1. Мак-Дауголл. Основные проблемы социальной психологии. М., 1916. С. 207.

2. Марксистско-ленинское учение о войне и армии / Под ред. Д.А.Волкогонова.

3. М., 1984. С.19.

4. Психологическая подготовка, сознание и поведение воинов как предмет изучения военно-исторической антропологии

5. А. С. Сенявский

1. ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ РЕГУЛЯЦИЯ И ПОДГОТОВКА ВОИНОВ В РАЗЛИЧНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ И ЭТНО-КУЛЬТУРНЫХ

6. Условиях

6. Воины во все времена являлись частью общества, но преимущест­венно - особой его частью. В большинстве древних и не столь древних культур, в синкретическом обществе “первобытной демократии” воина­ми становились все взрослые мужчины племени, рода, семьи. Тогда во­енная функция по сути не была отделена от иных, необходимых социу­му. Потребность вьикивания в вооруженной борьбе с соседями заставля­ла с детства воспитывать мальчиков защитниками своей этно-соци­альной общности. В экстремальных ситуациях войны не на жизнь, а на смерть в вооруженную схватку вступали даже женщины, хотя это дикто­валось исключительными обстоятельствами: в патриархальном обществе обычно женщинам строго предписывалась совершенно иная роль “ма­тери и хранительницы домашнего очага”. Вместе с тем, в реликтовых обществах с элементами матриархата воинами (регулярными исполните­лями определенной функции) становились и женщины, причем в некото­рых именно и только они выполняли эту функцию (например, в древне­греческой мифологии и историографии легенды о6 амазонках были весь­ма популярным сюжетом). Однако в истории, на протяжении тысячеле­тий, война оставалась почти исключительно мужским делом, хотя в XIX веке эмансипация начала затрагивать и военную область, а в ХХ веке в ряде стран массовая служба женщин в армии стала обычным явлением.

7. Историческое деление общества на классы и сословия внесло свои коррективы и в социальные роли мужчин в войнах: ношение оружия постепенно становилось правом отдельных социальных групп, а во многих древних и средневековых обществах - их абсолютной привиле­гией. Возникали военные сословия и даже относительно замкнутые кас­ты, имевшие весьма высокий общественный статус в большинстве ци­вилизаций и культур, причем на определенном этапе представители иных, низших сословий лишались права ношения оружия и даже уча-

1. стия в войнах, нередко - под угрозой жестоких наказаний. Подобное было и в древности, и в средневековье, и в Европе, и в ряде восточных

0. иных стран. Позднее распространение получают наемные армии, рек­рутская повинность и другие формы более масштабного и регулярного вовлечения людских ресурсов в военное дело.

1. Прогресс в вооружении нового времени привел к “демократизации” войн: с возникновением массовых армий, особенно после Великой Французской революции, большинство европейских стран к концу XIX -началу ХХ вв. постепенно перешло к призывной системе, охватившей в мировых войнах ХХ века подавляющую часть мужского населения мо­лодых и средних возрастов.

2. Однако количество далеко не всегда переходит в качество. Техниче­ский прогресс в военном деле усложнял и подготовку к нему, которая лишь частично компенсировалась ростом образовательного уровня насе­ления. Но главной во все времена была психологическая подготовка, причем “развитая личность” европейца новейшего времени отнюдь не превосходила по психологической эффективности воинов древности и средневековья, особенно в ряде культур Востока (скорее, наоборот -качественно уступала им). Важнейшая причина - эмоциональная неус­точивость в экстремальной боевой ситуации, контрастной мирной жиз­ни, являющейся нормой, а значит, аномальной для психики обычного “гражданского” человека.

3. В войне социальная аномanьность становится “нормой”: насильст­венная смерть, массовая гибель людей вокруг и разрушения, столь оче­видная возможность собственной гибели и физических увечий, необхо­димость убивать себе подобных, - все это вызывает шок у здоровой, но психологически неподготовленной личности. Широкий спектр негатив­ных чувств и эмоций высокой интенсивности, прежде всего страх, кото­рый испытывают бойцы, имеет как непосредственные, ситуативные, так

0. отсроченные результаты для социума и самой личности. Ситуативные:

