Идентичность молодежи и проблемы межэтнических отношений

МУКОМЕЛЬ Владимир Изявич, доктор социологических наук, главный научный сотрудник, Институт социологии РАН, Москва

E-mail: mukomel@isras.ru

Ксенофобия

В молодежной среде39

Аннотация. В статье рассматривается распространенность ксенофобных настроенийв молодежной среде в сравнении с более старшими поколениями россиян. Анализируются социальные профили, экономический, человеческий, соци­альный капиталы, уровень доверия, структуры идентичностей четырех выделенных групп респондентов (толерантных, коле­блющихся, гипоинтолерантных и гиперинтолерантных). По­казано, что молодых приверженцев интолерантных установок характеризует низкий уровень социального и человеческого капитала, неготовность к инвестициям в него, в результате чего у них формируются установки недоверия, специфическая структура идентичностей. Неуверенность и социальные стра­хи способствуют появлению у молодежи ксенофобных устано­вок, порождающих раздражения и фрустрации и дающих ему четкие социальные ориентиры в пространстве «свои-чужие». Эмпирической базой для анализа являлись данные 24-й волны «Российского мониторинга экономики и здоровья населения» (RLMS-HSE).

Ключевые слова: ксенофобия, толерантность, интолерант- ность, гиперинтолерантные, гипоинтолерантные, установки, доверие, идентичности.

Mukomel Vladimir Izyavitch, Doctor of Sociology, Chief Research Fellow, Institute of Sociology of the Russian Academy of Sciences,

Moscow, Russia E-mail: mukomel@isras.ru

Xenophobia among young people

Abstract. The decline in xenophobic attitudes in Russia between 2014-2016, which has recently been documented by some researchers, has a transient nature. Xenophobia acquires latent forms that go unnoticed in the public space. This article attempts to answer the following questions: who are the young people with xenophobic attitudes and why are they hostile to outsiders? and who are their opposites, i.e. people who consistently support tolerant attitude towards foreigners? Empirically the article draws on Wave 24 of the Russian Longitudinal Monitoring Survey(RLMS-HSE), the total sample size comprises of 15 200 respondents including 3505 young people. Depending on their attitudinal profiles respondents are first classified into four categories («tolerant», «swinging», «hypo-intolerant» and «hyper-intolerant») and further compared with respect to their typical socio-demographic profile, economic, human and social capital, the level of trust, and specific structures of identity. It is shown that intolerant individuals, particularly the «hyper-intolerant» are characterized by low levels of social capital and low levels of human capital, unwillingness or ill-preparedness to investment in human capital. As a result a specific structure of identities develops among such people characterized by negative narcissism and social pessimism. In turn, uncertainty, frustration and the social fears experienced by such people are channelled away in the form of xenophobic attitudes. On the contrary, their opposites — young tolerant individuals — are characterized by higher levels of human and social capital and social trust, which form the basis for their social optimism, self-confidence and higher levels of satisfaction with life as a whole.

Keywords: xenophobia, tolerance, intolerance, hyper-intolerant, hypo-intolerant, attitudes, trust, identities.

Согласно результатам опросов ведущих социологических центров, в 2014—2016 гг. в российском обществе отмечался спад ксенофобных настроений: по данным «Левада-Центра», в 2015 и 2016 гг. зафиксирован минимальный уровень поддержки слогана 2000-х «Россия для русских» [Общественное мнение... 2015:198; Пипия 2016]. В исследованиях подчеркивалось, что проблема межнациональных отношений не входит в число первоочередных, вызывающих озабоченность обывателей [Страхи и тревоги. 2016; Россия реформирующаяся. 2016: 426-429].

