Генерал-лейтенант в. М. Молчанов

Викторин Михайлович Молчанов – лучший начальник дивизии в армии адмирала Колчака, легендарный предводитель Ижевских стрелков, герой Великого Сибирского Ледяного похода, командующий 3-м Стрелковым корпусом в Забайкальи в 1920 году, организатор и руководитель Хабаровского похода зимою 1921–1922 годов, командующий Белыми войсками в кровопролитном сражении за Волочаевку… Яркая, блистательная, несгибаемая личность, фронтовик, не выходивший из боев с середины 1918 и до конца 1922 года. Вряд ли можно назвать его «выдающимся полководцем» – пост начальника дивизии слишком мал для этого. Но не раз и не два в критические моменты борьбы именно решительные действия Молчанова и его подчиненных буквально спасали Белую Армию, давая ей возможность вырваться из самых безнадежных положений. В этом, наверное, и состоял главный талант генерала Молчанова: он без колебания брал на себя руководство, когда у всех вокруг опускались руки. И ни разу он не подвел своих подчиненных, в победах и поражениях оставаясь с ними до конца.

* * *

Викторин Михайлович Молчанов родился 23 января 1886 года в городе Чистополе Казанской губернии в семье почтового чиновника. Окончил Елабужское реальное училище, затем поступил в Алексеевское военное училище в Москве, по окончании которого 24 марта 1906 года был произведен в подпоручики и направлен для прохождения службы во 2-й Кавказский саперный батальон, в 1908 году переведен на Дальний Восток во 2-й Восточно-Сибирский саперный батальон, а в 1910 году – в 6-й Сибирский саперный батальон. Молодому Викторину Молчанову не пришлось участвовать в Русско-Японской войне, зато ему еще в училище, а затем во время службы на Кавказе довелось принять участие в борьбе с отравлявшей страну в 1905–1907 годах революционной заразой. Прям, честен, бесстрашен, иногда несдержан во гневе, беззаветно верен присяге и России, неприхотлив в быту, внимателен к солдатам и порою дерзок с начальниками, – таким был молодой Молчанов, и таким же он остался пятнадцать лет спустя, став знаменитым Белым генералом.

В эти предвоенные годы судьба как будто специально вкладывала в него знания и умения, которым суждено было пригодиться многие годы спустя. Знаменательный случай: в 1910 году, когда он только что попал в 6-й Сибирский саперный батальон, стоявший в то время в районе Иркутска, Молчанову вместе с несколькими другими молодыми офицерами была поручена съемка местности в районе острова Ольхон на Байкале. Эта съемка производилась зимою, когда Байкал был скован льдом, и Молчанов, в дополнение к основной задаче, детально изучил все способы перехода Байкала по льду и препятствия, которые могут при этом возникнуть. Десять лет спустя эти знания чрезвычайно пригодились не только самому Викторину Михайловичу, но и всей Каппелевской армии, которой на своем пути в Забайкалье пришлось пройти именно этим маршрутом.

Грянула Первая мировая война, и поручик Молчанов отправился на фронт, где вначале был назначен командиром роты в 7-м Сибирском саперном батальоне, а позднее возглавил 3-ю Отдельную инженерную роту при 3-й Сибирской стрелковой дивизии. 10 мая 1915 года у Боржимова на реке Бзуре (под Варшавой) рота штабс-капитана Молчанова оказалась на участке позиции V-го Сибирского корпуса, по которой немцы провели первую на русском фронте газовую атаку. В тот раз отравилось газом до 10 000 русских солдат; погибла почти целиком 14-я Сибирская стрелковая дивизия, а вместе с нею и три из четырех взводов из роты Молчанова. Четвертый взвод спасся, и именно благодаря Викторину Михайловичу.

Молчанов со своим взводом в 40 человек находился на участке 53-го Сибирского стрелкового полка, сидел в блиндаже и читал газету, причем ему как раз попалась статья о газовой атаке, произведенной немцами за месяц до того на французском фронте. В тот момент, когда Викторин Михайлович добрался до описания простейших способов защиты от газа, в блиндаж вбежал сапер с известием, что со стороны немецких позиций ползет огромное облако. Не теряя ни минуты, Молчанов бросился к саперам, приказал им намочить тряпки водой, прикрыть ими рот и нос и дышать только через эти импровизированные повязки. Позиции вокруг были оголены: в окопах лежали лишь трупы задохнувшихся солдат. Штабс-капитан Молчанов немедленно приказал заменить их редкой цепью своих сапер и подготовить к бою два оставленных пулемета. Когда немцы вслед за прошедшим облаком газа вышли из своих окопов, они были внезапно встречены огнем в упор и откатились в исходное положение. При отражении атаки Викторину Михайловичу приходилось, отдавая команды, время от времени снимать свою повязку, он отравился газом, но, к счастью, легко, и вскоре вернулся из госпиталя обратно к своей роте. За этот подвиг Молчанов был представлен к Георгиевскому Оружию, но из чисто формальных соображений представление было отклонено.

Февраль 1917 года застал капитана Молчанова и его роту под Ригой. В мае, когда в частях появились выборные солдатские комитеты, инженерная рота, уже затронутая разложением, на общем собрании отказала в доверии своему командиру как слишком храброму и «совершенно не современному офицеру». Викторин Михайлович перешел на должность штаб-офицера для поручений и делопроизводства при корпусном инженере VI-го Сибирского корпуса. После большевицкого переворота командир корпуса был смещен, корпусной инженер покинул свой пост, и исполнять его обязанности остался Молчанов, уже представленный к производству в подполковники, но так и не произведенный из-за отмены чинов. Служить становилось уж совсем невмоготу, и он готовился демобилизоваться. Однако его опередили немцы, перейдя в феврале 1918 года в наступление. 20 февраля на станции Вольмар Викторин Михайлович был ранен в стычке и попал в плен. После выхода из госпиталя, не желая отправляться в лагерь военнопленных, он добыл себе поддельный документ, с помощью которого перешел демаркационную линию. После долгих мытарств, 4 мая Молчанов вернулся домой в Елабугу. Как вспоминал он впоследствии, его «мозг работал в направлении Дона, Оренбурга, Забайкалья», где шла борьба с большевиками.

Вскоре Викторин Михайлович узнал, что подлежит мобилизации в Красную Армию в качестве «военспеца». Он немедленно уехал из города в село Алнаши, где жил его старший брат Александр, который пользовался у односельчан большим уважением и был избран ими мировым судьей.

* * *

Толчком для развертывания антибольшевицкого движения в Прикамьи послужило известие об освобождении 7 августа 1918 года Казани. На следующий же день восстал Ижевский оружейный завод.

Он всегда был на особом счету: это был один из трех заводов, производивших трехлинейные винтовки для русской армии. Большую часть рабочих составляли высококлассные специалисты, которые жили в достатке. Поэтому, когда власть захватили большевики, сразу выяснилось, что дать ижевским рабочим им просто нечего. Все большевицкие посулы были рассчитаны на люмпенизированную голытьбу с окраин больших городов, привыкшую от полной безысходности начисто пропивать свою грошовую зарплату. Взятый большевиками курс на передел собственности означал для ижевских металлистов лишь потерю подсобных хозяйств и уравнение в зарплате высококлассного мастера с последним пьяницей. Поэтому неудивительно, что еще весною 1918 года на выборах в местный Совет рабочих депутатов убедительную победу одержали противники большевизма. В ответ коммунисты разогнали неугодный Совет. Тогда центром сопротивления стал «Союз фронтовиков».

Получив известие о падении Казани, большевики объявили на заводе всеобщую мобилизацию, а встретив сопротивление со стороны «Союза фронтовиков», решили прибегнуть к массовым репрессиям. Но они не учли, что на заводе имелся значительный запас винтовок. Мгновенно вооружившись, рабочие, возглавляемые фронтовиками, решительно атаковали красногвардейцев, и к утру 8 августа Ижевск был освобожден.

Красные попытались вернуть город, но были разбиты. Затем эти попытки регулярно повторялись со все бо́льшими силами, но с тем же самым результатом. Возраставший напор красных вынуждал ижевцев создавать все новые добровольческие отряды (роты); после сражения 18–19 августа на заводе была объявлена всеобщая мобилизация, созданы десятки новых рот, и вскоре «Ижевская Народная Армия» превратилась в массовую. Практически одновременно, в ночь на 17 августа, отряд из 180 фронтовиков, уроженцев города Воткинска, совместно с одной ижевской ротой внезапным ударом освободил от красных Воткинск. Там немедленно начала создаваться Воткинская Народная Армия, формирование которой пошло по тем же принципам, что и у Ижевцев. 31 августа отправленный из Ижевска отряд вошел в Сарапул, откуда десятью днями ранее бежал Штаб 2-й армии красных. Горожане начали формировать Сарапульскую Народную Армию.

Ижевская, Воткинская и Сарапульская Народные Армии создавались по территориальному признаку и ставили своей задачей исключительно защиту родных мест. Народными они были не по одному лишь своему названию, представляя собой действительно всенародное ополчение со всеми его достоинствами и недостатками. В результате их действий от большевиков оказался освобожден огромный район площадью до 35 000 квадратных верст, обороняемый повстанческой армией численностью до 30 000 человек. Резко усилив выпуск трехлинейных винтовок сразу после начала восстания, рабочие Ижевского завода не только полностью вооружили все три армии, но и смогли также обеспечить оружием окрестные крестьянские партизанские отряды. Конечно, в отношении материально-технического снабжения своих войск Ижевцам пришлось столкнуться с огромными трудностями, поскольку выпуск патронов на самом заводе был крайне ограничен, а запасы их очень невелики. Что же касается орудий, пулеметов и снарядов, то их пришлось брать с боя у красных.

Победы Ижевцев не могли не отразиться на настроении окрестных волостей. Повсюду крестьяне поднимались против насильников, создавали отряды самообороны. Заволновались и Алнаши. Викторин Михайлович, трезво оценивая ситуацию, советовал сельчанам обождать, сговориться для начала с соседней Можгинской волостью, но события быстро вышли из-под его контроля: «Собравшийся волостной сход решил начать борьбу с большевиками. Меня назначили начальником всех войск, а брата волостным казначеем, он же должен был взять на себя обязанности всех существовавших судов».

Вот так, неожиданно для себя, оказался Викторин Михайлович вовлечен в открытую борьбу против большевиков. На призыв волостного схода крестьяне отозвались дружно, в дружину записалось несколько сот человек. Но зато с оружием оказалось очень туго: во всей волости нашлось всего лишь 6 винтовок, 2 револьвера и несколько шашек, – пришлось остальных добровольцев вооружать дробовиками, а также топорами, косами и вилами. Викторин Михайлович круто взялся за руководство дружиной и в первую очередь установил в ней строгую дисциплину. Первой операцией стал успешный бой с отступавшим из-за Камы красным отрядом, который остановился на ночлег в 7 верстах от села. А вскоре из Елабуги прибыли связные с просьбой к Молчанову срочно прибыть туда и, как старшему строевому командиру, возглавить белые части, формирующиеся в городе.

Елабуга была освобождена от красных 7 сентября «частями Народной Армии города Чистополя». В эти дни по Каме прошли в противоположных направлениях с разницей в несколько дней два потока: сначала вниз по реке спускалась беспорядочная армада пароходов с красноармейцами и большевицкими учреждениями, удиравшими из Сарапула; они ушли в устье реки Вятки, а через неделю им на смену пришли другие пароходы, поднимавшиеся вверх по реке: это уже белые уходили из-под Казани. К составу этой группы принадлежал Чистопольский отряд, занявший Елабугу. Начавшие там формирование части, в свою очередь, получили название «Елабужской Народной Армии». Вот ее-то теперь и призван был возглавить Викторин Михайлович Молчанов.

Общее руководство отрядами, действующими в бассейне Камы, находилось на тот момент в руках Командующего Камской речной боевой флотилией, капитана 2-го ранга П. П. Феодосьева. Он утвердил назначение Молчанова на должность начальника гарнизона Елабуги и приказал ему вступить в «командование сухопутными войсками района Соколки – Елабуга».

Положение в городе было незавидным; Молчанов признает, что если бы в момент приема им командования красные двинули бы на Елабугу хоть роту, отражать их было бы не с кем. Формировались 1-й и 2-й Елабужские пехотные полки, однако в 1-м полку был лишь один батальон в 600 штыков, пулеметная команда – 6 пулеметов; 2-й полк – лишь кадры. Чистопольский отряд поручика Михайлова насчитывал 60 человек пеших и конных. Из имеющихся налицо 396 офицеров кадровым был лишь один – сам Молчанов. И «батарея»: одно орудие без прицела. Молчанов немедленно занялся приведением в порядок своей армии. Сам он писал об этом так:

«Приказал формировать только 1-й Елабужский полк, прекратив формирование 2-го. За месяц моего пребывания полк возрос до 2 000 человек, но винтовок было лишь около 700, патронов примерно по 100 штук на винтовку; пулеметов недостаточно… Переговорили по прямому проводу с начальником штаба Ижевской армии и взаимно информировали друг друга. Мне обещано было еженедельно 500 винтовок в обмен на хлеб. К сожалению, я получил всего лишь 1 500, так как пришлось уходить.

…Я донес в Самару о существовании сил при слиянии Вятки с Камой. Получил ответную телеграмму, где говорилось, что рады появлению наших сил на правом фланге, не указывая, где и какие силы находятся; утверждают меня в чине подполковника со дня выслуги (это явилось следствием их запроса о моем движении по службе), но не указывали, кому я подчинен…»

Вскоре Молчанов получил известие из Уфы, что включен в состав Уфимского корпуса, который сам находился в процессе формирования. Однако руководить войсками в Елабуге Викторину Михайловичу пришлось недолго. Большевики прекрасно сознавали всю опасность, которую представлял для них Ижевско-Воткинский повстанческий район, и после захвата Казани начали концентрировать против него свои силы. Повстанцы же не помышляли о нанесении по красным удара стратегического характера, который, при правильном руководстве, вполне мог бы сокрушить весь красный Восточный фронт; они планировали лишь оборону своего района. В этом, собственно, и кроется основной недостаток настоящих народных армий, – невозможность по доброй воле (не будучи принужденными к этому самыми крайними обстоятельствами) вести борьбу в отрыве от родных мест. Красные, с их мощнейшим аппаратом принуждения, таким пороком не страдали.

2-я армия красных была значительно усилена, в нее был влит вернувшийся из-под Казани Арский отряд латыша В. М. Азина. Командующим армией был назначен бывший полковник Российской Императорской Армии В. И. Шорин, опытный и волевой офицер, к сожалению, поставивший свои знания и талант на службу советскому режиму. Армия привела себя в порядок и перешла в наступление от Вятских Полян, нацеливаясь на станцию Агрыз. При этом левый фланг наносил вспомогательный удар на Елабугу, а со стороны Камы их поддерживала красная речная флотилия Ф. Ф. Раскольникова, превосходившая как по числу пароходов, так и по их вооружению белую флотилию, и имевшая, кроме того, в своем составе сильные десантные отряды.

