены, нивелированы в общем движении социума. В особых состо­яниях неустойчивости социальной среды действия каждого отдельного человека могут влиять на макросоциальные про­цессы» [Князева, Курдюмов 1992: 5].

Социальная деструкция может предшествовать соци­альному конфликту (как причина или предпосылка), при­сутствовать в конфликте (как характеристика конфликтных взаимодействий) и быть следствием конфликта (выражаясь в ущемлении интересов одной или обеих сторон) [Ним 1999]. Мы исходим из того, что причиной социальной деструкции могут быть объективные условия совместной деятельности [Агеев 1983], а также интерпретация сложившейся социальной ситуации — фрустрированная идентичность [Лебедева 2007], осознание несовместимости интересов [Крисберг 1990: 28—32], идентификация «противоположного» субъекта взаимодей­ствия [Куконков 1995: 19]. В контексте настоящего исследо­вания приобретает особый интерес теория относительной депривации, определяемая как воспринимаемое расхождение между ценностными экспектациями и ценностными возмож­ностями [Гарр 2005: 75].

Анализ степени научной разработанности проблемы со­циальной деструкции свидетельствует об отсутствии в на­стоящее время общепринятого подхода к пониманию этого процесса, а также об отсутствии комплексных исследований по этой теме. Таким образом, возникает необходимость в ис­следовании этого процесса с использованием методов социо­логии, конфликтологии, социальной психологии, статистики. Исследование социальной деструкции, направленное на поиск возможностей ее диагностики и предупреждения, в настоящее время приобретает важное теоретическое и практическое значение. Мы предполагаем, что поиск таких возможностей наиболее продуктивен в пространстве трансформации со­циальных напряжений в проявления социальной деструкции.

Данные социологических исследований, проведенных совместно Нижегородским отделом ИС РАН и ННГУ им. Н. И. Лобачевского среди студенческой молодежи Нижнего Новгорода в период 1999—2009 гг., свидетельствуют, что зна­чительная часть нижегородских учащихся (45%) не согласна с тем, что молодежь имеет большие возможности представлять свои мнения и интересы относительно политики и политиков. Причем треть опрошенных (22%) затруднились с ответом¹. В 2015 г. в ходе исследования ценностных ориентаций молодежи, осуществленного НГЛУ им.Н. А. Добролюбова при участии Приволжского филиала ИС РАН, было зафиксировано, что практически каждый второй учащийся (46%) уверен в том, что «...политиков не заботит то, чего хочет молодежь»^{87 88}. По­добные настроения свидетельствуют об апатии, отсутствии веры в собственные силы и, как следствие, желание проявлять активность, что зачастую перерастает в неудовлетворенность сложившейся ситуацией, материальным и социальным по­ложением. Молодежь как особая социальная группа характе­ризуется спонтанностью в действиях и проявлениях эмоций, способностью на рискованные формы отстаивания свих интересов. Доминанта риска в моделях поведения молодежи является общей характеристикой современного молодого по­коления [Горшков, Шереги 2010; Чупров, Зубок 2001].

В последнее время процессы общественно-политической социализации учащейся молодежи приобретают все более выраженные конфликтогенные формы, обнаруживаемые в деятельности молодежных объединений и организаций как на региональном, так и на федеральном уровне. Конфликтный по­тенциал молодежи, жаждущей перемен, активно используется организациями экстремистского и националистического толка.

Исследования в разных регионах России показывают, что молодежный экстремизм зачастую представляет собой одну из крайних форм протеста против тяжелых социально-экономи­ческих условий, безработицы, резкого расслоения общества.

Исследование, проведенное в 2012 г. Приволжским филиа­лом ИС РАН, показало, что с деятельностью молодежных экс­тремистских организаций знаком, по меньшей мере, каждый пятый нижегородский школьник (22%)⁸⁹.