Переоценивать тренд снижения ксенофобии не следу- ет⁴⁰. Во-первых, он отчасти ситуативен и определяется пере­ключением внимания общества на других «врагов», транс­формацией информационных потоков, концентрирующих внимание на внешнеполитических событиях⁴¹. Во-вторых, было бы странно, если бы в условиях рецессии, резкого ухуд­шения материального положения большинства россиян не актуализировались проблемы выживания, адаптации к новым экономическим реалиям. В-третьих, в 2015-2016 гг. снизился приток трудовых мигрантов в Россию, особенно по ключевым среднеазиатским направлениям. В-четвертых, определенный эффект возымело более пристальное внимание правоохрани­тельных органов к проявлениям ксенофобных настроений.

Однако все вышеназванные обстоятельства имеют конъ­юнктурный характер и могут развернуть тренд ксенофобии в любой момент. Ксенофобия не сходит на нет: она всего лишь принимает латентные формы, нефиксируемые в публичном пространстве, но весьма заметные в пространстве виртуаль­ном, проявляясь в устойчивой настороженности к предста­вителям отдельных «видимых меньшинств». Особый интерес представляет вопрос, являющийся ключевым в настоящей статье: какова распространенность ксенофобных настроений в молодежной среде — потенциально наиболее социально активной и активность которой можно развернуть в ту или иную сторону- как за, так и против «иных».

Возможны несколько подходов к объяснению ксенофо­бии. Первый — социально-экономический детерминизм, исходящий из того, что ксенофобия и насилие — удел марги­налов: радикализм и готовность к агрессии немного заметнее в малообеспеченных слоях и особенно сильно различается в поселениях разного типа [Дробижева 2013: 279]. Трудности поиска себя и своего места в жизни, включения в рынок труда и обретения достойной заработной платы характерны, в пер­вую очередь, для молодежи, не имеющей трудового опыта и обладающей незначительным специфическим человеческим капиталом⁴². Среди молодежи до 20 лет безработных — 28%, в возрастной группе 20—24 года — 12,4% [Труд и занятость... 2015: 78].

Другой — психологический, базирующийся на классиче­ской работе Г. Оллпорта «Природа предубеждения» [Allport 1954/1979]⁴³. (Правда, справедливо указывается, что Г. Олл- порт пропустил важные аспекты природы предубеждения, т.к. его взгляды были лимитированы не только ограниченной эмпирической базой, но и сложившимися социальными пред­ставлениями и ценностями [Dovidio, Glick, Rudman2005:9—10])⁴⁴.

Третий — социально-психологический, объясняющий распространенность ксенофобии среди молодежи сензитив- ностью, эмоциальностью, склонностью получать быструю отдачу от своих действий, иногда повышенной склонностью к агрессии, присущими этому возрасту. Для молодежи харак­терно обостренное чувство справедливости, она «болезненнее реагирует на ложь и двоемыслие господствующих отношений». Ей присуща низкая самооценка, формирующаяся в поисках собственного «я», небольшой социальный капитал. Участие в протестных мероприятиях «увеличивает социальный ка­питал участников, удовлетворяя их потребность в общении, в коллективном действии» [Логинова2013: 132]. Некритичность, отсутствие опыта просеивания информации, отстранения и рефлексии способствуют тому, что для молодежи свойствен­на «большая чувствительность к проблематике, связанной с национальной или этнической идентичностью, большая проницаемость для националистической риторики, вплоть до самых экстремистских ее проявлений» [Гудков, Дубин, Зоркая 2011: 6]. Молодые люди, кроме того, склонны недооценивать риски, связанные с асоциальным поведением (попадание в среду культуры риска также может повышать индивидуальную готовность к риску [Штомпка 2012: 103]).