Елабужская Народная Армия, успевшая уже увеличиться до 4 000 человек при двух орудиях, получила известие от Феодосьева, что его флотилия через два дня отойдет вверх по Каме к Пьяному Бору, где и даст бой красным кораблям. Молчанову предписывалось со всеми войсками переправиться через Каму у деревни Набережные Челны и затем отходить на Мензелинск. Пришлось спешно эвакуировать город, благо пароходов для этого было достаточно.

Несмотря на то, что красные еще не подошли и никакого давления на отходящих не оказывали, переправа через Каму была произведена в беспорядке. По словам Молчанова, Феодосьев был пьян и не удосужился отдать подчиненным никаких распоряжений, в результате чего колонна Елабужцев пять часов стояла на берегу и ждала, когда моряки, наконец, соблаговолят о ней вспомнить. В результате войска Молчанова едва успели завершить переправу до появления красных боевых судов. Вместе с армией ушла и вся большая семья Молчанова, в том числе его молодая жена Наталия Константиновна (урожденная Скордули). 28 сентября красные заняли Елабугу. Далее Феодосьев, вместо того, чтобы объединить действия Молчанова и Ижевцев, своим поспешным отходом в устье реки Белой способствовал их разъединению, а Ижевская и Воткинская Народные Армии, атакованные и обойденные с реки, оказались фактически в красном кольце.

Молчанов, прикрывшись со стороны Камы, основные силы своего отряда отвел в Мензелинск. Там они располагались чрезвычайно изолированно: ближайшим соседом справа оставалась флотилия Феодосьева, правильное взаимодействие с которой так и не налаживалось, а слева между Молчановым и корпусом Каппеля, отходившим на Бугульму, оставался никем не занятый разрыв шириною в 250 верст. 18 октября Молчанову под угрозой окружения пришлось оставить Мензелинск и отходить за реку Ик. Здесь он получил приказ из всех частей, выведенных из Елабуги и Мензелинска, сформировать стрелковый полк. Этот полк – 32-й Прикамский стрелковый – формально вошел в состав Сводной Уфимской (впоследствии – 8-й Камской) стрелковой дивизии, в реальности же Викторин Михайлович командовал отдельным отрядом, в который кроме Прикамского полка входил также батальон 13-го Уфимского полка и двухорудийная Прикамская батарея. Полк состоял из трех батальонов (1 600 штыков при 18 пулеметах), имел кроме того команду конных разведчиков, отдельную пулеметную команду (12 пулеметов), Инструкторскую (офицерскую) роту, собственное интендантство, лазарет, и даже свою учебную команду, выпускающую унтер-офицеров. Все эти многочисленные сверхштатные команды, наверное, и не нужны были бы обычному полку, но становились совершенно необходимыми в отдельном отряде.

Красные нажимали, и Молчанов, отразив их атаку, отступил на заранее выбранную и укрепленную позицию у села Асянова, упиравшуюся правым флангом в реку Белая. Здесь же он получил подкрепление: остальные два батальона 13-го Уфимского стрелкового полка с 1-й батареей Уфимского артдивизиона (2 орудия). Теперь в распоряжении Молчанова было 2 полка и 4 орудия. Осмотрев и усилив позицию, Молчанов решил дать красным бой, который вылился в упорное двухдневное сражение.

К вечеру второго дня выяснилось, что одна из красных обходных колонн заняла дорогу в тылу отряда. Держаться дольше не имело смысла, надо было отходить, а для этого сначала отбросить красных. Поэтому Молчанов приказал на всем фронте перейти во внезапную контратаку, которая увенчалась полным успехом. На поле боя красные оставили до 800 трупов, 280 человек попали в плен, было взято 5 пулеметов; в отряде Молчанова было 27 убитых и примерно 150 раненых. В полночь отряд спокойно начал отход и, обойдя заслон красных, занял позицию в 12 верстах к западу от города Бирска. Красные же были настолько дезорганизованы результатами боя, что смогли оправиться и начать преследование лишь примерно через месяц.

Тем временем, окруженный красными, восставший Ижевско-Воткинский район доживал уже последние дни. Штурм мятежного завода красный командарм Шорин назначил на 7 ноября, желая преподнести Москве своеобразный подарок в первую годовщину Октябрьского переворота. Для оптимизма у него были все основания: в ударной группе Азина были сосредоточены восемь полков, отдельный десантный отряд, два бронепоезда и многочисленная артиллерия, обильно снабженная боеприпасами. У Ижевцев к этому времени, напротив, полностью истощились запасы пороха, так что артиллерия их поневоле смолкла, винтовки и пулеметы остались без патронов.

И все же Ижевцы чуть было не сорвали карателям весь праздник. Рано утром, едва только красные начали артподготовку, тысячи рабочих двинулись в решительную атаку. Не имея патронов, под шквалом вражеского огня они без выстрела шли в штыки. Их мужество было не напрасным: один из красных полков дивизии Азина – 2-й Мусульманский – не выдержал и бросился врассыпную, избивая по дороге своих командиров. Полк бежал столь стремительно, что на другой день беглецов ловили в тридцати верстах от поля боя. Бежавший полк оставил в руках ижевцев 2 гаубицы, 4 легких орудия и все свои пулеметы, которые немедленно были повернуты против красных. Последних спасла лишь стойкость латышских батальонов да подавляющее огневое превосходство. Упорный бой длился целый день, и лишь поздно вечером красные смогли ворваться на Ижевский вокзал. Под прикрытием ночи сильно поредевшие Ижевские полки сумели не только беспрепятственно отойти к Воткинску, но и эвакуировать многие семьи рабочих, что спасло их от расправы.

Воткинск был эвакуирован заблаговременно. Для этого навели понтонный мост на баржах через Каму, по которому удалось за неделю вывести за реку войска, жителей, раненых, вывезти все запасы, артиллерию и даже оборудование Воткинского завода. 13 ноября город был оставлен, и 14 ноября последние бойцы Народных Армий Прикамья перешли на левый берег Камы; мост был подожжен. На этом завершилась героическая трехмесячная эпопея обороны Прикамского района. Части Ижевской и Воткинской Народных Армий вышли в расположение Уфимской группы генерала С. Н. Люпова. Они составили теперь ее правый фланг, тогда как левый фланг у Бирска прикрывал отряд Молчанова.

* * *

18 ноября в Омске Верховным Правителем был провозглашен адмирал А.В. Колчак. На фронте известие об этом было встречено неоднозначно – многие военачальники не спешили с признанием Колчака, выжидая, на чьей стороне будет сила. Эсеры зондировали почву, подбивая войсковые части на то, чтобы выступить против Омска с оружием в руках, даже если для этого пришлось бы открыть фронт красным. Особенно рассчитывали они на Ижевцев и Воткинцев, памятуя об их «демократических симпатиях», но, к счастью, просчитались. Не спешил признать переворот и генерал Люпов, так что Молчанову пришлось сделать это «через голову» своего начальника.

Викторин Михайлович со своим отрядом в течение месяца прикрывал Бирск, постепенно отходя все ближе и ближе к городу. В декабре отряд был временно переподчинен Самарской группе генерала С. Н. Войцеховского. В Бирске Молчанов занимал выдвинутое положение, но, несмотря на это, Войцеховский просил его продержаться в городе еще несколько дней, чтобы прикрыть с севера корпус Каппеля, медленно отходящий на Уфу. Молчанов выполнил приказ: отступив непосредственно в город, он держался еще и там, сколько мог, зато и отступать ему пришлось потом поспешно и с большими потерями. Бирск был сдан 19 декабря, но лишь через месяц после этого отряд Молчанова получил приказ о выводе в тыл, на заслуженный отдых и пополнение.

29 декабря 1918 года вконец обескровленный корпус Каппеля оставил Уфу, а через два дня была официально создана Западная Армия во главе с генералом М. В. Ханжиным. Вошедшие в нее части подверглись реорганизации. К тому времени прежние Ижевская и Воткинская Народные Армии были переформированы в двухполковую Ижевскую бригаду и четырехполковую Сводную Воткинскую дивизию. Теперь их пути расходились: Воткинцы передавались в Сибирскую Армию генерала Р. Гайды, а в армии Ханжина оставались Ижевцы.

Последние переживали в это время глубокий кризис: они больше Воткинцев пострадали при отходе за Каму, находились в подавленном настроении и были очень плохо одеты, из-за чего в жестокие морозы никак не могли быть выведены на фронт. В Штабе Армии встал вопрос о расформировании бригады. После проведенной инспекции от этого отказались, но нужно было назначить им нового командира бригады. Начальству было хорошо известно, что Ижевцы упрямы и своенравны, признают только собственных офицеров, бывших с ними с первых дней восстания, и согласятся подчиниться далеко не всякому «чужаку». Выбор пал на Молчанова. Сам Викторин Михайлович вспоминал об этом так:

«…Я получил телеграмму от начальника штаба армии генерала Щепихина о назначении меня командующим Отдельной Ижевской стрелковой бригадой, куда я должен выехать по расформировании моего отряда и отсылке частей в свои дивизии… Получив такую телеграмму, я пришел в неописуемый ужас: было слышно, что ижевцы не дисциплинированы, бунтовщики, воевать не хотят и стоят в тылу 2-го Уфимского корпуса, занимаясь мародерством и грабежами. И вот назначают меня, молодого подполковника, когда в тылу полно старых кадровых офицеров. Не с моим характером командовать распущенными рабочими – неужели за все, что я сделал, меня шлют на верную гибель?»

Все же приходилось ехать, принимать бригаду. Вечером 7 февраля 1919 года Молчанов прибыл в ее расположение. Был уже поздний вечер, однако никто не потрудился встретить нового комбрига. Лишь на следующий день с раннего утра в Штаб представиться новому командиру явились все старшие начальники. Они держались очень настороженно и даже враждебно. Познакомившись с командирами, Молчанов отдал приказ по бригаде перейти походным порядком на новые места дислокации, заодно совместив этот поход с простейшими тактическими учениями. За предстоящие трое суток пути он намеревался и провести во всех частях инспекторские смотры. Следовало спешить: Штаб Западной Армии требовал скорейшего и точного ответа, готова ли бригада к наступлению и можно ли будет поставить ее на направление главного удара.

То, как были проведены учения, Молчанову в целом понравилось. Но еще большее впечатление произвели на него смотры. Начал он со 2-го полка. Несмотря на необычный вид, полк производил отличное впечатление:

«…Отношения между солдатами и офицерами дружеские, все одеты одинаково плохо; все офицеры знают своих подчиненных, как близких родных. Разговаривая со стариками, я натолкнулся на картину – в строю отец 64 лет и сын 18 лет, стоят рядом; отец говорит, что при наступлении он еще хорош, а вот при отходе ему тяжело, не может успевать за молодыми; сын говорит о боязни за отца, но оба хотят бороться против большевиков. В ротах солдаты, говоря о ротном, называют его по имени-отчеству; так и этот старик говорит: “Да нам хорошо воевать, Петрович (ротный) у нас храбрый и справедливый, одно слово, отец”. А отцу-то едва ли исполнилось совершеннолетие. Я вызвал всех солдат старше 50 лет, таковых оказалось больше полусотни. Я им объявил, что все они переводятся в интендантство, а оттуда будут взяты более молодые; не преминул поблагодарить их. Произвело впечатление, из строя послышались возгласы: “Правильно!”, “Справедливо”. …После обхода я говорил со всем полком, указал, что я, приняв бригаду, поставил себе задачей подготовить их в кратчайшее время к наступлению. …Мне не дали кончить и начали говорить, что кто-то распустил слухи, что ижевцы не пойдут в наступление, но это неправда, дайте одежду, и мы покажем, как надо воевать. Я отвечал, что не сомневаюсь в их доблести и уверен, что полк прославит себя. Уезжал я под крики “Ура!”. Я был растроган всем – и их видом, и их сердечностью».

Общий состав бригады доходил до 7 500 человек. Не хватало обмундирования и массы всякого другого воен ного имущества. Все это Молчанов немедленно затребовал в интендантстве, и, поскольку это дело взял на личный учет Командующий Армией, вскоре имущество начало прибывать в достаточном количестве.

Подготовка к наступлению требовала упорного труда, и в процес се ее между новым начальником бригады и подчиненными начало возникать взаимопонимание. Впрочем, не обходилось без шероховатостей. Особенно досаждала Молчанову привычка Ижевцев обсуждать приказы, прежде чем приступить к их исполнению. Этого Викторин Михайлович не выносил и, будучи человеком прямым и горячим, тут же обрушивался на ослушников потоком таких «крепких словечек», которым позавидовал бы бывалый боцман. О привычках командира быстро стало известно всем, и число «резонеров» в бригаде резко сократилось.

Молчанов и Ижевцы «притирались» друг к другу. Но по-настоящему оценили они друг друга уже в бою. Викторин Михайлович позже писал об этом так: «Я оказался самым счастливым офицером в армии, получив под свое командование Ижевцев. Они не хотели меня, а я не хотел принимать командование этой “вольницей”, но после первых боев мы поняли друг друга, постепенно крепло наше боевое содружество и доверие, которые сохранились до конца».

Получив и распределив по полкам необходимое имущество, Молчанов донес в Штаб Армии, что бригада к наступлению готова. В ответ 21 февраля командующий Западной Армией генерал Ханжин отдал следующий приказ:

«Ижевцы! Вы перешли в состав Западной армии при тяжелых условиях отступления, босые и голодные! Ныне вы отдохнули, вас одели и накормили! Настало время нанести красным поражение! Они уже бегут, и мы должны дать им последний жестокий удар! Наша задача освободить Уфу, Самару, Сарапул и Ижевск!

Я требую во имя Родины от вас нового подвига! Докажите еще раз свою преданность Родине. Ваши матери и отцы, ваши жены и дети ждут нас как избавителей от рук красных палачей-большевиков.

Я назначил вам опытных Начальников. Скоро я отдам приказ о всеобщем наступлении и надеюсь, что вы оправдаете доверие к вам.

После освобождения Ижевского завода вам будет предоставлена возможность вернуться к своим семьям, и только желающие останутся в рядах доблестной Ижевской бригады, чтобы с оружием в руках совместно с другими частями армии продолжать великое дело освобождения Родины от красных предателей».

Подписывая этот приказ, Ханжин не подозревал, что закладывает мину замедленного действия. Как он, наверное, жалел потом об опрометчиво данном им обещании по освобождении Ижевска распустить всех желающих по домам! Но рядовые Ижевцы отнеслись к обещанию командарма совершенно серьезно.

Было решено, что Ижевская бригада войдет в состав 3-го Уральского корпуса, в Штабе которого Молчанов получил приказ о своем производстве в полковники. Все вопросы были обговорены, и бригада начала выдвигаться на намеченные позиции. В этот момент, перед самым наступлением, Молчанов обрел еще одного, самого ценного своего помощника: в бригаду был прислан начальник Штаба – выпускник ускоренных курсов Академии Генерального Штаба капитан А. Г. Ефимов. Вот что пишет о нем Викторин Михайлович:

«Капитан Ефимов уже доро́гой начал знакомиться с делами, с частями. Я видел дельного, трудолюбивого офицера, а когда, по приезде на место, он немедленно принял должность и взял в руки немного распущенный штаб, я увидел в нем твердого человека, который вожжи не распустит. …С этого времени он был верным моим помощником, отважным офицером, ходившим в атаку с чинами штаба, дальше – близким моим другом, и я всю Гражданскую войну провел с ним и сдал ему ижевцев, когда был назначен командиром 3-го корпуса».