В сознании нижегородских школьников экстремизм ас­социируется прежде всего с национальной и религиозной принадлежностью — это отметили 46% респондентов. Недо­оценка школьниками социального и политического основа­ния экстремизма обусловлена, на наш взгляд, особенностями доступного школьникам информационного пространства, ориентированного на формирование представлений об экс­тремизме чужих, прежде всего мигрантов из Азии и Северного Кавказа, враждебности мусульманской религии. Активное ис­пользование учащимися сети интернет, содержащей зачастую некорректную, ложную информацию, неизбежно ведет к су­щественным деформациям сознания молодежи, преодоление которых возможно только на пути формирования адекватных, реалистичных представлений о природе экстремизма.

Как показывают исследования, в том числе данные, полу­ченные в ходе изучения ценностных ориентаций учащихся в 2015 г., интернет сегодня является основным источником информации для молодежи. Большинство опрошенных (56%) часто используют его именно в качестве источника политиче­ской информации⁹⁰ (табл. 1).

Таблица 1

Предпочтения нижегородской учащейся молодежи

в сфере средств массовой информации и коммуникации, %

Представьте себе, что в будущем можно будет использовать только либо радио, либо телевидение, либо газеты, либо интернет. Что вы выберете?	Доля опрошенных
Радио	3,4
Телевидение	18,0
Газеты	6,0
Интернет	70,9

Значительная часть учащейся молодежи настроена не­гативно по отношению к представителям других наций и конфессий, что было подтверждено данными нашего иссле­дования «Экстремизм среди школьников Нижнего Новгоро­да — явление, распространенность, факторы». Большинство нижегородских школьников (53%) заявило о том, что суще­ствуют нации, с представителями которых они стараются не общаться, проявляют нетерпимость к представителям другой нации или веры (58%). Для значительной части опрошенных (37%) характерна скрытая, латентная форма нетерпимости. Вместе с тем практически каждый четвертый проявляет не­терпимость открыто — на словах (16%) или на деле (8%). Таким образом, в среде учащейся молодежи фиксируется значитель­ный конфликтный потенциал, при определенных условиях трансформирующийся в ярко выраженное деструктивное поведение, представленное различными формами проявления нетерпимости⁹¹.

Большинству нижегородских школьников (77%) прихо­дилось сталкиваться с неуважением к культуре, обычаям или языку своего народа. Причем 52% опрошенных заявили о том, что им приходилось сталкиваться с подобными явлениями неоднократно. Особенно часто это происходит в интернете (36%), на улице (35%), в общественных местах (27%).

Обращает на себя внимание весьма незначительная доля опрошенных, заявивших о том, что они осуждают организа­цию, выступающую в защиту их нации от других наций (7%) и готовых начать борьбу с такой организацией (1%). Вместе с тем каждый четвертый (25%) поддерживает такую организа­цию, а 4% опрошенных выразили готовность вступить в ее ряды. Таким образом, позитивное отношение к национали­стическим организациям, по меньшей мере, в 4 раза более выражено среди школьников, чем негативное. На наш взгляд, этот факт — повод для серьезного осмысления как со сторо­ны государства, так и со стороны экспертного сообщества. Учитывая оценки экстремистских проявлений в ПФО и в Ни­жегородской области [В губернии... 2012; Экстремизм... 2011], проблема приобретает выраженный политический характер. Интенсификация миграционных потоков, проникновение и распространение исламских террористических организаций, запрещенных в Российской Федерации, на территорию ПФО свидетельствует о потенциальной угрозе втягивания различ­ных групп молодежи в экстремистскую деятельность. Именно среди молодых людей до 25 лет наблюдаются самые высокие ксенофобские настроения [Леонова 2004: 83-91].

Специфика молодого поколения состоит в том, что оно редко ограничивается решением исключительно познаватель­ных, ознакомительных задач. Возрастные особенности чаще всего определяют желание познакомиться поближе с тем или иным социальным явлением, даже осуждаемым обществом. Ярким примером тому является высокий уровень наркомании среди подростков, представляющей собой одну из форм про­явления социальной деструкции.