Четвертый подход — социальный, акцентирующий внима­ние на социальной среде, в которой проходит социализация поколения. Социальное расслоение, отсутствие социальных лифтов вызывает зависть, озлобление, чувство собственной обездоленности. «Эти последние не только способствуют ро­сту и распространению девиантного поведения, но и создают социальную базу для публичных форм агрессивной “само­организации”» [Гудков, Дубин, Зоркая 2011: 13, 16]. Важным фактором формирования интолерантных установок следует назвать отсутствие должного социального опыта. Молодые не имеют навыков приспособления к государственному произво­лу и насилию, характерных для старших поколений. Молодежь «чувствительнее других групп воспринимает насилие в каче­стве кода социальности» [Гудков, Дубин, Зоркая2011: 16, 29]. Значение играет и «дефектная социализация», формирующая конформизм поколений, социализация которых пришлась на 2000-е, безучастных к сворачиванию публичного простран­ства, возможностей политического участия. Эффективность государственной пропаганды, формирующей «упрощенного человека» [Левада 2001: 10], также не следует недооценивать [Гудков, Дубин, Зоркая 2011: 28]. Отсутствие социального опыта и «дефектная социализация» делают молодежь «иде­альным объектом манипуляций, включая политические; она оказывается не субъектом общественной жизни, а средством, орудием, материалом для тех или иных сил» [Социальные факторы... 2010: 115].

В рамках этого подхода выделяются работы, акцентирую­щие внимание не на социальной среде в целом, а ее отдельных институтов, в первую очередь — семьи. В «дефектную социа­лизацию» нынешней молодежи есть вклад и института семьи, призванного транслировать фундаментальные ценности от одного поколения к другому. К сожалению, социально-эконо­мические проблемы «...заметно деформировали социализиру­ющую и воспитательную функции семьи». Дефицит семейного общения восполняется «улицей» и другими агентами социа­лизации — социальными институтами, средствами массовой культуры и информации и т.д. [Социальные факторы... 2010: 64, 70], и роль семьи как «общественного конвоя»⁴⁵ постоянно снижается. Констатируется, что «именно в среде с наименьши­ми культурными ресурсами семьи рост этнофобии происходит наиболее резко; откровенно враждебные суждения наиболее естественно усваиваются слоями, не имеющими собственных критериев оценки социального окружения» [Леонова 2004: 26].

В каждом поколении россиян найдется период, когда можно говорить о «потерянном поколении». Нынешнее по­коление молодежи — не исключение: «Это люди, которые не понимают, что такое демократия, что такое либеральные ценности, почему они должны кого-то уважать, на кого-то равняться и многое другое. И это делает в значительной мере потерянным потенциал нового поколения, которое мы полу­чили» [Левада 2004].

Первый вопрос достаточно простой: отличаются ли уста­новки толерантности/интолерантности молодежи от соот­ветствующих установок более старших поколений?

Другой пласт вопросов связан с тем, в какой мере факторы формирования ксенофобных настроений среди возрастных респондентов [Мукомель 2017] действуют на молодое поколе­ние. Эти факторы одни и те же? Их воздействие одинаково на представителей разных поколений?

Третий пласт вопросов: что из себя представляют носи­тели этих ксенофобных настроений в молодежной среде? Не с точки зрения их психологии (которая, разумеется, крайне важна), а с точки зрения их встроенности в общество и локаль­ные социумы. Каково их место в социальной повседневности, как они живут, работают, чем дышат? Кто они? Что из себя представляет молодежь, придерживающаяся противополож­ных взглядов — их антиподы, устойчиво артикулирующие толерантное отношение к «иным»? Чем различаются толерант­ные и интолерантные представители молодежи: социально­демографическими характеристиками, размерами капитала (человеческого, социального, экономического), насколько серьезны и значимы различия в структуре их идентичностей, какую роль играет их психологическое состояние?

Четвертый пласт вопросов: на какие этнические группы направлена ксенофобия, кто вызывает наибольшее отторже­ние молодежи?

Поиску ответов на эти вопросы и посвящена настоящая статья, базирующаяся на исследовании в рамках проекта «Со­циально-экономические и социально-культурные предпосылки напряжений и конфликтов в сфере межнациональных отноше­ний», поддержанного Российским научным фондом.