* * *

Давно ожидаемое общее наступление Западной Армии началось в ночь на 5 марта, а на следующий день перешла в наступление Ижевская бригада. В течение последующих семи дней она последовательно брала все красные позиции, неся порой большие потери, но ни разу не снизив темпа наступления. Вечером 12 марта бригада подошла к Уфе на полперехода, и разыгравшийся на следующий день бой закончился пленением целого красного полка, что фактически предопределило падение города. Ижевцы по праву гордились этой блистательной победой. Высоко оценило победу и начальство: два командира батальонов 1-го Ижевского полка были награждены Георгиевским Оружием. 14 марта Ижевская бригада была выведена в резерв. За 8 дней боев она понесла довольно большие потери и израсходовала почти весь запас патронов. Однако буквально через несколько дней, так и не пополнив своих запасов, она снова была срочно вызвана на фронт.

Увы, военное счастье начало изменять генералу Ханжину. Большинство дивизий его армии были изначально нацелены не на разгром живой силы красных, а на захват Уфы, и теперь «сбившиеся в кучу» части требовали перегруппировки и перенацеливания, а времени на это уже не было. Уфа, неожиданно для Штаба Западной Армии, подверглась с юга мощному контрудару. Противник подошел к городу на один переход. Штаб требовал: «Спасите Уфу!» – и Молчанову оставалось вести свою бригаду в бой практически без патронов.

Бой 30 марта поневоле запомнился Ижевцам: они должны были отражать наступление 26-й и 27-й советских дивизий (в целом – пятнадцати полков). Патроны вышли все, и полагаться оставалось только на свои штыки. Цепи шли по колено в снегу, казалось, красные перебьют их всех на выбор. Но подъем духа у Ижевцев был чрезвычайно высок. Бойцы 3-го батальона 1-го Ижевского полка ходили в атаку, забросив винтовки за спину и вытащив из-за голенища засапожные ножи. Как вспоминали участники боя, «на красных это производило огромное впечатление». Соседние роты шли в атаку, как на праздник – с песнями и гармошкой, как бы подтверждая известную народную пословицу «помирать, так с музыкой».

Между тем начальник бригады Викторин Молчанов пытался где только можно добыть для бойцов патроны. Подвоза все не было, и кончилось тем, что патроны стали отбирать у соседних частей (более богатых ими, но менее стойких), по нескольку обойм, прямо из подсумков бойцов, и тут же на подводах направлять их в бригаду. К вечеру минимальный запас был собран, и это наконец дало возможность Молчанову перейти к более осмысленным действиям. С утра 31 марта Молчанов оставил на позициях одну только Инженерную роту бригады, а сам с другими частями двинулся в глубокий обход в тыл красных. Обход произвел такую панику, что красные полки без боя начали отходить. Уфа была спасена.

Ижевец, идущий в атаку с гармошкой под красными пулями, навеки остался символом несгибаемой воли простых бойцов колчаковской армии. Красные же после этого боя настолько зауважали Ижевскую бригаду, что кстати и некстати стали приписывать ей участие во всевозможных «психических атаках».

Впрочем, до некоторой степени грешат этим и современные авторы. Порой приходится слышать или читать фразу: «Любили Ижевцы ходить в свои знаменитые беспатронные психические атаки, забросив винтовки за спину и достав засапожные ножи!» Однако вряд ли нормальный человек способен наслаждаться подобным времяпрепровождением. И уж тем более вряд ли люди, сами производившие трехлинейные винтовки, предпочитали действовать ими исключительно, как дубиной. Другое дело, коли нужда заставит! А сказку о «психических атаках», скорее всего, придумали не слишком стойкие красноармейцы, чтобы хоть как-то оправдать тот факт, что они разбегались при одном лишь виде идущих на них Ижевских цепей!

Несмотря на начавшуюся распутицу, Ханжин готовил красным новый удар. И вдруг в бригаде узнали, что 13 апреля войсками Сибирской Армии освобожден их родной Ижевск! Это сразу же заставило всех вспомнить о давешнем обещании командующего армией отпустить всех желающих на побывку сразу после освобождения их родины. А ведь к тоске по дому у большинства Ижевцев примешивалась тревога за оставленных на заводе близких, которые вполне вероятно могли пострадать от репрессий ЧК. Молчанов, со своей стороны, тонко чувствовал настроение в бригаде и предлагал немедленно в полном составе отправить ее на завод. Но это означало бы передачу ее (хотя бы временно) в другую армию, на что Ханжин пойти никак не мог. Вместо этого командующий сделал вид, что никаких обещаний не давал, и отдал приказ о продолжении наступления.

Более необдуманного поступка трудно было себе вообразить – бригада вышла из повиновения. Ижевцы решили не ожидать более команды свыше, а идти домой. Молчанов был в отчаянии, но прекрасно понимал, что переубедить подчиненных не сможет. Ему удалось лишь уговорить их, во-первых, оставить свое оружие, а во-вторых, не уводить с собою своих офицеров. С другой стороны, он старался, сколько мог, охладить «горячие головы» в Штабе Армии, которые грозились надежными Сибирскими войсками преградить Ижевцам дорогу.

29 апреля Ижевцы сдали оружие и, рота за ротой, двинулись домой. С Молчановым остались лишь небольшие кадры: офицеры и пулеметчики. За сутки численность бригады сократилась с 4 400 человек до 452-х. Впрочем, одновременно с Ижевской бригадой точно так же разошлась по домам и Воткинская дивизия. Командующий Сибирской Армией генерал Гайда не стал, подобно Ханжину, устраивать скандала, а распустил ее на время собственным приказом.

Как бы там ни было, а Белое командование, из-за собственных глупых и непродуманных обещаний в самый разгар наступления потеряло полторы дивизии! Для Викторина Михайловича это был особенно тяжелый удар: ведь всего за десять дней до этого, 20 апреля 1919 года, он за отличие в боях под Уфой был произведен в генерал-майоры. Более того, вот-вот должен был выйти приказ о развертывании его бригады в дивизию. Теперь все эти планы рухнули. А ведь все это происходило в тех местах, население которых еще год назад было настроено активно антибольшевицки, а за зиму подверглось новым репрессиям и притеснениям со стороны Советской власти! Казалось бы, прорыв в этот район должен был бы немедленно вызвать бурное формирование новых добровольческих полков и дивизий, а вместо этого на деле распадались старые части!

Именно в этот момент началось известное контрнаступление, организованное М. В. Фрунзе, и белые войска оказались вновь отброшенными к Уфе. На фронте на счету был каждый солдат, а потому в кадры бывшей Ижевской бригады наскоро влили 2 000 мобилизованных. После этого бригаду бросили в бой, и результат не заставил себя долго ждать: 9 мая в первом же бою она потерпела поражение. Молодые солдаты, впервые попав под огонь, растерялись и не смогли оказать должного сопротивления. После этого бригада была отведена в тыл и был поднят вопрос о ее расформировании. Но в самый последний момент, вечером 22 мая, Молчанов известил своих подчиненных о том, что бригада расформирована не будет. Вместо этого он составил план восстановления Ижевской бригады в ее старом составе. Викторин Михайлович представлял, какую картину смерти и разрушений застанут Ижевцы, вернувшись к себе на завод, и был уверен, что они скоро пожелают вновь взять в руки оружие, чтобы отомстить большевицким палачам и карателям.

А действительность превзошла все самые мрачные ожидания Ижевцев: после их отступления в ноябре 1918 года на заводское население обрушился вал репрессий. Всего за время господства большевиков в Ижевске было убито 7 983 человека; не было семьи, которая не оплакивала бы потерю близких. Недаром у красных бытовала гнусная присказка, что когда Гражданская война закончится, «все разойдутся по домам, а Ижевцы и Воткинцы – по гробам». Но, похоже, «по гробам» палачи пока что решили «развести» стариков, женщин и детей, а мужчинам оставалось лишь сжимать кулаки в бессильной ярости…

15 мая в Ижевск прибыла группа офицеров, которые обходили дома, предлагая старым солдатам-Ижевцам вернуться в родную бригаду. А 7 июня завод был оставлен, и подавляющее большинство его населения, не желая подвергать себя снова большевицким расправам, двинулось на восток вслед за отступающими войсками. В этот момент большинство старых солдат окончательно приняли решение вернуться в бригаду, которая пополнилась примерно тремя тысячами опытных бойцов.

Удача этого опыта подала Молчанову мысль и в дальнейшем пополнять бригаду исключительно за счет добровольцев, вербуя их по преимуществу среди беженцев-Ижевцев. В дальнейшем, по мере продвижения на восток эвакуируемых Ижевцев, следом за ними продвигались и вербовочные пункты. В результате их деятельности Ижевская бригада, а затем и дивизия, всегда имела пополнения отличного качества и никогда не теряла своего преимущественно добровольческого состава.

На 6 июля состав бригады был следующим: в 1-м и 2-м Ижевских стрелковых полках и Егерском батальоне – 1 020 штыков при 23 пулеметах; в артиллерийском дивизионе – 8 трехдюймовых орудий и две 48-линейные гаубицы; в инженерной роте 73 штыка; конный дивизион выделил из своего состава сводный эскадрон (45 сабель и 3 пулемета), а остальная его часть была отправлена в тыл на формирование конного полка.

* * *

Возвращение ижевских рабочих сразу резко подняло боеспособность бригады. Это показали ближайшие бои за Кусинский завод, развернувшиеся 10–12 июля. К этому моменту ударная группа 5-й красной армии М. Н. Тухачевского перевалила через Уральские горы и вышла почти в тыл белым, нацеливаясь на их главную коммуникацию – железную дорогу Уфа – Златоуст. Последней преградой для них на пути к этой цели являлся Кусинский завод. Ижевской бригаде было приказано выдвинуться из резерва, занять позиции перед заводом и удерживать его по крайней мере до 12 июля, давая возможность всем частям Уфимской группы генерала Войцеховского избежать окружения.

Эту задачу Ижевцы с честью выполнили. Когда с утра 10 июля красные пошли в атаку густыми цепями, силами не менее шести полков, они напоролись на стойкую и хорошо продуманную оборону. И даже неудача сменившей Ижевцев 4-й Уфимской дивизии не могла уже изменить общего положения: большинство частей Уфимской группы к этому моменту благополучно миновали опасный участок.

Западная Армия медленно отступала к Челябинску. Между тем у генерала К. В. Сахарова созрел план контрнаступления, который в случае его успешного выполнения свел бы на нет все успехи красных. Согласно этому плану, Челябинск должен был быть сдан красным без боя с одновременным нанесением двух ударов: севернее города – Уфимской группой Войцеховского и южнее города – Волжской группой Каппеля. К сожалению, план этот грешил излишне оптимистичным толкованием обстановки, не учитывающим всех возможных сложностей. Победу предполагалось одержать войсками одной только Западной (с 14 июля – 3-й) Армии, а то, что обстановка на фронте Сибирской Армии (с 14 июля разделенной на 1-ю и 2-ю) непрерывно ухудшается, – не учитывалось вовсе. Резонно было бы предположить, что красные, попав в тяжелую обстановку, нанесут удар именно отсюда, с севера, нацеливаясь во фланг и тыл группе Войцеховского. Между тем это направление прикрывала наиболее слабая в армии Уральская группа, потрепанная в предыдущих боях и еще не успевшая как следует оправиться.

Наступление группы Войцеховского началось строго по плану 25 июля. Ижевская бригада находилась в составе этой группы, на острие главного удара, и действовала с большим успехом. Однако тут-то и сказались просчеты Сахарова: одновременно, наступая с севера, красные прорвали фронт Уральской группы, и Войцеховскому пришлось срочно снимать с направления главного удара Ижевцев, чтобы прикрыть свой тыл. В ночь на 28 июля Ижевская бригада сосредоточилась к северу от Челябинска, сменив здесь отступающие части 11-й Уральской дивизии. От контрнаступления приходилось отказаться, и 4 августа был отдан приказ об общем отступлении войск 3-й армии. Сражение за Челябинск было проиграно.

Между тем 29 июля был подписан приказ о развертывании 1-й Отдельной Ижевской бригады в дивизию. Согласно ему, должны были быть сформированы 3-й и 4-й полки. Однако из-за обстановки на фронте выполнение приказа было отложено до лучших времен. После боев под Челябинском число штыков в бригаде уменьшилось до 650, и прибывшее 1 августа пополнение в количестве 52 только что выпущенных офицеров и 852 рядовых было использовано для пополнения действующих полков.

Неудача под Челябинском заставила части 3-й армии отходить дальше на восток. При этом Ижевская бригада образовала боковой заслон, прикрывавший основные силы от обхода красных с севера. Эту задачу она выполняла вплоть до перехода армии через Тобол, после чего была отведена в резерв. Здесь Ижевцы получили возможность передохнуть, привести себя в порядок, а также выделить кадры для формирования 3-го и 4-го полков.

22 августа в дивизию прибыл Верховный Правитель адмирал Колчак, который произвел смотр, раздал подарки (папиросы и консервы), а также беседовал со стрелками, желая выяснить их боевой дух. Всем увиденным он остался очень доволен.

* * *

Новое наступление на красных готовилось гораздо тщательнее. Согласно плану Главнокомандующего армиями Восточного фронта генерала М. К. Дитерихса, при подходе отступающих войск к реке Ишим в них должны были влиться пять заранее выведенных в резерв и пополненных дивизий, после чего все три армии Восточного фронта переходили одновременно в наступление. Пополненная Ижевская дивизия при этом придавалась Волжской группе генерала Каппеля, ее боевой состав на этот момент достигал 1 276 штыков при 14 пулеметах и 10 орудиях.

28 августа Ижевцы сошлись со 2-й бригадой советской 26-й дивизии. Полнокровная красная бригада (до 3 000 бойцов) была отброшена, а в ночь на 4 сентября окружена Ижевцами и наголову разбита: лишь жалкие остатки ее смогли прорваться из кольца. На следующий день в бою впервые приняли участие только что сформированные и пока что малочисленные 3-й и 4-й Ижевские полки. Свежие части 1-й бригады 26-й дивизии, атакуя с севера превосходящими силами, пытались окружить Ижевцев и отомстить им. В какой-то момент слишком растянутая цепь 1-го Ижевского полка дрогнула и начала отходить. Молчанов немедленно помчался к полку. По рядам пронеслось: «Сам начальник дивизии в цепи», – и как будто у стрелков появилось второе дыхание. Вся цепь разом повернулась и бросилась в штыки; красные были опрокинуты.