Актуальность проблемы наркомании осознается подавля­ющим большинством молодежи и подтверждается данными, полученными Приволжским филиалом ИС РАН в 2012 г. при исследовании проблемы наркотизации общества⁹² (табл. 2).

Таблица 2

Распространение проблемы наркомании в Нижегородской области, %

Как Вы считаете, насколько проблема наркомании распространена в Вашем населенном пункте (крае, области и т.д.)?	Доля опрошенных
Очень распространена	18,3
Распространена, но не больше, чем везде	70,2
Совсем не распространена	11,5

С «миром наркоманов» сталкиваются порядка 30% ре­спондентов, имеющих в своем окружении тех людей, которые употребляют запрещенные вещества. Представители этой группы молодых людей находятся в особом «пограничном состоянии», вероятность их приобщения к группе употребля­ющих наркотические вещества значительна. Свидетельством является то, что трети опрошенных (33%)предлагалось попро­бовать наркотик, а значительное большинство (77%) респон­дентов отметили, что их «угощают» наркотиками (табл. 3).

Таблица 3

Способы получения наркотиков, %

Каким способом Вы обычно получаете наркотики?	Доля опрошенных
Покупаю	31,6
«Угощают»	77,8
В обмен на услуги различного рода	4,3
Беру в долг	3,4
Изготавливаю сам(а)	6,0
Другим образом (как именно?)	0,9

Доминирующей причиной употребления наркотиков остается «интерес» — 60% употребляли (или продолжают

употреблять) наркотические вещества из любопытства. Об­ращает на себя внимание тот факт, что доля молодых людей, решившихся попробовать (или продолжающих употреблять) наркотики из-за возникших жизненных проблем (личных, семейных), составляет 19%.

Как показывают данные нашего исследования, наиболее проблемным для вовлечения молодых людей в наркоманию является возраст между 15 и 20 годами. Именно в этом возрасте к наркотикам приобщилось 66% наркоманов. Другой критиче­ский возраст включает тех, кто начал употреблять наркотики в подростковом возрасте (а 15 лет это не подростки?), таких оказалось 25,2%. После 20 лет вероятность приобщения к наркотикам резко снижается, а после 25 лет практически сходит на нет.

Особую тревогу вызывает относительная легкость при­обретения наркотиков. Среди опрошенных жителей области 61,3% указали, что достать наркотики сравнительно легко, а 29,3% считают, что их достать очень легко. Трудность доступа к наркотикам отметили только около 9,5% респондентов.

Фиксируемый в ходе наших исследований рост оптими­стических настроений среди нижегородского студенчества за последние 10 лет и одновременно заметное сокращение доли «реалистов» и «пессимистов» позволяет квалифицировать эти процессы как негативные, поскольку в условиях кризиса они ведут к увеличению доли студентов, склонных к риску, лишенных боязни риска, а, как следствие, возможному росту проявлений асоциальной активности.

Очевидная недостаточность институциональных форм взаимодействия с властью, низкий уровень доверия к ней, наличие существенных проблем в сферах деятельности, за­трагивающих интересы учащейся молодежи (образование, трудоустройство, здравоохранение, досуг, физкультура), не позволяют исключить возможность нарастания дезинтегра­ционных, деструктивных процессов в ее среде. Тем более, что некоторые исследователи отмечают, что социально-по­литическая практика отнюдь не способствует формированию толерантности студенчества [Елисеев, Устинова 2010: 45—51]. Проблемы наркотизации и экстремизма являются распро­страненными формами выражения асоциальной активности среди современной молодежи. Данные проявления могут рас­сматриваться как протест против существующей социально­политической реальности, неудовлетворенность условиями жизни, уход от проблем.

