3. Б. Мандевиль: апология частного интереса

Крайности в отношении к частной собственности: апо­логетика и утопизм отрицания. В сочинениях Дж. Локка и его современника немецкого ученого С. фон Пуффендор- фа (1632—1694) доктрина естественного права приобрела характер оснований всеобщей науки об обществе — подобно тому, как схоластика была всеобъемлющей «христианской наукой». И так же, как апология (от греч. атюАюуга — защи­тительная речь) христианской веры включала апологетику сословной иерархии, локковская доктрина естественного права предоставляла аргументы для апологии, или аполо­гетики неравенства в обществе., основанном на частной соб­ственности.

Между тем, остроконфликтные формы, в которых исто­рически происходило формирование в Англии частной соб­ственности на землю, отраженные в многочисленных бал­ладах и памфлетах, породили традицию утопий (от греч. «и-тоттос;» — «место, которого нет») как литературных произведений и социальных проектов, отрицающих ча­стную собственность. Гуманист Томас Мор (1478—1535), современник жестоких захватов лордами общинных зе­мель под овечьи пастбища, написал «Золотую книгу о наи­лучшем устройстве государства и о новом острове Уто­пия» (1514) с картиной идеального общества без частной собственности и имущественного неравенства, где золото и серебро идут только на утварь. В XVII в. утопия полу­чила продолжение не только как род литературы, но и как этическое основание общественных движений, особенно во время Английской революции. Республиканец Джерард Уинстенли (1609—1676) возглавил выступление диггеров («копателей»), которые требовали передать общинные пус­тоши беднякам для коллективной обработки. В сочинениях «Новый закон справедливости» (1649) и «Закон свободы» (1652) Уинстенли очерчивал контуры общества без част­ной собственности и денег; с обязательным всеобщим тру­дом и уравнительным распределением; с самыми строгими наказаниями для тех, кто был уличен в купле и продаже. Диктатура Кромвеля не только разгромила «копателей», но и прямо содействовала образованию нового слоя круп­ных землевладельцев, который стал базой реставрации монархии (см. раздел о У. Петти). Проекты реформ «спра­

ведливого общества» без нищеты и денег продолжали появ­ляться вплоть до «Славной революции» и после нее. При­чем к концу XVII в. главной нацеленностью этих проектов стало решение проблемы бедного населения посредством предоставления ему занятости; наибольшую известность получили «Предложения по организации промышленного колледжа» (1695) Джона Беллерса.

Утописты, начиная с Т. Мора, порицали роскошь и рас­точительность богатых («Анатомия меланхолии» (1621) из­вестного священника-писателя Р. Бертона; «Нова Солима» (1648) некоего С. Готта). Со своих позиций приобретение роскошных импортных товаров осуждали меркантилисты. Однако У. Петти, не склонный одобрять расточительность в целом, подчеркивал значение прихотливых вкусов, уве­селений и тщеславия для поощрения промышленности и торговли, считая также, что «излишества богатых дадут работу бедным». Эту мысль в резкой и эпатирующей форме выразил Бернар Мандевиль (1670—1733), изобразивший тщеславие, мотовство и другие личины частного интереса (вплоть до мошенничества) основным стимулом экономи­ческого процветания.

Антиутопия: пороки частных лиц — благо для обще­ства. Мандевиль был потомком гугенотов, эмигрировав­ших из Франции во время ожесточенных религиозных войн XVI в. Он родился и получил медицинское образо­вание в Голландии и с 1700 г. как практикующий врач жил в Лондоне, где и выпустил шестью изданиями (1705—1732) свою аллегорию «Басня о пчелах, или Частные пороки — общественные выгоды». Скандальную известность книга получила после 3-го издания (1723), снабженного подза­головком «Исследование о природе общества». Последова­тельно проводя установку на эгоизм как основную пружину человеческой деятельности, Мандевиль настаивал на том, что не добро, а зло — от показной роскоши до бедствий вроде Лондонского пожара 1665 г. — делает людей обще­ственными существами; является «крепкой основой, живо­творящей силой и опорой всех профессий», стимулирует занятость и оживленную торговлю.

Мандевиль язвительно обрисовал полный упадок пчели­ного улья после того, как Юпитер повелел устранить трут­ней и искоренить пороки. Мораль: «Да, будет всем глупцам известно, что улей жить не может честно».

П

Богатство, славу умножать, Притом пороков избежать — Нельзя; такое положенье Возможно лишь в воображенье. Нам — это все понять должны — Тщеславье, роскошь, ложь нужны; В делах нам будучи подмогой, Они приносят выгод много.

[...]Чтоб стать народ великим мог, В нем должен свить гнездо порок; Достатка — все тому свидетель — Не даст ему лишь добродетель.

И те, кто век вернет иной, Прекраснодушный, золотой,

Верша все честными руками, Питаться будут желудями.

(Пер. А. Л. Субботина)

оэма Мандевиля вызвала полемику не только среди его современников, но и среди экономистов последующих ве­ков и разных идеологических направлений. К. Маркс на­звал Мандевиля «честным человеком с ясной головой», сатирически разоблачившим ханжество буржуазии, кото­рая, по оценке Маркса, «не оставила между людьми ника­кой другой связи, кроме утилитарного меркантильного интереса, бессердечного чистогана». Экономист-антропо- лог XX в. К. Поланьи, напротив, возмущался «дешевыми парадоксами», которыми Мандевиль подменил историче­скую драму превращения людей традиционного общества в эгоистов рыночного обмена. Российский биограф Манде­виля А. Субботин не без оснований предложил рассматри­вать «Басню о пчелах» как антиутопию.

Предвосхищение идеи «невидимой руки». Два про­тивоборствующих направления современного либерализ­ма возвели к «Басне» Мандевиля истоки своих ключевых идей: реформаторская доктрина (Дж. М. Кейнс) — принцип эффективного спроса для достижения полной занятости ре­сурсов; неоконсерватизм (Ф. Хайек) — трактовку общест­венной пользы как непреднамеренного результата дейст­вий, предпринимаемых по соображениям частной выгоды. Последняя позиция отстаивается в современном словаре экономической теории «Новый Палгрейв». В нем указано, что А. Смит, раскритиковав Мандевиля как моралиста, как экономист заимствовал у «легкомысленного» доктора ис­ходную идею о разделении труда как великом двигателе экономического прогресса¹. Более того, Мандевиль пред­восхитил смитовский образ «невидимой руки» указанием на «взаимные услуги» в обмене, ожидать которые даром неразумно. Наконец, из аргументов Мандевиля можно сде­

лать вывод о том, что из самопроизвольных, «спонтанных» действий, продиктованных эгоистическими соображения­ми и не требующих регулирования со стороны правитель­ственных чиновников, может возникнуть жизнеспособный общественный порядок, поскольку устанавливается и со­храняется наилучшим образом («именно тогда, когда никто не вмешивается») «пропорция между количеством занятых каждым делом».

Следует, однако, сказать, что идеи об обоюдной выгоде, связывающей все профессии, и о естественной пропорцио­нальности без государственного вмешательства были ранее Мандевиля и в более глубокой форме высказаны францу­зом Буагильбером, увязавшим их со свободным ценообра­зованием.