Первая неделя боев принесла белым войскам ощутимый успех. Большевики были отброшены на запад более чем на 100 верст. Это был прекрасный почин, и Верховный Правитель поспешил отметить его награждением особо отличившихся. Объезжая фронт, адмирал 9 сентября прибыл в расположение Ижевской дивизии. Он произвел смотр, благодарил стрелков за совершенные подвиги и объявил о награждении дивизии специально учрежденным Георгиевским знаменем. Одновременно Викторин Михайлович Молчанов «за выдающееся руководство блестящими действиями дивизии» был награжден орденом Святого Георгия IV-й степени.

К 10 сентября Ижевская дивизия была передана из Волжской группы в действующую южнее Уральскую группу. В составе этой группы дивизия с 13 по 20 сентября вела упорные бои с переменным успехом. А 20 сентября красные, более не останавливаясь, начали отходить за реку Тобол. Ижевцы вышли к этой реке 1 октября. Победа досталась им дорогой ценой: всего за месяц боев дивизия потеряла до 500 человек.

По выходе на Тобол наступило затишье, продолжавшееся до 14 октября, когда красные, собравшись с силами, перешли в контрнаступление. Ижевская дивизия стойко отражала атаки, но соседи не выдержали натиска. Под угрозой окружения пришлось отходить и Ижевцам. Отход других частей Уральской группы становился все стремительнее, и вскоре Ижевцы оказались фактически в тылу наступающего врага. По дороге к ним присоединились 2-я Оренбургская казачья бригада и 42-й Уральский стрелковый полк. 17 октября разведка донесла, что красные укрепились на пути дивизии. Обход был возможен только с севера, но, по донесениям разведки, как раз на этом участке концентрировался красный кавалерийский полк с явным намерением атаковать колонну в случае ее движения по этой дороге. И тогда Молчанов решился на чрезвычайно рискованный маневр. Казачья бригада скрытно сконцентрировалась близ опушки леса, в то время как по дороге был в открытую двинут дивизионный обоз. Первыми шли повозки Штаба дивизии, причем на передней сидела жена Викторина Михайловича, Наталия Константиновна.

Приманка была слишком заманчивая, и красные клюнули на нее. Их кавалерийский полк развернулся лавой и ринулся на обоз, подставляя фланг и тыл казачьей бригаде. Расплата была короткой: внезапной атакой Оренбуржцы опрокинули и полностью вырубили противника. Путь на восток был открыт. В конце октября 3-я армия вновь отступила за Ишим.

* * *

Нет нужды пересказывать еще раз грустную историю оставления Омска, предательства Чешско-Словацкого корпуса, всех бед, обрушившихся в одночасье на армию адмирала Колчака. Проследим на этом крестном пути путь одной только славной Ижевской дивизии.

Первым этапом стала Щегловская тайга. Ижевская дивизия, двигаясь в арьергарде 3-й армии, подошла к Щегловску 22 декабря. Здесь произошла радостная встреча: к дивизии внезапно присоединился совершенно свежий, только что сформированный Ижевский конный полк. Между тем дивизия в хвосте длинной вереницы санных обозов втягивалась в тайгу. Дорога была чрезвычайно узкая, и поломка саней или павшая лошадь тут же останавливали всю многоверстную колонну. А красные двигались по пятам.

За два дня войска черепашьим шагом добрались до деревни Дмитриевской, где окончательно попали в пробку: с севера к деревне подходила другая дорога, по которой на переселенческий тракт вливался новый поток отступающих войск и обозов. В этот момент сзади послышались выстрелы, поднялась паника. Вскоре после этого пришло грустное известие: 7-я Уральская дивизия горных стрелков, брошенная своим начальником, оставшись в арьергарде, приняла неравный бой. Она выполнила свой долг до конца и погибла в этом бою почти полностью. Теперь между Ижевцами и наступающими красными больше уже никого не было. Викторин Михайлович решил навести на дороге хотя бы минимальный порядок. Он немедленно послал часть конного полка обратно по дороге с приказом устроить из брошенных саней завалы и, укрываясь за ними, сдерживать красных как можно дольше. Ижевцы-кавалеристы выполнили этот приказ и, благодаря своей мобильности и твердому руководству, оказались в этом деле счастливее Уральских стрелков.

Одновременно с утра 25 декабря Молчанов послал два эскадрона во главе с поручиком Багиянцем решительно расчистить дорогу от нагромождения брошенных обозов, а ненужные сани сжечь. Исключения не должно было быть сделано ни для кого. Отправляя Багиянца, Молчанов как бы в шутку спросил его: «А если встретишь командующего армией, едущего в санях, что будешь делать?» – «Сожгу сани и предложу дальше ехать верхом. Скажу, что Диктатор тайги генерал Молчанов приказал так поступить!» – твердо ответил Багиянц.

Командующий армией им не встретился, но благодаря столь крутым мерам дорога была расчищена, и всю колонну удалось «протолкнуть» вперед. Поскольку большинство саней были сожжены, а едущие в них пересажены на выпряженных коней, все, и пехота, и обоз, поневоле превратились на время в «кавалерию». К вечеру 26 декабря дорогу преградил глубокий овраг, проехать через который можно было лишь по узкой дамбе. Здесь 3-й армии пришлось оставить бо́льшую часть своей артиллерии: измученные лошади не могли втащить пушки в гору. Лишь Ижевцы буквально на руках перенесли через овраг свои четыре орудия. 27 декабря, на шестой день пути, части наконец выбрались из тайги. Она в полном смысле этого слова стала могилой 3-й армии: брошенными оказались все обозы и почти вся артиллерия. При этом некоторые части погибли, многие другие не выдержали пути, отстали и попали в плен к красным. Многие беженцы просто замерзли. Боевой дух большинства частей был резко подорван. И среди очень немногих, сохранивших даже в таких условиях хоть какой-то порядок и боеспособность, выделялась Ижевская дивизия. Несомненно, это была заслуга ее несгибаемого начальника; впрочем, и подчиненные были ему под стать.

Выйдя из тайги, Ижевцы с ужасом узнали, что распропагандированные части 1-й армии генерала А. Н. Пепеляева восстали против своего командования и грозили теперь перекрыть путь на восток. Так что об остановке и отдыхе не было и речи, необходимо было как можно скорее прорваться мимо восставшего Красноярска. 2-я армия генерала Войцеховского, двигавшаяся вдоль железнодорожной магистрали, обогнала 3-ю на два-три перехода. А следом двигались уже красные, грозя отрезать 3-ю армию от железной дороги.

Выйдя из тайги, все части немедленно раздобыли себе некоторое количество саней и опять обратились в «конно-санные обозы». При каждой удобной возможности они меняли выбившихся из сил лошадей на свежих крестьянских. Местные крестьяне вряд ли были довольны таким обменом, но изнуренных лошадей можно было еще вы́ходить, так что это было лучше, чем ничего. Войска двигались день и ночь, почти без привалов, но все же опоздали. Вечером 4 января 1920 года они узнали, что дорога перерезана красными и дальше пути нет: у противника была отличная позиция и много пулеметов. Попытка пробиться силой закончилась неудачей.

Многие части были отрезаны, затерты среди обозов, так что при появлении красных им не оставалось уже ничего другого, как только сложить оружие. Подобным образом погибали не только «слабые духом», но и относительно крепкие части с хорошим добровольческим кадром. Лишь немногим, в их числе Ижевцам во главе с Молчановым, удалось пройти по тайге в обход занятых красными станций. Но и Ижевцы понесли потери: удалось спастись большей части 1-го полка, гораздо меньшему количеству чинов 2-го полка и буквально единицам из состава малочисленных 3-го и 4-го полков; артиллерийский дивизион, а также большая часть обоза, были отрезаны и погибли. Особенно обидна была потеря оставшейся артиллерии.

Теперь армия сократилась наполовину. Из наиболее крупных частей в ней можно было бы назвать Уральскую группу генерала Круглевского (400 человек) и Ижевскую дивизию (до 700 человек). Остальные части были в еще худшем состоянии, а впереди их ожидал Красноярск. Командующим 3-й армией на тот момент был уже генерал С. Н. Барышников. Как начальник Штаба генерала Каппеля, он принял временно командование армией после назначения Каппеля Главнокомандующим армиями Восточного фронта. Барышников не был предназначен для должности командующего, он был, скорее, штабным работником, хорошим начальником штаба при сильном, волевом командире.

2-я армия сосредоточилась перед Красноярском еще 4 января. Попытка взять город штурмом, предпринятая на следующий день, окончилась неудачей. А с севера приближались красные, поэтому было решено на следующий день не повторять штурма и обойти город с севера. Это обходное движение, совершенное с утра 6 января, обернулось для армии катастрофой: белые колонны столкнулись с подходящими по тракту частями регулярной Красной Армии. Потери были огромные, и они еще более усугубились от того, что многие части частично или целиком пошли в Красноярск сдаваться.

Лишь под вечер с запада начали прибывать первые части 3-й армии. Они подтягивались до глубокой ночи, а между тем в деревне Минино заседал военный совет под председательством генерала Барышникова. Обстановка прояснялась с каждым часом во всей своей жуткой безнадежности. Путь, по которому прорвалась 2-я армия, был теперь прочно перекрыт регулярными красными войсками. 3-я армия была значительно меньше 2-й, только что сильно пострадала, а вид сдающихся действовал на новоприбывших деморализующе, многие из них также начинали колебаться. Казалось, что спасения больше нет.

Так думал генерал Барышников и многие старшие начальники армии. Но в это время на станцию вошла Ижевская дивизия. Молчанов, опередив своих бойцов, вошел в избу, где заседал военный совет, и полчаса посидел на нем. Вскоре ему стало ясно, что присутствующим не хватает твердой объединяющей воли. Он поднялся и объявил, что возглавит прорыв со своей дивизией, после чего тут же вышел из избы, не теряя времени, двинулся навстречу колонне, втягивающейся на улицы деревни, и приказал немедленно идти дальше. По дороге из куч брошенного оружия Ижевцы пополняли запас патронов. Вскоре голова колонны достигла дома, в котором все еще продолжался военный совет. Не заходя внутрь, Викторин Михайлович постучал плетью в окошко и громко произнес: «Ижевцы подошли. Айда, поехали!» – и, не вступая более ни в какие разговоры, решительно двинулся вперед.

Его пример подействовал как нельзя лучше: все, кто не желал оставаться у красных, кто готов был продолжить поход и борьбу, немедленно начали пристраиваться к Ижевцам. Генералы, прекратив свои споры, бросились к частям, наводя порядок в походных колоннах. Толчок был дан, и 3-я армия двинулась на прорыв.

Была глухая ночь, мороз все крепчал. В голове колонны шел 1-й Ижевский полк, за ним Ижевский конный. Следуя по тому же пути, по которому днем прошла 2-я армия, колонна была встречена редкими выстрелами. Молчанов немедленно отреагировал на эту атаку: он приказал 1-му Ижевскому пехотному полку рассыпаться в цепь и прикрыть проход колонны, а затем исполнять роль арьергарда. Его место в авангарде немедленно занял конный полк, и вся колонна, не теряя времени, двинулась дальше. Утром она соединилась с остатками 2-й армии. Таким образом, прорыв, который дался 2-й армии чрезвычайно трудно, прошел для 3-й легко и относительно безболезненно. Можно твердо сказать, что главная заслуга в этом принадлежала Викторину Михайловичу Молчанову. Именно он в самый критический момент твердой рукой двинул всю массу на прорыв, благодаря ему и Ижевцам первые столкновения не вызвали панику в общей колонне. Конечно, огромную роль здесь сыграла и удача: красные также устали за день и сами не были уверены в своих силах, а в результате не смогли оказать должного сопротивления.

Далее войска следовали уже одной колонной. Теперь им предстоял печально известный переход по едва установившемуся льду порожистой реки Кан. Как известно, он стал тяжелейшим испытанием для авангардных частей – Уфимской и Камской стрелковых дивизий – и роковым для генерала Каппеля. Из-за того, что колонна продвигалась очень медленно, пробивая дорогу по руслу реки, войскам 3-й армии, в том числе и Ижевцам, пришлось устроить 9 января дневку в селе Подпорожном, из которого уже выступила 2-я армия. Отдохнуть практически не удалось, поскольку мороз все время усиливался, зато за это время пороги и ключи, так мешавшие продвижению первого эшелона, окончательно замерзли. Так что Ижевцы, спустившиеся на лед Кана лишь ранним утром 10 января, проделали 80 верст до села Усть-Барга всего лишь за 19 часов, тогда как авангард потратил на тот же путь вдвое больше времени.

Отступавших все время тревожили партизаны; видя, что открытой силой взять белых не удается, они перешли к иной тактике: в колонны под видом беженцев стали засылать агитаторов, убеждавших солдат сдаваться, уверяя, что им ничего не будет, и что «народная власть простит им все прегрешения». Что случалось с нестойкими, поддавшимися уговорам, Ижевцы смогли увидеть собственными глазами, когда недалеко от Канска на льду реки внезапно обнаружили следы массовой бойни – до двухсот трупов. Как выяснилось, партизанам удалось сагитировать шедший полупереходом ранее Егерский батальон, но как только Егеря сложили оружие, все они были немедленно перебиты. Впрочем, такой метод действовал лишь на относительно нестойкие части – Ижевцы и Воткинцы, на своей шкуре успевшие узнать «доброту» Советской власти, расправлялись с подобными агитаторами весьма круто и без лишних разговоров.

Между тем после обхода Канска в рядах отступающей армии начал постепенно налаживаться порядок. 17 января было отдано распоряжение срочно зарегистрировать все имеющиеся части, при этом мелкие подлежали расформированию и сведению в более крупные. Это подняло боеспособность и улучшило управление.

23 января Ижевцы, по-прежнему двигаясь в хвосте армии, вступили в Нижнеудинск, где в этот же день смертельно больной Каппель передал командование войсками генералу Войцеховскому. Одновременно командование 3-й армией было передано генералу К. В. Сахарову. Уже после совещания, на котором состоялись эти назначения, Каппель сказал своему старому соратнику В. О. Вырыпаеву: «А я больше всех доверял бы генералу Молчанову: в его глазах еще светится искра Божия!»

Три дня спустя генерал Каппель скончался. Его армия безостановочно двигалась далее на Иркутск. Попытка захватившего власть в городе «Политцентра» остановить белых провалилась: 30 января в упорном бою красный заслон был наголову разгромлен совместными действиями Иркутской и Воткинской дивизий. Разъяренные известием о том, что адмирал Колчак выдан чехами Политцентру, белые бойцы рвались к Иркутску в надежде спасти своего Верховного Правителя.

Вечером 7 февраля была занята станция Иннокентьевская. На другом берегу Ангары виден был Иркутск. И тут на армию навалились вести одна ужаснее другой: первая – чехи, занимавшие станцию, предъявили ультиматум, что в случае начала военных действий немедленно вмешаются и обрушатся всеми силами на виновного. Поскольку красные в Иркутске были в панике и думали лишь о своем спасении, ультиматум этот явно был направлен против «каппелевцев». Весть вторая – красными палачами убит адмирал Колчак.