1. силу психологической неустойчивости, прежде всего, чувства страха и иных психологических причин воины оказываются неспособны к осу­ществлению своей социальной функции, а в личностном плане получа­ют мощнейшую психологическую травму; в долгосрочной перспективе: если они выживают, то оказываются жертвами посггравматического синдрома с широким спектром психологических и социальных послед­ствий как для самой личности, так и для общества. Причем опыт войн ХХ века показал, что в общем числе санитарных потерь нарастает удельный вес психогенных расстройств: так, в русско-японской войне они встречались у 10% госпитализированных, в Великой Отечественной войне - у 30%, причем в армиях США и Англии в период Второй миро­вой войны они составили б4%; цифра около б0% к общему числу сани­тарных потерь не раз встречается у исследователей войн второй полови­ны ХХ века¹. Иногда эта тенденция нарастания психогенных рас­стройств среди участников войн ХХ века связывается с ростом техниче­ской оснащенности, но, вероятно, речь может идти о гораздо более

1. сложной взаимосвязи, в том числе с ослаблением нервной системы и психики современного человека, понижением его стрессоустойчивости вообще и в рамках военных катаклизмов в частности.

2. Богатый исторический опыт психологической подготовки к войне и непосредственно к боевым действиям и отдельной личности, и больших войсковых масс свидетельствует о возможности эффективно решать воз­никающие в этой связи проблемы. Поэтому его анализ имеет не только академическое, но и весьма практическое, даже “прикладное” значение.

1. жжж

1. Вопросы жизни и смерти, своей и чужой, причем не в абстрактно-философском, а во вполне конкретном, приземленном, прикладном смысле, - ключевые, с которыми сталкивается человек в экстремальных ситуациях. А война и есть такая наиболее экстремальная общественная ситуация, в которой смерть оборачивается двумя сторонами: человек, во­ин, должен сознательно убивать других и умирать сам. Именно поэтому перед любым социумом, ведшим войны, всегда стояла проблема подго­товки воинов, причем не только технологической (владение оружием, способами ведения боевых действий и т.д.), но и психологической. А точнее, психо-технологической, хотя в современных армиях до этой стадии массовая подготовка, как правило, не доходит.

1. Здесь нет возможности подробно останавливаться на проблеме убийст­ва врага - это особая проблема, связанная с культурными и этико­религиозными установками конкретных социумов, действовавшими в ос­новном в трех плоскостях: 1) Отношение к убийству человека вообще; 2) Дифференцированные нормы в этой области относительно “своих” и “чужих”, различаемых по племенным, этническим, социальным и т.д. при­знакам; 3) Дифференцированные “контекстные” нормы (например, при - в принципе - запрете убийства “своих”, узаконение ритуального убийства, разрешение убийства при самозащите и т.п.). Как правило, жизнь “чужестранца”, “инородца” в древности и средневековье ценилась принци­пиально меньше жизни “своих”, а внутри социума жизнь представителей низших социanьньix категорий - меньше жизни привилегированных, и т.д. По разному решают вопрос об убийстве конкретные религии: если буддизм и христианство (в их исходных доктринах) твердо проводили заповедь “не убий”, то, например, иудаизм или ислам (еще в “классическом” варианте) относились более противоречиво и дифференцированно.

2. Современным секуляризированным обществом данная проблема решается - в моральном плане - гораздо более упрощенно, нежели еще в недавнем прошлом. Еще более упрощают ее в психологическом отно­шении современные технические средства, дистанцирующие бойца от объекта поражения и “обезличивающие” убийство. Новейшие электрон­ные средства вообще делают войну все более “виртуальной”, абстракт­ной, “игровой”, во многом “снимая” возможные проблемы вины, психо­логической травмы (если, конечно, боец непосредственно не видит “дела рук своих”, то есть приналежит к видам и родам войск, непосред-

3. ственно не соприкасающимся с живой силой и гражданским населением противника - авиации, флоту, ракетным частям и т.п.: “нажал кнопку” или “отбомбился и улетел”).

4. Поэтому сосредоточимся на проблеме страха, которая является ключе­вой в нарушении морально-психологической устойчивости и отдельных людей, и целых воинских коллективов. “Главное чувство, которое царит над всеми помыслами на войне, в предвидении боя и в бою, - писал боевой генерал и военный теоретик П.Краснов, - это чувство страха... Чувство страха весьма разнообразно и многогранно. Чувство страха рядового бойца отличается от чувства страха начальника, руководящего боем... Даже храб­рейшим приходится считаться с этим мучительным чувством” г.

5. Важность этой проблемы становится очевидной, если учесть данные, установленные американскими психологами в годы Второй мировой войны. Оказывается, в настоящем, а не учебном бою, правильно действовало не более четверти бойцов; причина неэффективности остальных - страх: страх смер­ти, страх погибнуть или быть искалеченнымиз. Эти показатели оказывают­ся в целом стабильными ддя массовых армий в разных войнах.