Динамично изменяющиеся общественные настроения, связанные с обострением социально-политических противо­речий, снижением уровня жизни, безработицей, усиливают влияние на образ жизни современных школьников и студен­тов, что в ближайшей и среднесрочной перспективе может способствовать частому проявлению социальной деструкции в молодежной среде. На трансформацию жизненных ориента­ций учащихся влияют технологические изменения социально­го пространства, связанные с интенсивным развитием «нового общества», включением подростков и студентов в различные виртуальные сообщества, нередко находящиеся в жесткой оппозиции по отношению к обществу и государству.

Подобные особенности современной социально-поли­тической жизни должны учитываться в процессе социализа­ции молодых людей. Ключевую роль при этом по-прежнему играют высшие учебные заведения и школы, вовлекающие учащихся в управленческий процесс. Органы региональной и муниципальной власти не должны оставаться в стороне. Их взаимодействие с молодежью предполагает формирование у нее мировоззрения, основанного на принципах и нормах, отражающих современные политические условия. Сохраня­ется потребность у государства и общества в необходимости воспитания у молодежи ответственности, гражданского долга, социальной и политической инициативы.

Сравнительный анализ наиболее актуальных проблем Нижегородского региона [Стратегия... 2006] и структуры соци­альной активности нижегородской молодежи⁹³ свидетельствует о слабой корреляции между ними и явно недостаточной ори­ентированности нижегородского студенчества на их решение. В частности, обращает на себя внимание преобладание раз­влекательных ориентаций при слабой ориентации на участие в инновационной деятельности. Настроения, доминирующие в среде учащихся школ и вузов, требуют существенных из­менений и в региональной молодежной политике — особое значение приобретают активная поддержка реализации мо­лодежных проектов и гражданских инициатив, включение студенческой молодежи в общественно значимую и социально полезную деятельность, всемерное содействие адаптации мо­лодежи к современным социально-экономическим условиям.

ЛИТЕРАТУРА

Агеев В. С. Психология межгрупповых отношений. М.: Изд-во МГУ, 1983. 138 с.

Антонян Ю. М. Психология убийства /Ю. М. Антонян. М.: Юристъ, 1997. 304 с.

Ахиезер А. С. Об особенностях современного философствова­ния // Вопросы философии. 1995. № 12. С. 3—20. Балабанов С. С., Куконков П. И. Социальная активность ни­жегородского студенчества: направленность и динамика. Н. Новгород. Изд-во Гладкова О. В., 2013. 208 с.

Бауман 3. Мыслить социологически. / Пер. с англ., под ред.

А. Ф. Филиппова. М.: Аспект Пресс,1996. 255 с.

В губернии обсудили задачи по предупреждению религиозно­го экстремизма в ПФО [Электронный ресурс] // Самара. Губернский портал. URL: http://samara.ru/read/38976 (дата обращения: 18.02.2017).

Гарр Т. Почему люди бунтуют. СПб.: Питер, 2005. 461 с. Горшков М. К., Шереги Ф. Э. Молодежь России: социологиче­ский портрет. М.: ЦСПиМ, 2010. 592 с.

Дружинин В. Н. Психодиагностика общих способностей. 3-е изд. М.: Академия, 1996. 224 с.

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод со­циологии /Пер. с фр. А. Б. Гофмана. М.: Наука, 1991. 576 с. Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд / Пер. с фр. с сокр.; под ред. В. А. Базарова. М.: Мысль, 1994. 399 с. Елисеев С. М, Устинова И. В. Особенности политической толерантности студенчества // Социологические иссле­дования. 2010. № 6. С. 45—51.

Затолокин А. А. Экстремизм и молодежная политика [Электронный ресурс] // Вестник Краснодарского уни­

верситета МВД России. 2016. № 1 (31). С. 188—190. URL: http://cyber1eninka.ru/artic1e/n/ekstremizm-i-mo1odezhnaya- ро1Шка(дата обращения: 18.02.2017).

Исламский экстремизм как производное низкой зарплаты [Электронный ресурс] // Время и деньги. 2012.URL: http://www.e-vid.ru/index-m-192-p-63-artic1e-39594-print-1. Мт(дата обращения: 21.02.2017).