В этой обстановке Командующий армией генерал Войцеховский собрал военный совет. Вопрос был лишь один: стоит ли, в свете осложнившейся обстановки, штурмовать Иркутск. Генералы подсчитали наличные силы. Всего в «каппелевской» колонне насчитывалось примерно 30 000 человек, однако из них для штурма можно было набрать не более 5 000 бойцов (3 000 из числа 2-й армии и 2 000 из 3-й): число боеспособных уменьшала свирепствовавшая эпидемия тифа. В дивизиях было по 200–300 бойцов, все остальное – огромные санные обозы. Патронов в обрез. При каждой дивизии по нескольку пулеметов на санях. Артиллерия сохранилась только в Иркутской и Воткинской дивизиях: два орудия везут собранными и еще восемь в разобранном виде на санях. К орудиям по десятку снарядов.

Выступить с такими силами сразу против красных и чехов – безумие. И все же многие командиры уверены: победу можно одержать! Но возникает следующий вопрос – что делать дальше? С наличными силами невозможно даже просто охранять караулами столь большой город, как Иркутск. Таким образом, единственным разумным выходом остается – обойти город и уходить по льду через Байкал. На том его берегу Атаман Семенов с крепкими частями, там можно будет закрепиться, отдохнуть, восстановить силы. В конце концов, это решение было принято практически единогласно. Чехи обещали не препятствовать армии, если она обойдет город. Выступление было назначено на 11 часов вечера 8 февраля. Теперь в голове колонны шли части 3-й армии.

Переходить через Байкал решено было в самом узком месте – на Мысовск. 10 февраля армия сосредоточилась в большом селе Лиственничном, и здесь вновь Викторину Михайловичу довелось оказать всей армии неоценимую услугу. Напомним: в 1910 году молодым саперным поручиком Молчанов специально исследовал вопрос о возможности перехода Байкала по льду. Теперь его знания оказались как нельзя кстати. Фактически на него и была возложена вся подготовка к предстоящему переходу.

При перемене температуры лед посередине озера часто внезапно трескается с грохотом, напоминающим пушечную пальбу, и края трещины после этого довольно быстро расходятся, достигая ширины в 2-3 аршина. В длину же такая трещина простирается на многие версты, так что объехать ее невозможно. Через некоторое время лед начинает сходиться, края трещины смыкаются и даже заползают друг на друга, образуя торосы. Следовало без паники относиться к внезапному грохоту, а кроме того, заранее запастись досками для настилов над трещинами, лопатами и топорами, чтобы прорубать дорогу в торосах. Поскольку Ижевцы под руководством Молчанова подготовились лучше других, то они и должны были составить авангард.

На рассвете 11 февраля Ижевцы спустились на лед Байкала. Хотя на пути встретились и трещины, и торосы, но благодаря принятым мерам предосторожности переход прошел в целом благополучно, и к вечеру выбрались на берег, встреченные в Мысовске японским патрулем. Следующие части армии тянулись через Байкал еще трое суток, и лишь к вечеру 14 февраля поход был закончен. Вскоре стало известно, что Атаман Семенов прислал поезда, чтобы забрать всех раненых и больных, но здоровым придется идти до Читы походным порядком. Для рядовых «каппелевцев», считавших Забайкалье своею «Землей Обетованной», неприятным сюрпризом оказалось наличие здесь огромного количества красных партизанских отрядов. В одном из боев с ними Молчанову пришлось лично возглавить атаку своих ординарцев, во время которой он был ранен в обе руки навылет.

В Читу Каппелевская армия пришла 9 марта. Количество вышедших в разных источниках приводится разное: от 15 до 30 тысяч человек; достоверно известно, что через госпитали Верхнеудинска и Читы за февраль – март прошло до 11 000 тифознобольных.

* * *

Сразу же по выходе в Забайкалье командование узнало, что вся полнота военной и гражданской власти на территории Российской Восточной Окраины была передана Колчаком Атаману Семенову. Несмотря на настороженное отношение к Семенову большинства старших начальников, Войцеховский и другие генералы подчинились этому приказу. Но при этом они, естественно, желали сохранить руководство приведенными ими войсками, а также добиться определенной внутренней автономии в управлении ими, если угодно – упрочить сложившийся в походе весьма своеобразный внутренний уклад.

Атаман Семенов не мог не пойти им в этом навстречу. Собственно, две «высокие договаривающиеся стороны» были обречены на компромисс, поскольку не могли прожить друг без друга. С крушением Белого фронта власть Семенова в Забайкальи также резко пошатнулась, имеющихся у него войск было недостаточно, красные, заняв Иркутск, активно проникали в Забайкалье, усиливая местные партизанские отряды и засылая под видом таковых значительные регулярные части. По железным дорогам завершалась эвакуация Чешско-Словацкого корпуса, настроенного по отношению к Семенову враждебно. Японцы поддерживали Атамана Семенова и железной рукой обеспечивали порядок на железной дороге, однако они отнюдь не собирались подменять собою Белые войска. К тому же выявился резкий поворот в настроениях союзников. Большинство из них взяло курс на немедленную эвакуацию всех своих войск из России, а чехи и американцы к тому же открыто поддерживали местных партизан. Уходя, эти «союзники» оказывали сильное дипломатическое давление на Японию с целью заставить ее также вывести свои войска. Так что лишние 20 000 солдат были Семенову совершенно необходимы.

Точно так же не могли себе позволить вступить в новый конфликт и «каппелевцы». Они едва вырвались из объятий смерти (в самом прямом и буквальном смысле слова), не имели ни обмундирования, ни артиллерии, ни патронов; к тому же половина их состава лежала пока в тифу в лазаретах. Чтобы восстановить свою боеспособность, они должны были как следует отдохнуть и привести себя в порядок, а это они могли сделать только под прикрытием войск Семенова.

Поэтому соглашение было быстро достигнуто, и оно носило компромиссный характер. Семенов стал Главнокомандующим войсками Российской Восточной Окраины, однако при этом он передавал функции непосредственного управления войсками своему заместителю, именовавшемуся Командующим войсками; этот пост, разумеется, занял генерал Войцеховский. 22 февраля 1920 года все местные, «семеновские», войска были сведены в 1-й отдельный корпус, тогда как «каппелевские» войска бывших 2-й и 3-й армий Восточного фронта сводились соответственно во 2-й и 3-й отдельные корпуса. Все вышедшие из-за Байкала дивизии, более или менее сохранившие свой состав, были сведены в стрелковые полки, выделив при этом в конные дивизионы имевшиеся у них или созданные во время похода кавалерийские части. Более мелкие отряды были расформированы и пошли на пополнение крупных. Молчанов при этом получил под свое командование Сводную дивизию, в которую и влились остатки Ижевцев – около 900 человек. Командиром Ижевского полка стал полковник Ефимов.

Казалось бы, все основные вопросы были решены. Но, увы, между пришлыми «каппелевцами» и местными «семеновцами» вскоре понемногу стала разгораться вражда. Причем в первую очередь недоразумения начали возникать между младшими офицерами и рядовыми бойцами.

Очень уж разными они были. «Каппелевские» офицеры «выделялись» на улицах Читы рваными шинелями, замызганными полушубками и прожженными валенками и не раз ловили презрительные взгляды подтянутых и по форме одетых местных офицеров. Дружеское и даже панибратское отношение с рядовым составом, которое установилось в частях во время Ледяного похода, откровенно коробило «семеновцев», почитавших это верхом распущенности. У «семеновцев» же как раз вполне сохранилась отчетливая внешняя дисциплина, вызывавшая у прошедших лед и пламень «каппелевских» солдат лишь насмешки.

Гораздо серьезнее были трения в среде старшего командного состава, приведшие вскоре к значительным перестановкам. После того как в конце марта ушел из армии генерал К. В. Сахаров, 3-й стрелковый корпус вместо него возглавил Молчанов.

Междоусобная борьба не утихала, приняв вид бесконечных штабных интриг. Масло в огонь здесь подлили и красные, отказавшись на время от борьбы в открытую и применив вместо этого иезуитскую тактику. 2 марта их партизанские отряды заняли Верхнеудинск, где три дня спустя было объявлено о создании «демократической» Дальне-Восточной Республики (ДВР). Это был знаменитый ленинский «буфер», которым большевицкий вождь решил отгородиться от сохранившейся зоны японского присутствия. В этом буферном государстве были временно восстановлены «демократические свободы», но, разумеется, все командные посты остались за большевиками, и в первую очередь – руководство вооруженными силами и репрессивным аппаратом. Вооруженные силы – Народно-Революционная Армия (НРА) – формировались в основном из бывших партизан и перешедших на их сторону солдат колчаковской армии, а в случае серьезной опасности в НРА немедленно вливались целые бригады из Иркутска, безо всякой оглядки на «независимость» этого нового государства.

Основной целью большевиков при этом было – выдавить из Забайкалья японцев, не допустив при этом полномасштабной войны. Правительство ДВР вело с ними переговоры, беспрестанные нападения на японские и белые гарнизоны списывая на действия «никому не подчиняющихся партизан». Кроме того, смягчая режим за Байкалом, большевики умеряли и недовольство местного населения: ведь в соседней Иркутской губернии восстановление Советской власти в полном объеме вызвало весною настоящий взрыв крестьянских восстаний, вполне сравнимый по своему накалу с партизанским движением против режима Колчака. Наконец, перед представителями ДВР ставилась задача в ходе переговоров по возможности разложить Белые части постоянными обещаниями самой широкой амнистии.

В рамках последней задачи большевицкие эмиссары охотно шли на переговоры с высшими чинами Белой армии и с самим Семеновым, подолгу обсуждая с ними самые разнообразные политические комбинации. В свою очередь, Семенов, да и «каппелевские» генералы, также шли на это, во-первых, стремясь протянуть время, но также и в надежде (как показало будущее – тщетной) постепенно перетащить «красный буфер» на свою сторону. В конечном итоге верх в этой игре одержали красные, которым удалось постепенно углубить трещину, существовавшую между обоими лагерями. Так, Войцеховскому и другим «каппелевским» генералам они предлагали полное объединение при единственном условии – устранении Семенова. Далее информация об этом «различными путями» доводилась до Атамана, после чего, естественно, следовали обвинения в нелояльности. Некоторые авторы утверждают даже о существовании «антисеменовского» заговора, возглавляемого Войцеховским, Молчановым и другими, хотя эти утверждения и остаются более чем спорными. 27 апреля Войцеховский ушел со своего поста, а затем и уехал совсем с Дальнего Востока, не желая становиться причиной раскола в армии. Его место занял генерал Н. А. Лохвицкий; одновременно приказом Главнокомандующего была образована Дальне-Восточная Армия, в состав которой вошли все три корпуса. Лохвицкий и стал командующим этой Армией.

К сожалению, много поводов для недоразумений давал и Атаман Семенов: он был «слишком политиком», увлекался разработкой изощренных комбинаций, в которые предпочитал не посвящать своих подчиненных. Все это не могло не вызывать подозрений. Лохвицкий пришел на свой пост с твердым намерением уладить все недоразумения с Атаманом, но был быстро втянут в интриги и кончил тем, что 22 августа был снят Семеновым со своего поста со странной формулировкой «за невозвращение из отпуска». Не желая подчиняться такому распоряжению, Лохвицкий, в свою очередь, объявил 1 октября о выходе Дальне-Восточной Армии из подчинения Семенову и о подчинении ее непосредственно генералу П. Н. Врангелю. Однако это заявление осталось без последствий, а командующим Армией вместо Лохвицкого стал генерал Г. А. Вержбицкий.

Красные, разумеется, не ограничивались одними лишь дипломатическими диверсиями, время от времени прерывая их внезапными атаками своих войск. Дважды, 10–13 апреля и 25 апреля – 5 мая, их части атаковали Читу, но оба раза были отброшены. Каппелевским частям, едва успевшим оправиться, пришлось срочно идти в бой. Был момент, когда после упорного боя красным удалось подойти к Чите вплотную. Тогда на помощь белым пришли японцы, открыв внезапно шквальный огонь из орудий и пулеметов. Атакующие цепи красных были сметены, и кавалерия каппелевцев преследовала их, изрубив до 200 человек и захватив 150 пленных и 4 пулемета. После этого красным не оставалось ничего другого, как только объявить, что это было вовсе не генеральное наступление главных сил НРА, а «набег недисциплинированных партизан».

В свою очередь и белые, отразив эти атаки, сами перешли в наступление в Сретенско-Нерчинском районе и заметно потеснили там красные части. За один из этих боев Семенов произвел Молчанова в генерал-лейтенанты. Сам Викторин Михайлович впоследствии, уже в эмиграции, написал об этом своем производстве следующее:

«В 1920 году в Забайкальи за поход против партизан… по представлению Командующего армией генерала Лохвицкого я был произведен в Генерал-лейтенанты. После отступления из Забайкалья Атаман Семенов уехал в г[ород] Дальний, потеряв, таким образом, связь с армией и свое положение Верховного Правителя. Вот тогда Командованием было решено снять с себя чины, полученные в Забайкальи. Я это сделал и снова стал Генерал-майором. Позднее, в Сан-Франциско, Обществом Ветеранов Великой Войны, членом которого я состоял, было получено из канцелярии Великого Князя Николая Николаевича разъяснение, что производства Атамана Семенова, который в Забайкальи был Верховным Правителем, должны признаваться. Таким образом, я был восстановлен в чине Генерал-лейтенанта».

В мае в Дальне-Восточной Армии было до 20 000 штыков и сабель боевого состава, в то время как по ведомостям насчитывалось до 45 000 человек. В целом положение было стабильным, пока в Забайкальи оставались японцы, на которых белые при случае могли опереться. Но 17 июля на станции Гонгота между японским командованием и властями ДВР было подписано соглашение, по которому японцы обязались 25 июля начать эвакуацию своих войск из Забайкалья. При этом была установлена линия, за которую НРА не должна была переходить, и было выговорено право неприкосновенности Читы вплоть до формального объединения всех областей ДВР (Западного Прибайкалья, Амурской области и Приморья) «в результате народного волеизъявления».

По японским планам, эвакуация их войск должна была закончиться в середине августа. Было ясно: после этого удержать всю огромную область белым не удастся. Поэтому было решено ограничиться обороной относительно небольшой территории за рекой Онон, вплоть до границы с Китаем, базируясь на станцию Маньчжурия, а в Чите, пока позволяет обстановка, держать небольшой арьергард. Атаман Семенов одобрил этот план, и в соответствии с ним началась постепенная эвакуация Читы.

Однако шло время, красные пока затаились, Атаман увлекся политическими маневрами и начал понемногу отступать от первоначальных планов, а генерал Вержбицкий лишь потворствовал ему в этом. В Чите Семеновым было созвано краевое Народное Собрание; Атаман и Вержбицкий прибыли на его открытие; шли переговоры об объединении его с Народным Собранием ДВР. Атаману уже казалось, что в руках у него важные политические козыри, с помощью которых он сведет на нет все дипломатические демарши властей ДВР. И для того, чтобы показать прочность своего положения, он распорядился значительно усилить войсками Читинскую группу, а также приостановить отправку имущества в тыл; Вержбицкий же возвратил в город свой Штаб.

