Равновесие

Рим рушит языческую цивилизацию и строит христианскую. Помимо политических и социальных вопросов перед христианством встают те же противоречия, какие стояли перед его прародителем-иудаизмом. Иудаизм решил их, создав архитектуру, где балансировали две сдержки и противовесы — жреческая и пророческая партия. Теперь христианство должно искать способ преодоления противоречий, чтобы не завалить всю конструкцию.

Чтобы понимать суть противоречия, нужно различать богословие и теологию. Эти две дисциплины при поверхностном взгляде занимаются одним и тем же, но реально они заняты принципиально разными вещами, и имеют разную иерархию в табели о рангах.

Богословие — корпус догматических утверждений, составляющих ядро вероучения. Эти утверждения позиционируются вне юрисдикции разума, как независимые от логики и эксперимента. Они могут противоречить здравому смыслу и друг другу — это не влияет на их статус. Нет смысла исследовать и погружаться в корни утверждений с целью понять их. Догматические утверждения — абсолютная истина, предназначенная только для веры.

Теология — философия, ищущая ответы на онтологические вопросы в рамках богословия. Стоит теологу в своих изысканиях выйти за границы богословия, как он тут же превращается в еретика. И естественно, спешит вернуть свою мысль в рамки богословия, чтобы не повторить судьбу еретиков, не вернувшихся из-за границы.

Теологи понимали, началом величины может быть не-величина; началом конечного может быть только бесконечное. Догмы Церкви говорили, что бесконечная непознаваемая первопричина может быть одновременно конечной и познаваемой величиной и образом.

В теории избавиться от противоречия возможно было только через переосмысление христианских догм. Но это невозможно — догмы были краеугольным камнем вероучения. Теологи должны были в рамках христианских догм совместить бесконечность с образом.

Возникает безнадежная двойственная ситуация. У бесконечности не может быть образа, потому что для образа нужны границы, а у бесконечности нет границ. Если бесконечный Бог умещается в образ и имеет границу, он не бесконечен, и значит, не Бог.

В попытках преодолеть эту проблему величайший католический теолог и богослов Фома Аквинский заявляет, что бесконечности как самостоятельной сущности — ее нет. Он говорит, что чего нельзя помыслить, того нет. Бесконечность не мыслится. Следовательно, ее нет. Ему тут же говорят, если бесконечности нет, значит, Бог не бесконечный. Если не бесконечный, то какой? Конечный? Определить так Бога, значит, бесконечно умалить его величие. И Аквинат попадает в тупик, который преодолевает лютой густой софистикой, из которой следует: Бог конечен и бесконечен одновременно. Но как такое чудо возможно, того немощный ум человека познать не может. Единственный тут выход — верить.

Такой прием не только теологи древности использовали. Его и сегодня используют вполне себе рациональные ученые. Например, математики говорят, помыслить трехмерную сферу невозможно, но можно верить в ее реальность, и на этом основании заявлять, что форма Вселенной — трехмерная сфера. Про это у нас разговор будет ниже, тут я только отмечу, как удобно полемизировать, имея в кармане такой несокрушимый «аргумент».

Второй крупнейший теолог и мыслитель Николай Кузанский, мысль которого так же была лишена Церковью права выходить за границу христианских догм, ищет выход из тупика через совмещение бесконечного Бога с конечным миром, и таким образом показать, что Бог может быть одновременно и конечным, и бесконечным.

Он пишет: «Абсолютный максимум есть абсолютный минимум». Максимум —бесконечность. Минимум — точка, где сжата бесконечность. Меньше точки ничего нельзя мыслить. Но при этом точка не величина, а как бы сконцентрированная бесконечность.

Этих мыслей он не решается опубликовать, потому что в них страшная ересь — Бог сводится к двум состояниям, одно из которых минимум, меньше которого нет ничего. Это будет найдено в записях немецкого мыслителя только после его смерти.

Средневековые теологи через словесную эквилибристику софистику и инквизицию с ее запретом размышлять на темы, по которым Церковь высказала свое мнение, на некоторое время скрещивают ежа и ужа — бесконечность с формой. Религия в догматических тисках богословия стремительно костенеет, наполняясь начетниками.

Богословы в христианской конструкции играли роль жреческой партии — саддукеев. Им плевать было на логику и здравый смысл. Их дело — охранять утверждения, заявленные Церковью информацией от Бога, и, следовательно, вне критики человеческого разума.

Теологи выступали в этой конструкции в роли фарисеев — пророческой партии. Но в отличии от иудаизма их отношения с богословами имели несколько другой характер. Если в иудаизме фарисеи постоянно спорили с саддукеями, то в христианстве теологи никогда не спорили и богословами. Грань между теологией и богословием была сильно размыта. Один и тот же человек мог быть одновременно богословом и теологом, что в иудаизме было невозможно. Но при этом грань была. Теологов отделяла от богословов потребность хоть как-то совмещать христианские догмы со здравым смыслом. Богословы такой потребности не испытывали, что ставили себе не в минус (скудость ума) а в плюс (сильная вера).

Казалось, христианство достигло равновесия и преодолело опасные тенденции так же, как в свое время достиг его иудаизм, уравновесив конструкцию через порождение двух разных институтов. Иудаизм сломала непреодолимая внешняя сила — Рим. Но если Рим теперь на стороне, Церкви казалось, христианской конструкции ничто не угрожает.