Кант И. Идея всеобщности истории во всемирно-гражданском плане // Сочиненияв 6 т. М.: Мысль, 1966. (Философ.на- следие). Т. 6. С. 5-23.

Карлоф Б. Деловая стратегия (концепция, содержание, симво­лы). М.: Экономика, 1991. 239 с.

Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Синергетика как новое миро- видение: диалог с И. Пригожиным // Вопросы философии. 1992. № 12. С. 3-20.

Козелецкий Ю. Человек многомерный (Психологические эссе). Киев: Лыбидь,1991. 288 с.

КрисбергЛ. Миро-созидание, миро-сохранение и разрешение конфликтов // Социологические исследования. 1990. № 11. С. 28-32.

Куконков П. И. Социальная напряженность как этап в про­цессе развития конфликта // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения / Отв. ред. Е. И. Степанов. М.: Институт социологииРАН, 1995. Вып. 9. Ч. 1. С.9-20.

Лебедева Н. М., Козлова М. А., Татарко А. Н. Психологические исследования социокультурной модернизации. М.: РУДН, 2006. 167 с.

Леонова А. Настроения ксенофобии и электоральные предпо­чтения в России в 1994-2003 гг. // Вестник общественного мнения. 2004. № 4 (72). С. 83-91.

Литвинович В. М. Современная молодежь: проблема самоор­ганизации [Электронный ресурс] // Институт социально­политических исследований РАН. Официальный сайт. URL: http://www.isprras.ru/pics/Fi1e/Rus_Be1/br-361-382.pdf (дата обращения: 20.02.2017).

Ним Е. Г. Специфика проявления конфликтности и деструк­ции в религиозной жизни общества.: автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд.соц.наук: специальность 22.00.06 «Социология духовной жизни» /Ним Евгения Генриев- на; Алтайский государственный университет. Барнаул, 1999. URL: http://www.dissercat.com/content/spetsifika- proyavleniya-konfliktnosti-i-destruktsii-v-reHgioznoi-zhizni- obshchestva (дата обращения: 23.02.2017).

Ортега-и-Гассет X. Эстетика. Философия культуры. М.: Ис­кусство, 1991. 588 с.

Осипова О. С. Девиантное поведение: благо или зло? // Со­циологические исследования. 1998. № 9. С. 107—108.

Российская социологическая энциклопедия / Отв. ред. Г. В. Осипов. М: НОРМА-ИНФРА, 1998. 672 с.

Советский энциклопедический словарь. М.: Советская энци- клопедия,1989. 1632 с.

Социальная синергетика и актуальная наука: Глобализация. Глобалистика. Потенциалы и перспективы России в гло­бальном мире: [Сборник научных трудов] / Под общ.ред. В. П. Шалаева. Йошкар-Ола: Марийский государствен­ный технический университет, 2010. 352 с.

Стратегия развития Нижегородской области до 2020 года. Н. Новгород, 2006. [Электронный ресурс] // Регионы и города. Стратегии [веб-сайт]. URL: http://city-strategy.ru/ upload/document/Nizhegorobl2020.pdf (дата обращения:

2017. .

У Генпрокуратуры вызывает тревогу рост экстремизма в ПФО [Электронный ресурс] // REGNUM. Информаци­онное агентство [веб-сайт].URL: https://regnum.ru/news/ polit/1501475.html (дата обращения: 21.02.2017).

Фрейд 3. Будущность одной иллюзии // Сумерки богов. М.: Политиздат, 1989. С. 112—132.

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М.: АСТ, 1994. 635 с.

Чупров В. И., Зубок Ю. А., Уильямс К. Молодежь в обществе риска. М.: Наука, 2001. 231 с.

Экстремизм в современном российском обществе: право­вое регулирование [Электронный ресурс] // Нижего­родская областная универсальная научная библиотека им. В. И. Ленина [веб-сайт].URL: http://www.nounb.sci- nnov.ru/publish/lists/cpi9.php (дата обращения: 21.02.2017).