В результате Белое командование прозевало сосредоточение противника и оказалось захваченным врасплох. Ситуация усугубилась еще и тем, что перед самым началом красной операции в Чите открылся казачий съезд, на который прибыл Атаман Семенов. В ночь на 19 октября красные нанесли внезапный удар со стороны Нерчинска в направлении узловой станции Карымская, чтобы отрезать Читу и находящиеся в ней войска от остальной части Армии.

Несмотря на сопротивление разрозненных белых частей, войска Нерчинской группы НРА молниеносно овладели Карымской и отрезали Читинскую группу от остальных частей Армии. Вместе с ними в окружение попали Атаман Семенов и Командующий Армией генерал Вержбицкий со Штабом. Общее руководство операцией было утеряно, командующие корпусами должны были действовать на свой страх и риск. Более того, одновременно красные нанесли ряд отвлекающих ударов вдоль всей линии железной дороги, на время нарушив связь между штабами 2-го корпуса на станции Оловянная и 3-го корпуса на станции Борзя.

В довершение всего Семенов в этот момент получил от своей контрразведки донесение, будто Вержбицкий предал его и через посредников ведет переговоры о капитуляции, важнейшим пунктом которой является выдача его, Семенова, большевикам. Не усомнившись в справедливости навета, Григорий Михайлович бросил войска и вылетел на аэроплане в Даурию, в расположение «единственного верного ему» 1-го корпуса. Вержбицкий с войсками, оставив 22 октября Читу, двинулся походным порядком на юг, надеясь соединиться со своими.

Рядовые бойцы 2-го и 3-го корпусов, дравшиеся в этот момент у станций Оловянная и Борзя, восприняли семеновский перелет однозначно – как постыдное бегство. Прибыв в Даурию, Атаман немедленно издал приказ о том, что принимает командование на себя. Свой 1-й корпус он удерживал в резерве, так что основная тяжесть боев падала на «каппелевские» части. Хуже всего приходилось выдвинутому вперед 2-му корпусу, тем более что красные в тылу у него настойчиво атаковали станцию Борзя. Но Молчанов, руководивший ее обороной, отразил все атаки и сам выдвинулся вперед, прикрывая отход 2-го корпуса. Тем временем к 30 октября Читинская группа вышла к берегам Онона, но ей потребовалось еще несколько дней на переправу через реку. К тому же 1 ноября ударили морозы, и Армия понесла дополнительные потери обмороженными.

6 ноября генерал Вержбицкий прибыл на станцию Борзя и немедленно отдал приказ о своем вступлении в командование Армией. Войскам было приказано во что бы то ни стало удерживать станцию Борзя, поскольку здесь располагалось последнее на русской территории паровозное депо. Исполнение этой задачи взял на себя Молчанов. Одновременно остальные войска постепенно оттягивались к станции Маньчжурия. 9–13 ноября вокруг Борзи шли упорные бои, после чего решено было станцию оставить. 14–20 ноября части 3-го корпуса медленно, с упорными боями отходили к Даурии. Одновременно с этим другие войска у них в тылу отражали беспрестанные попытки красных перерезать железную дорогу. В течение недели это вполне удавалось, но затем 19 ноября красная кавалерия совершила дерзкий налет на станцию Мациевскую (южнее Даурии). Хотя войск для ее обороны было более чем достаточно, порядка на станции не наблюдалось; поднялась паника, и части 2-го корпуса отхлынули на китайскую территорию. Отрезанный в Даурии, Молчанов собрал части своего корпуса в кулак, 21 ноября выбил красных из Мациевской и прорвался к границе. Его части шли в полном порядке, и сдавать оружие китайцам на границе он наотрез отказался. Так, с оружием в руках, войска Молчанова последними вошли на китайскую территорию.

* * *

Вставал вопрос – что делать дальше? Никаких путей отступления для Армии подготовлено не было. Правда, летом генерал Дитерихс ездил во Владивосток и вел с Приморской Управой переговоры о возможности переброски Армии в Приморье. Но они кончились полным провалом: «розовое» Приморское правительство отказалось пустить Белые войска на свою территорию. И все же, несмотря на полное отсутствие договоренностей, переезжать было решено все-таки в Приморье. Китайские власти потребовали сдачи оружия, пообещав, что вернут его при пересечении границы с Приморьем, на станции Пограничной. Оружие было сдано, хотя в некоторых частях по собственной инициативе припрятывали часть винтовок. Атаман Семенов выделил на переезд деньги из имеющегося у него золотого запаса. Но буквально день или два спустя произошел его полный разрыв с «каппелевским» командованием. Вот что говорит об этом генерал П. П. Петров:

«В этой хаотической обстановке в конце концов началась переброска войск в Приморье… Каппелевцы, во главе с командующим армией и командирами 2-го и 3-го корпусов, решили в дальнейшем отмежеваться от атамана из-за его политики в Забайкальи, из-за нарушения плана эвакуации, вообще из-за его непостоянства. В самом кругу каппелевского командования обострились взаимоотношения из-за последних событий и бесцельных боев.

21-го ноября атаман Семенов в вагоне полковника Изоме (начальник японской миссии. – А. П.) выехал со ст[анции] Маньчжурия в Гродеково, оставив письма… что едет позаботиться о приеме армии. И 25-го ноября отдал приказ о расформировании армии и подчинении остатков ген[ералу] Савельеву! Этот приказ был воспринят как ничем не оправданное издевательство над каппелевцами».

Возможно, Атаман, подписывая приказ о полной реорганизации частей и расформировании всех «каппелевских» штабов, преследовал какие-то далеко идущие планы. Но Командующий Армией и командиры корпусов, восприняв этот приказ как объявление войны, решили не подчиняться ему. Вот тогда-то Молчанов и другие генералы, получившие чины от Семенова, решили «снять с себя эти производства».

В декабре все эшелоны Дальне-Восточной Армии сосредоточились на станции Пограничная, где полмесяца простояли в бесплодном ожидании. Приморье их к себе не пускало, китайцы оружия так и не вернули, деньги подходили к концу. Многие решили устраиваться частным образом в Китае. В конце концов решено было не дожидаться официального согласия, а идти в Приморье походным порядком. Так части сначала продвинулись в Гродеково и Никольск-Уссурийский, а оттуда в Раздольное, где заняли пустующие казармы. Штаб Армии в середине января перешел в Никольск-Уссурийский.

В Приморьи Дальне-Восточная Армия сразу разделилась на две независимые группы: в Гродеково обосновались части, придерживающиеся «семеновской» ориентации (командование над ними принял генерал Н. Савельев), а «каппелевцы» обосновались в Никольске (2-й корпус) и Раздольном (3-й корпус). Официально было объявлено, что они превращаются в «трудовую армию» и участия в Гражданской войне более принимать не будут. По свидетельству очевидца, в феврале 1921 года к генералу Молчанову в Раздольное приезжал Командующий войсками НРА в Приморьи Лепехин и предлагал Викторину Михайловичу занять его пост. Молчанов на это ответил: «Мы теперь трудовая армия и весной займемся посадкой картофеля, капусты и покосами».

Разумеется, все это было только ширмой: ни Молчанов, ни Вержбицкий, ни их подчиненные не желали складывать оружие – они слишком хорошо понимали, что мирное сосуществование с большевиками невозможно. Но вот самого оружия как раз и не было. Оставалось ждать улучшения обстановки. При этом «каппелевская» армия сохраняла свою военную организацию, во главе ее по-прежнему оставался генерал Вержбицкий, а Молчанов был помощником Командующего и активно поддерживал его во всех начинаниях.

В свою очередь Приморская власть охотно расправилась бы с ненавистными белыми силой, но этому препятствовали остававшиеся в крае японские войска. По соглашению с японцами вся полоса вдоль линии железной дороги была демилитаризована и Приморским властям разрешалось держать там лишь очень небольшие части Народной Милиции. То же касалось и крупных городов – Владивостока и Никольска-Уссурийского. Таким образом, белые войска жили пока под охраной японских штыков. Граница зоны японской оккупации заканчивалась южнее станции Уссури, Хабаровск был ими эвакуирован в конце 1920 года.

Атаман Семенов между тем не оставлял попыток расколоть каппелевскую армию. Ему удалось заполучить в число своих сторонников командира Егерского полка полковника П. Е. Глудкина. Тот получил от Атамана приказ возглавить все части 3-го корпуса, «оставшиеся верными своему долгу». Глудкину удалось склонить на свою сторону Егерский и Уральский полки, которые вышли из подчинения Молчанова и образовали 1-ю Отдельную стрелковую бригаду. Тогда же из рядов 2-го корпуса вышли 1-й Добровольческий полк, Красноуфимский конный дивизион и Добровольческая батарея, которые также примкнули к гродековцам, образовав 2-ю Отдельную стрелковую бригаду генерала Осипова. Таким образом, теперь большую часть «семеновцев» составляли уже бывшие «каппелевцы». Семенов снабжал всю эту группу из оставшихся у него средств, в то время как подчиненным Вержбицкого и Молчанова приходилось довольствоваться остатками имущества, вывезенного из Забайкалья.

К весне эти средства вышли все. Единственным выходом был бы переворот во Владивостоке и установление там «своей» власти. В этом командование Армии получило активную поддержку японцев, ожидалась помощь и от проходившего в марте во Владивостоке Съезда несоциалистических организаций Приморья и полосы отчуждения КВЖД во главе с крупными предпринимателями братьями С. Д. и Н. Д. Меркуловыми. Переворот состоялся 26 мая 1921 года, причем непосредственными исполнителями являлись как «каппелевцы», так и «глудкинцы». Власть просоветской Земской Управы была свергнута, и вместо нее образовано Временное Приамурское Правительство братьев Меркуловых.

Этот удачный ход, казалось бы, примирил на время каппелевцев и семеновцев, все они готовились теперь вкусить плоды своей победы и решить хотя бы самые насущные задачи. Но в этот момент, 30 мая, на японском пароходе«Киодо-Мару» во Владивосток из Порт-Артура прибыл Атаман, который потребовал передать всю власть в области ему. При этом Григорий Михайлович намеревался объединить под своим командованием все войска и организовать с ними немедленное наступление. Однако его претензии привели лишь к острейшему конфликту. Правительство Меркуловых отказалось передавать ему власть, Молчанов, Вержбицкий и Смолин отказались подчиняться. Семенову пришлось тайно покинуть корабль и добраться до верной ему Гродековской группы, но это лишь вызвало несколько кровопролитных стычек. Противостояние продолжалось несколько месяцев, каппелевцы готовы были идти на соглашение при единственном условии: немедленном отъезде Семенова из Приморья. В конце концов Атаману пришлось согласиться на это, но последствия конфликта еще долго давали о себе знать, и лишь поздней осенью командование Гродековской группы согласилось подчиниться каппелевскому командованию.

Каппелевцы стали главной опорой нового правительства, но положение их изменилось к лучшему не намного. Официально они числились не армией, а «резервом Милиции»; в ходе переворота японцы выдали им некоторое количество винтовок, но больше оружия пока не давали. С другой стороны, Вержбицкий занял пост военного министра в правительстве Меркулова, а Молчанов 1 июня был назначен начальником гарнизона Раздольного и вступил в исполнение обязанностей начальника гарнизона Владивостока (последнее назначение было 13 июня утверждено Временным Приамурским Правительством). Его 3-й корпус к этому времени состоял из Поволжской стрелковой бригады генерала Н. П. Сахарова (Волжский имени генерала Каппеля, 4-й Уфимский имени генерала Корнилова и 8-й Камский имени адмирала Колчака стрелковые полки, 1-й Кавалерийский полк и Сводно-артиллерийский дивизион) и Ижевско-Воткинской стрелковой бригады полковника А. Г. Ефимова (Ижевский и Воткинский стрелковые полки, Воткинский конный дивизион). Из состава Гродековской группы в корпус должны были быть переданы 2-я Стрелковая бригада генерала Осипова (1-й Добровольческий полк, Красноуфимский конный дивизион и Отдельная Добровольческая батарея) и Сибирский казачий полк с батареей.

Отметим, что в ходе последних реорганизаций, уже в Приморьи, были вновь соединены в одну бригаду старые товарищи по оружию, Ижевцы и Воткинцы. Мало кто остался в живых из первых повстанцев, но они гордились своей славной историей, что нашло отражение даже в их форме. «Символом неразрывной связи со своими заводами – железом и сталью [–] у Ижевцев и Воткинцев считался синий цвет – цвет их погон, выпушек, петлиц. Буквы “Иж” были на погонах Ижевцев, буквы “Втк” – у Воткинцев. Галунных погон офицеры и подпрапорщики Ижевско-Воткинских частей никогда не носили: на тех же синих погонах были белые просветы, зигзаги, канты».

Точно такую же Ижевскую форму носил и их бывший начальник, а ныне командующий 3-м корпусом генерал Молчанов. Сослуживцы так описывали его внешний вид: «Высокий, страшно худой, с большими усами и горящими глазами над впалыми щеками, желтым цветом лица, в серой солдатской шинели с синими петлицами, кантами и погонами с белым матерчатым, а не серебряным, генеральским зигзагом и буквами “Иж” на них, он резко выделялся среди окружавших его чинов». Другие прибавляли, что болезненная худоба Викторина Михайловича и странная желтизна его кожи были следствием старого отравления газами еще в 1915 году.

В момент создания Временного Приамурского Правительства возглавивший его С. Д. Меркулов торжественно объявил, что новое государственное образование «не будет возобновлять гражданскую войну». Но 12 ноября 1921 года в Вашингтоне открылась международная конференция, призванная урегулировать противоречия «великих держав» в бассейне Тихого океана. В Японии справедливо полагали, что американцы используют ее для ущемления японских интересов. В частности, США полностью поддерживали Советскую Республику и ДВР в их требованиях немедленно вывести японские войска из Приморья. В интересах Японии было, чтобы белые в этот момент «громко заявили о себе», так что Меркулову и «каппелевцам» было «великодушно разрешено» организовать небольшой поход на север. Он и стал в конце концов знаменитым зимним Хабаровским походом.

* * *

Генерал Вержбицкий должен был поддерживать порядок в тылу, командовать же действующими войсками предстояло Молчанову. В целях конспирации командование переименовало действующий отряд вооруженных сил Временного Приамурского Правительства в «Белоповстанческую Армию». Предполагалось распространить слухи о том, что это восстало само местное население, недовольное режимом ДВР, и что возникшие «белоповстанцы» затем попросили помощи у Владивостока. Все это было не более чем сказка: местные жители в районе Хабаровска встретили белых тепло и даже сочувственно, однако в прочность их успехов не верили, а потому присоединяться не спешили. В результате весь поход так и пришлось проделать все тем же старым каппелевским и семеновским частям. И все же имя «Белоповстанцев» у них прижилось: они и были белыми повстанцами еще с 1918 года, добровольцами, знающими, за что они сражаются.

Начиная поход, Молчанов не мог не сознавать сложности поставленной перед ним задачи. Глубокий прорыв на север, зимой, со столь ограниченными силами, представляется сейчас откровенной авантюрой. Думаю, главным в его решении была надежда вырваться из-под опеки японцев, утвердиться на собственной территории, создать базу для дальнейшего наступления. Теплилась надежда, что местное население, хлебнув Советской власти, встретит белых как освободителей. Наконец, по словам историка этого похода поручика Б. Б. Филимонова, «успехом наступления белые власти, видимо, также надеялись привлечь в ряды войск массу бывших чинов армий адмирала Колчака, осевших после Сибирского похода и оставления Забайкалья в полосе отчуждения КВЖД».

С собою Молчанов первоначально взял в поход Поволжскую, Ижевско-Воткинскую и 1-ю Стрелковую бригады, а также Сибирский казачий полк; позднее к ним присоединились другие части. Им противостояли на участке до Хабаровска: 4-й, 5-й и 6-й стрелковые полки НРА с артиллерией, 4-й кавалерийский полк и два бронепоезда.

Здесь следует подчеркнуть, что по своей численности белые бригады не превосходили батальона, y них совершенно отсутствовала артиллерия (белые батареи выступили в поход как пехота) и было очень мало лошадей (так что большая часть «кавалерийских» полков и дивизионов действовала в пешем строю). Так что поход на Хабаровск был для белых еще и походом за пушками.

Первым днем Хабаровского похода принято считать 30 ноября 1921 года, когда бригада Н. П. Сахарова внезапной атакой захватила станцию Уссури. Красные в панике бежали, белые неотступно преследовали их. На ближайшей крупной станции Иман стояли уже весь 6-й стрелковый полк НРА и красный бронепоезд с двумя трехдюймовыми орудиями. У белых на тот момент бронепоездов еще не было, был лишь один поезд, «бронированный» мешками с песком («песчаник»). Командовал 6-м полком НРА Нельсон-Гирст, бывший поручик и командир роты Учебно-Инструкторской школы на Русском острове, предавший своих товарищей.

Штурм Имана начался на рассвете 4 декабря. Белоповстанцы атаковали его со всех сторон, выбросив одновременно к северу конную группу с задачей повредить железнодорожное полотно и не дать красному бронепоезду уйти на север. Однако взрывом был вырван лишь один рельс, и подошедший красный бронепоезд быстро починил неисправность. В это время поднялась пальба уже на станции. Тогда красный командир решил разделить свой бронепоезд: заднюю бронеплощадку он оставил сдерживать белых конников, а сам с передней бронеплощадкой и паровозом двинулся обратно на станцию на помощь своей пехоте.

Между тем Поволжская и Ижевско-Воткинская бригады с разных сторон уже ворвались в поселок. Красная пехота бежала, практически не оказывая сопротивления, однако наступающие Волжане оставили у себя за спиной на окраине поселка корейскую роту. Корейские «интернационалисты» очень широко использовались в НРА: в отличие от русских, они дрались охотно, и столь же охотно исполняли палаческие функции, так что белые никогда не брали их в плен. И вот, к удивлению Волжан, расположившихся уже на вокзале, на вокзальную площадь вступила вслед за ними стройная колонна, внезапно открывшая по ним шквальный огонь. Однако сказалась отличная выучка каппелевцев: несмотря на первое замешательство, они все, как один, бросились в штыки. Корейцев мгновенно смяли и перебили едва ли не до последнего человека.

На долю Ижевско-Воткинской бригады выпала еще более трудная задача: единоборство с вернувшейся половиной красного бронепоезда. В схватку с трехдюймовым орудием бронепоезда немедленно вступила единственная имеющаяся в Воткинском полку мелкокалиберная 37-мм пушка Маклена. Маломощные снаряды «макленки» не могли пробить красной брони, но под градом «осиных укусов» бронепоезд начал маневрировать и… внезапно сошел с рельсов. Как выяснилось, двое Ижевцев, бывшие железнодорожники, успели незаметно развинтить рельсы. В этот момент вдали показался дымок нового поезда: на всех парах спешил к месту боя на белом «песчанике» сам генерал Молчанов. Красные приняли его издали за настоящий бронепоезд, бросили бронеплощадку и на паровозе поспешно отошли на север. Таким образом Ижевцам и Воткинцам досталась практически не поврежденная бронеплощадка с одним орудием, с которого, правда, был снят замок.

Натиск Белоповстанцев был неудержим. За Иманом последовали победы 11 декабря у Бикина и Васильевки. На помощь потрепанному 6-му полку красные выдвинули 5-й стрелковый полк с батареей; 13 декабря он был также разбит, потеряв орудия. У Белоповстанческой Армии появилась собственная артиллерия. Вскоре еще одну пушку привез с собой отряд полковника Аргунова, отбивший ее у красных партизан.

Командующий красными войсками С. М. Серышев, не надеясь уже на подходящие к нему многочисленные подкрепления, отдал приказ об эвакуации Хабаровска. Основная задача Молчанова состояла в том, чтобы захватить красные бронепоезда, подвижной состав, артиллерию. Для этого он 14 декабря отдал приказ о создании сильного конного отряда в 380 сабель при четырех пулеметах, поставив ему задачу выйти в тыл красным и разрушить на нескольких участках железнодорожное полотно. Для командования отрядом Молчанову требовался настоящий кавалерийский командир, но такового под рукою не было, и, скрепя сердце, Викторин Михайлович доверил командование этим отрядом своему ближайшему помощнику генералу Н. П. Сахарову. Вечером 14 декабря он уже выступил в тыл красным. Остальные войска также были разделены на две колонны: одна шла по замерзшей реке Уссури, другая по железной дороге.

16 декабря отряд Сахарова занял станцию Дормидонтовку и взорвал возле нее небольшой мост. Однако командир отряда совершил ошибку: удовлетворившись произведенными разрушениями, ушел обратно на Уссури. Как ни спешили с фронта белые колонны, красные, которым никто не мешал, смогли за двое суток устранить повреждения и выскользнули из ловушки. Тем временем отряд, двигаясь по руслу Уссури, вырвался далеко в тыл красным. Его ближайшей задачей было пройти в обход Хабаровска и прервать железнодорожное сообщение между станциями Ин и Волочаевка. Утром 21 декабря Сахаров совершил налет на Волочаевку. Взять станцию не удалось, но страху на красных отряд нагнал порядочно.

Тем временем красные готовились дать бой на ближайших подступах к Хабаровску. Напуганный действиями Сахарова, красный Главком Серышев решил, что белые нанесут главный удар по Уссури. Туда он и двинул свой резерв – только что прибывший из Благовещенска Особый Амурский полк. 21 декабря произошел упорный бой с наступавшими по Уссури Поволжской и 1-й Стрелковой бригадами. Несмотря на то, что красные были богато снабжены пулеметами, они потерпели поражение и в полном беспорядке отхлынули в обход Хабаровска за Амур. На железнодорожном направлении в этот день Ижевско-Воткинская бригада после короткого боя заняла станцию Корфовскую. Сюда на следующий день Молчанов вызвал начальников колонн и генерала Сахарова. Действиями последнего он остался недоволен, считая, что тот далеко не использовал всех имеющихся возможностей. Особенно же не понравилось Молчанову, что Сахаров слишком рано вышел из красных тылов. Но сделанного не воротишь, и Молчанов приказал начальникам напрячь все усилия, чтобы не дать красным уйти из Хабаровска, разгромить их живую силу и захватить материальную часть.

К утру 22 декабря красные части отошли за Амур на станцию Покровка. Склады боеприпасов, которые не успели вывезти, были подожжены. Вечером того же дня в город вступили белые. Серышев и его Штаб 21 декабря выехали на станцию Волочаевка, к утру 22-го уже были на станции Ин и, не останавливаясь, двинулись дальше на станцию Бира (в 120 верстах к западу от Хабаровска), полностью утеряв связь с войсками.

В ночь на 23 декабря в результате обхода по льду Амура была взята деревня Владимировка, где был полностью разбит стоявший здесь 6-й полк. При этом были взяты два орудия с полной запряжкой (они пошли на вооружение 1-го Стрелкового артиллерийского дивизиона, и из них немедленно был открыт по красным огонь), шесть пулеметов и до 200 человек пленными, среди последних оказался и командир красного полка Нельсон-Гирст. Одновременно другая колонна ворвалась на станцию Покровка. Красные в панике покинули ее, бросив несколько эшелонов с военным имуществом. Среди прочего белые захватили здесь артиллерийский парк (28 орудий) и полтора миллиона патронов.

Не задерживаясь в Волочаевке, красные быстро отходили на станцию Ин, бронепоезда прикрывали их отход. 24 декабря белые без боя заняли Волочаевку. 25 декабря в Хабаровске Молчанов отдал приказ по войскам корпуса:

«Операция по очищению от красных банд Приморской области блестяще закончилась. Захвачены очень большие трофеи, которые еще трудно учесть. Нет возможности описать подвиги частей, так они велики и разнообразны. Все части твердо и неуклонно исполняют свой долг Русского воина-патриота. Ваши имена благодарная родина вспомнит. От лица Родины сердечно благодарю Вас, дорогие мои соратники… Лучшей наградой Вам может служить сознание своих заслуг перед Родиной. Слава Вам, герои нового Ледяного похода, и вечная память павшим!»

Таким образом, горсть солдат, почти без оружия, прошла за месяц 600 верст, разбила превосходящие силы врага, снабженные всем необходимым, взяла с боя артиллерию, пулеметы, боеприпасы, заняла, наконец, Хабаровск.

Белоповстанческая Армия одержала эту победу за счет потрясающих боевых качеств «каппелевских вояк». Я рискну здесь назвать их всех этим именем, ибо разделение на каппелевцев и семеновцев касалось лишь их пристрастия к тем или иным вождям, но не тех характерных черт, которые они приобрели в горниле бесконечных испытаний. Эта армия, поражавшая отсутствием внешней дисциплины, панибратскими отношениями между солдатами и офицерами, была на деле армией высочайших профессионалов, к тому же отлично знающих, за что они дерутся. Обрушившиеся на них невзгоды внутренне спаяли их в единое целое, они твердо держались за свои части, за своих старых испытанных командиров, знали цену друг другу и знали, что в бою всегда смогут опереться на плечо товарища. Как писал один современник, «в армии тесно переплелись между собою элементы крестьянский, рабочий и интеллигентский. В среде их встречаются представители всех политических течений до коммунистов, не приемлющих беззастенчивого хозяйничества большевиков, включительно» (впрочем, что касается коммунистов, наверное, перед нами все-таки преувеличение).

И разумеется, огромная заслуга в этих победах принадлежит лично Молчанову. Здесь впервые он выступил совершенно самостоятельным полководцем. Как писал поручик Филимонов, «на него падала ответственность решений не маленьких тактических задач, но весь поход в целом и во всех его проявлениях: решения стратегического характера, организация тыла, административные дела, население и т. д. и т. п. С присущей ему доблестью и стремительностью Генерал Молчанов наносит красным ряд ударов и в три недели доходит до Хабаровска. Следует отметить, что под понятие “вождя”, то есть такого человека, который ведет других за собою, способен увлечь и сам себя целиком отдает данному делу, Генерал Молчанов вполне подходит». Он действительно стал для своей армии настоящим вождем, сумевшим ее объединить. На время в ней исчезло деление на каппелевцев и семеновцев, – все они сейчас были Белоповстанцы.

* * *

Но в победах Белоповстанческой Армии таилось уже зерно ее будущего поражения. На гребне успеха победоносные войска, казалось бы, должны были получить широкую поддержку местного населения. Но подавляющее превосходство красных было слишком очевидным, в силы белых и в прочность их успехов никто не верил. Притока новых контингентов в армию не было. Деньги кончались, и все как будто повисло в пустоте. А следом пришли и первые неудачи.

Самым обидным и, казалось бы, даже случайным было поражение в бою за станцию Ин. Части НРА были совершенно расстроены, их необходимо было преследовать и не давать им оправиться, нанося удар за ударом. Но в этот момент Молчанов пытался наладить работу гражданского аппарата на освобожденной территории и нормальную жизнь в таком большом городе, как Хабаровск. И он поручил преследование своему ближайшему заместителю генералу Н. П. Сахарову, а тот оказался не на высоте.

Проверенный офицер, ветеран Волжского корпуса Каппеля, Сахаров был очень молод (получил генеральский чин за боевые заслуги) и все тактические задачи предпочитал решать одним и тем же способом: соединяя лобовой удар с действиями обходной колонны. В ночь с 27 на 28 декабря Поволжская, Ижевско-Воткинская и 1-я Стрелковая бригады двинулись к станции Ин, чтобы атаковать ее одновременно с трех сторон. Но переход был долог, войска растянулись на марше и никакой одновременной атаки не получилось. Первым добрался до станции с юга батальон Волжского полка, всего лишь в 50 штыков. Он смело бросился в атаку и произвел панику среди красной пехоты и кавалерии, но должен был остановиться под огнем бронепоезда. Красные оправились и обнаружили, что превосходят дерзкого противника во много раз. Окруженный со всех сторон, неся огромные потери, батальон начал отступать. Волжане уже отошли далеко от станции, когда ее атаковал Камский стрелковый полк. Встреченный шквальным огнем, он также должен был отойти. Когда подошли подкрепления, Поволжская бригада была уже совершенно расстроена и выходила из боя. Итог этого тяжелого дня: до 250 убитых и раненых, многие раненые оставлены на поле боя. Интересно, что сами бойцы одной из главных причин поражения под Ином считали отсутствие здесь Молчанова: «Возможны ли были бы при генерале Молчанове растяжки походной колонны, невыполнения заданий, оттяжки? Конечно нет, скажет любой белоповстанец».

Узнав о неудаче, Викторин Михайлович отдал приказ об усилении отряда и велел немедленно повторить попытку захвата станции. Но и красные уже начали здесь концентрацию своих сил. В результате со 2 по 4 января 1922 года между Ином и разъездом Ольгохта шли встречные бои, закончившиеся для белых новыми потерями и отступлением к Волочаевке. Потеря этой станции должна была неминуемо привести к падению Хабаровска, и ее оборону Викторин Михайлович возложил на своего верного друга полковника Ефимова. Тот уже составил план будущего боя: преднамеренным отходом заманить красных на станцию, а затем двумя мощными ударами с севера и юга окружить и уничтожить их ударную группировку.

Ободренные первыми победами, красные безоглядно рвались вперед и решились на ночную атаку станции в ночь на 6 января. Бой принял беспорядочный характер, и Ефимову не удалось реализовать свой план в полной мере. Предназначенный для удара в тыл с юга отряд полковника Аргунова запоздал, артиллерию из-за темноты использовать было невозможно, и в результате красным удалось занять станцию и потеснить Ижевцев и Воткинцев. Однако вслед за тем с тылу на наступающих обрушились Сибиряки Аргунова, и красные бежали в полном беспорядке. Окружения достигнуть не удалось, но спесь с победителей под Ином белые сбили.

Молчанов не принял участия и в этом бою, хотя и намеревался лично прибыть на место. Он как раз выехал из Хабаровска на первом, только что прибывшем из Владивостока, белом бронепоезде «Волжанин», но на полпути до Волочаевки наткнулся внезапно на красный партизанский отряд, поджигавший небольшой железнодорожный мостик. Огнем с бронепоезда партизан разметали, но мост потушить не удалось, так что пришлось возвращаться обратно.

А неделю спустя, 12 января, Молчанову пришлось подвергнуться налету партизан уже в Хабаровске. Они дерзко ворвались в город среди ночи и атаковали штаб. Белых удалось застать врасплох, часовые у крыльца погибли в первую же минуту, так что Молчанову и штабным офицерам пришлось выбегать с черного хода. По свидетельству очевидцев, Викторин Михайлович выскочил из дома «в нижнем белье, накинув полушубок, с валенком на одной ноге и ночной туфлей на другой». Положение спас начальник Штаба полковник Л. Л. Ловцевич, применив известную уловку. Зычным голосом он скомандовал: «Первая рота, налево; вторая направо; остальные за мной! В штыки!» Молчанов и 18 штабных офицеров дружно крикнули в ответ «ура!» – и партизаны, решив, что нарвались на крупный отряд, немедленно исчезли. Они потеряли в эту ночь 50 человек, белые – 30.

За день до этого, 11 января, Белоповстанцы предприняли очередную попытку взять станцию Ин, и вновь она закончилась неудачей. Белый отряд вновь вел генерал Сахаров, постаравшийся учесть все предыдущие ошибки, но красные были готовы, и огонь их был слишком плотным. Понеся серьезные потери, белые вынуждены были отойти: «заколдованная» станция так им и не далась.

Установилось шаткое равновесие – оба противника собирали силы для решающей схватки. Молчанов в эти дни собрал под Хабаровском практически всю Дальне-Восточную Армию, но сил все равно было недостаточно. Красные имели в этом отношении куда бо́льшие возможности. Сюда были переброшены из Забайкалья 1-я Отдельная Читинская пехотная бригада (3 стрелковых полка, дивизион конницы, дивизион легкой артиллерии и 2 гаубичные батареи) и Троицкосавский кавалерийский полк. В Забайкалье, на место уходящих войск, была в свою очередь переброшена из Иркутска бригада 35-й стрелковой дивизии. Одновременно части, уже ранее сражавшиеся против белоповстанцев – 5-й, 6-й и Особый Амурский стрелковые полки, – были реорганизованы и составили Сводную стрелковую бригаду Покуса; остатки расформированного 4-го стрелкового полка пошли на пополнение их частей. Сам новый комбриг Покус только что прибыл из центральной России, а с ним – и большая группа опытных командиров, которые должны были привести в порядок части. Наконец, 28 января на станцию Ин, чтобы лично руководить предстоящей операцией, прибыл Главнокомандующий НРА В. К. Блюхер.

Он был известен как чрезвычайно решительный и волевой военачальник, но также и как самый знаменитый «мясник» Красной Армии. Для достижения победы Блюхер был готов на все и никогда не жалел ради этого жизней своих подчиненных. Летом 1919 года он возглавил только что сформированную 51-ю стрелковую дивизию и два месяца спустя почти полностью уложил ее в сражении за Тобольск. Своим яростным сопротивлением Блюхер тогда сумел спутать планы Белого командования, но из окружения вырвался лишь с несколькими сотнями бойцов. Дивизия была фактически воссоздана заново в начале 1920 года в Иркутске, и Блюхер снова положил ее, на этот раз на Перекопе. И вот теперь он был послан руководить войсками НРА. Забегая вперед, скажем, что Блюхер и на этот раз «не обманул ожиданий партии» и устроил из сражения за Волочаевку настоящий «Дальневосточный Перекоп».

Для предстоящего штурма он сумел собрать впечатляющие силы, значительно превосходившие отряды Молчанова. Войска красного Восточного фронта были разделены на две оперативные группы: Инскую (3 120 штыков и сабель, 121 пулемет, 16 орудий, 2 танка, 3 бронепоезда) и Забайкальскую (4 480 штыков и сабель, 179 пулеметов, 14 орудий). Молчанов мог противопоставить им лишь 3 850 штыков, 1 100 сабель, 62 пулемета, 13 орудий и 2 бронепоезда.

Основную надежду Викторин Михайлович возлагал на заново обустроенную Волочаевскую позицию. За несколько дней до штурма красным удалось перехватить его приказ от 5 февраля 1922 года, в котором говорилось:

«После осмотра частей на железно-дорожном и Амурском направлениях я уверен, что противник должен иметь для овладения городом Хабаровском не менее 10 000 штыков, но для успеха нашего нам необходима, как никогда, стойкость, дабы, сидя за проволокой, нанести противнику наибольшие потери и, выбрав удобный момент, перейти в контр-атаку и на плечах противника продвинуться сто верст… которые нам необходимы для нашего закрепления в районе Хабаровска.

Вопрос самого нашего бытия требует полного напряжения всех сил для достижения победы. С победой мы живем, – неудача может лишить нас самого бытия как антибольшевистской организации.

К вам, старшие начальники, я обращаюсь с призывом вдунуть в сердца подчиненных страстный дух победы. Надо поговорить со всеми и наэлектризовать каждого солдата. Если вы займетесь этим немедленно и будете так поступать всегда, боеспособность наших маленьких частей увеличится в несколько раз. Учтите психологию каждого воина.

Я убежден, что мы еще можем нанести такое поражение противнику, что ему долго не придти в себя. Победа в нас, начальниках; победа нужна и должна быть. Строгий расчет во всем, в каждой мелочи. Не покладая рук, закрепляйтесь, промеряйте, пристреливайтесь, но этого мало: внедрите всем, что проволоку бросить ни в коем случае нельзя.

Каждый воин должен знать, что этот бой будет решительным и мы должны выйти победителями…

Отнеситесь к моим словам со вниманием, не теряйте времени, говорите с подчиненными, не только с офицерами, но и нижними чинами, помня, что не каждый офицер передаст так, как нужно. Только при выполнении условия, что каждый воин будет знать свой маневр, можно быть уверенным в успехе!»

Центром всей обороны была сопка Июнь-Корань, она возвышалась над остальной равниной более чем на 100 м; на ее скатах были вырыты в 2–3 яруса снеговые окопы, обильно политые водой, так что брустверы их превратились в глыбы льда; все подступы к сопке были обильно опутаны проволокой, местами до двенадцати рядов. Основную опасность для белых представляли возможные обходы с севера и юга.

Выдвигаясь к Волочаевке, ударная группировка красных после упорного боя 7 февраля снова заняла разъезд Ольгохта, однако белым удалось сжечь несколько мостов, что приостановило продвижение бронепоездов красных. Решающий штурм Блюхер назначил на 10 февраля. С утра красные со всех сторон двинулись в атаку на сопку. Но идти им пришлось по пояс в снегу, при морозе в 30–35 градусов, усугубляемом еще сильным ветром. Первые цепи достигли проволоки и были немедленно скошены шквальным огнем, артиллерия завязла в снегу, отстала и не могла поддержать свои войска. Тогда красные пустили в дело единственный имевшийся у них танк, но и он, прорвав несколько рядов проволочных заграждений, застрял и был уничтожен метким выстрелом с бронепоезда. К 5 часам вечера, когда начало темнеть, атака красных окончательно выдохлась.

В тылу у белых было несколько деревень, в которых они могли обогреться, красные же ночевали на голой, продуваемой ветрами равнине, а единственное здание в их тылу, железнодорожную полуказарму № 3, занимали Главком НРА Блюхер и Командующий фронтом Серышев со штабами, а также Штаб Сводной стрелковой бригады и перевязочный пункт. Покус вспоминал, что в «комнату размером всего в 25 кв[адратных] аршин свозились наши раненые и обмороженные в числе до 400 человек. Что творилось тогда в этой комнатушке, не поддается никакому описанию… Раненые складывались друг на друга, часть из них отогревалась у костров на открытом воздухе».

В течение всего дня 11 февраля красные, отойдя от проволоки, приводили себя в порядок. Покус опасался контратаки, он был уверен, что в этом случае его бригада была бы разбита. Но этой контратаки так и не последовало, поскольку для белых к этому времени значительно осложнилась обстановка на берегу Амура. Наступавшая на этом участке Забайкальская группа красных после упорного боя угрожала не только выйти в тыл Волочаевке, но и отрезать Хабаровск от Владивостока. Поэтому свой последний резерв, Поволжскую бригаду, Молчанов бросил в бой именно здесь. Но ее атака в ночь на 12 февраля закончилась неудачей, и после этого Викторину Михайловичу не оставалось ничего другого, как отдать приказ об общем отступлении.

Между тем красные к рассвету 12 февраля починили мосты и могли теперь ввести в дело свои бронепоезда. Поэтому на рассвете было принято решение брать в лоб Июнь-Корань. Поскольку красных теперь сдерживали лишь арьергарды и два белых бронепоезда, это удалось: в 11 часов сопка, а за ней и деревня Волочаевка, были взяты. Но помешать белым отойти в полном порядке они не смогли. Все орудия были вывезены, и белые колонны быстро оторвались от преследования.

Как утверждают красные, при штурме они потеряли 128 человек убитыми, 800 ранеными и 200 человек обмороженными. Но эти цифры явно занижены; по другим данным, потери красных составили до 2 000 человек, из них 600 убитыми. Возможно, и они неверны: в некоторых советских книгах проскальзывает упоминание о корейских ротах, которые в первый день штурма бросались на проволоку с голыми руками и все так и остались висеть на ней убитыми. Вряд ли эти несчастные «наемники Интернационала» попали потом в общие ведомости потерь. С другой стороны, Покус признает, что «командный состав понес убыль до 58%, было убито 2 командира батальона, 6 командиров рот, много лиц младшего командного состава и ранено 2 помощника командира полка». Потери белых красные оценивали в 400 убитых и до 700 раненых, бо́льшая их часть падает на Поволжскую бригаду.

14 февраля красные вступили в Хабаровск. Белоповстанческая Армия, не принимая боя, быстро уходила на юг; лишь арьергардной 1-й стрелковой дивизии пришлось выдержать короткий бой, пока ее обоз выходил на лед Уссури. При этом сани под разобранным орудием 1-й батареи Сводно-артиллерийского дивизиона развалились, и орудие пришлось бросить. Это был единственный случай потери орудия у Белоповстанцев за все время похода.

Далее, в районе Бикин – Васильевская, Молчанов заранее заготовил укрепленные позиции, на которых надеялся при удачном стечении обстоятельств остановить наступление войск НРА. 27 февраля здесь произошел упорный бой, в ходе которого 2-й Читинский стрелковый полк красных, по свидетельству Покуса, «почти целиком был выведен из строя». Красным пришлось развернуть все свои силы, а также послать кавалерию в обход по китайскому берегу Уссури. Как только это движение было обнаружено белыми, Молчанов, не желая более нести потери, велел всем сниматься с позиции и отходить за нейтральную зону. Красные сунулись было за ними и даже пытались было войти в Спасск, но японский гарнизон открыл по ним огонь, и они поспешно ретировались. «Статус кво» был восстановлен, а белые войска разошлись по своим прежним гарнизонам. 21 марта 1922 года Хабаровский поход закончился. Белоповстанческая Армия потеряла в нем до трети своего состава, но вернулась обратно с добытым оружием, с орудиями и пулеметами.

* * *

Настроение в войсках было подавленное, все жертвы и лишения оказались напрасными. Одновременно между командованием и Правительством вспыхнула рознь: Вержбицкий и Молчанов обвиняли Меркуловых в недостаточном финансировании Армии. Теплая одежда была доставлена на фронт слишком поздно, а вместо валенок С. Д. Меркулов лично закупил в США по дешевке партию армейских резиновых калош, которые оказались совершенно непригодны в походных условиях и стали причиной массовых обморожений.

Обстановка накалялась, и дело кончилось тем, что 29 мая генералы поддержали Народное Собрание, потребовавшее отставки Правительства. Однако Меркуловы не желали уходить, они нашли опору среди бывших «семеновцев», и в свою очередь объявили Народное Собрание распущенным. Вооруженное противостояние во Владивостоке, которое было окрещено «недоворотом», продолжалось в течение недели и грозило полным распадом и гибелью белой Приморской государственности. Первым это осознало командование Армии, и 3 июня генералы Вержбицкий, Молчанов, Смолин и Бородин направили телеграмму в Харбин генералу Дитерихсу с предложением принять власть. 8 июня Дитерихс прибыл во Владивосток, где объявил об одновременном роспуске Правительства и Народного Собрания и о созыве Земского Собора.

После того, как страсти улеглись, Дальне-Восточная Армия была реорганизована и переименована в Земскую Рать, в которой генерал Молчанов возглавил «Поволжскую Рать» (или группу) – фактически тот же свой бывший 3-й корпус. Во главе этой рати Викторин Михайлович с 6 сентября по 25 октября 1922 года принял участие в защите Приморья от наступающих войск НРА ДВР, во всех боях короткой кампании, которая получила у белых емкое наименование «Последнего похода». Он со своей группой составил гарнизон Спасска и 8–9 октября оборонял этот город от яростных атак красных; он же затем командовал правым флангом Земской Рати 13–14 октября в сражении при Монастырище.

Эти сражения были проиграны, и Земской Рати пришлось покинуть пределы родной земли. Группа Молчанова отходила вдоль берега Амурского залива на Посьет; 1 ноября она вместе с другими частями перешла границу и прибыла в Хунчун, а оттуда в Гирин, где были устроены лагеря для беженцев. Затем в мае 1923 года Молчанов, вместе с генералами Дитерихсом и Вержбицким, был удален из лагерей китайскими властями. В том же году через Японию Викторин Михайлович с семьей переехал в США, в Сан-Франциско. Позже здесь обосновалась довольно большая группа Ижевцев и Воткинцев, а в 1961 году по инициативе Молчанова было создано Ижевско-Воткинское объединение. После Второй мировой войны правительство США вспомнило о русских ветеранах, и как бывшим союзникам еще по Первой, Великой войне им начали выплачивать небольшую пенсию. Викторин Михайлович вплоть до 1967 года работал суперинтендантом (фактически – завхозом) одного из первых высотных зданий в Сан-Франциско. В 1975 году в журнале «Вестник Первопоходника» появилось траурное известие:

«В пятницу 10 января с[его] г[ода] в 10 часов вечера в Сан-Франциско в Калифорнии скончался доблестный герой Белой борьбы в Сибири генерал-лейтенант В. М. Молчанов. Погребение состоялось 14 января на Сербском кладбище».

Генерал Молчанов… Вождь и командир тысяч простых русских людей, шедших за ним до конца. Его солдаты: Ижевцы, Воткинцы и Прикамцы, Белоповстанцы и Добровольцы, ветераны Хабаровского и Ледяного походов… Всем им как нельзя больше подходят простые и искренние слова, сказанные когда-то участником Белой борьбы Арсением Несмеловым над могилой его друга и бессменного молчановского адъютанта, поэта Леонида Ещина:

Спи спокойно, кротчайший Ленька.

Чья-то очередь за тобой!..

Пусть приснится тебе «Маклёнка»,

Утро, цепи и легкий бой!

Вечная им всем память!

А. А. Петров