6. О проблеме страха на войне написано немало литературы - и худо­жественной, и мемуарной. Причем, в европейской традиции большин­ство авторов отмечает, что это нормальная, естественная реакция чело­века на опасность в бою, что нет таких людей, которые 6ы не испыты­вали страх, хотя он имеет разные эмоциональные “оттенки”, от эмоцио­нального ступпора до неестественного “веселого” возбуждения, внешне проявляется у разных людей по-разному и ведет к разному поведению. Интересно мнение одного из храбрейших русских полководцев М.Д.Скобелева: “Нет людей, которые не боялись бы смерти; а если ... кто скажет, что не боится, плюнь тому в глаза: он лжет”⁴. Основной вы­вод из таких многочисленных свидетельств: чувство страха в наибольшей степени влияет, преимущественно негативно, на эффективность действий воинов в бою, и избавиться полностью от страха смерти невозможно. Вот очень правдивое свидетельство о себе все того же М.Д.Скобелева, -умершего молодым, не в бою, а от сердечного приступа: “...Я точно также не меньше других боюсь смерти. Но есть люди, кои имеют доста­точно силы воли этого не показывать, тогда как другие не могут удер­жаться и бегут пред страхом смерти. Я имею силу воли не показывать, что я боюсь; но зато внутренняя борьба страшная, и она ежеминутно отражается на сердце”⁵.

7. Действительно ли это так, и чувство страха - неизбежный спутник воина в бою? И максимум, что человек, причем очень волевой, может сделать, - это скрывать чувство страха, преодолевать его лишь во внеш­них эмоциональных проявлениях и в поведении, но путем мучительной “внутренней борьбы”, подрывающей здоровье? Оказывается, есть и другие свидетельства, хотя и не столь многочисленные.

1. Для примера приведем одну японскую притчу.

8. Великий учитель кендзюцу обувал своему искусству самого сегуна. К нему обратил­ся один из телохранителей правителя с просьбой обучить его искусству фехтования.

0. Насколько я могу судить, вы уже являетесь мастером кендзюцу, - сказал учитель. - Скажите, к какой школе вы принадлежите.

1. Мне неловко признаваться, но я никогда и нигде не обучался этому искусству. Мастер удавился и обиделся, решив, что телохранитель его обманул. Но тело­хранитель настаивал, и учитель засомневался.

2. Раз вы так говорите, значит, это правда. Но я настаиваю на том, что вы являетесь мастером в каком-нибудь виде будзюцу [боевого искусства - А.С. ].

3. Действительно, есть одна вещь, которой я овладел в совершенстве, - от­ветгы телохранитель. - Когда я был мальчиком, мне приигла в голову мысль о том, что я как самурай не должен испытывать страха смерти ни при каких обстоя­тельствах... Сейчас проблема смерти меня совершенно не тревожит.

4. Быть свободным от страха смерти - значит обладать величайшим секре­том кендзюцу, - сказал учитель. - Я обучал сотни учеников в этом духе, но до сих Нор ни один не достиг овладения этой тайной. А что касается вашего обучения, оно вам не нужно - вы и так уже мастер.б

1. Эта притча показывает, во-первых, как высоко ценилось данное

1. психологическое качество - избавление от страха смерти; во-вторых,

2. насколько оно было редко даже в специализированных воинских куль­турах, в которых существовал “экстремanьный” лозунг: “Путь самурая -это путь смерти”; и наконец, в-третьих, что все-таки существовали и существуют психотехнологии, способные решать эту сложнейшую задачу

3. психологической подготовки.

4. Значимость этой задачи сегодня отнюдь не меньше, чем в древно­сти, средневековье или в новое время. Не случайно Норман Коупленд, автор известной книги “Психология и солдат”, заметил: “...Боеспособ­ность армии зависит преимущественно от эффективности методов, с по­мощью которых сдерживают инстинкт страха~⁷.

1. В первобытных обществах, где все мужчины были воинами, психо-

5. логическая подготовка включалась в систему самой жизни, была син­кретической, нерасчлененной от повседневности, и завершалась обря-

6. дом инициации мальчиков, прежде чем они становились полноправны­ми членами племени. Этот принцип - обучение через жизнедеятель­ность, в том числе через моделирование практических экстремальных ситуаций, аналогичных тем, которые могут встретиться на жизненном пути человека, в том числе в военных столкновениях социума, оказы­вался весьма эффективным: по данным этнографов, члены первобытных племен, практиковавших такую методику обучения и сохранявшихся

7. еще в новое и новейшее время, как правило, обладали отменным пси-

8. хическим здоровьем и стрессоустойчивостью.

9. Становление классовых обществ и государств с выделением военного искусства как особой профессии превращало подготовку воинов в специ­альную задачу, которая решалась в контексте конкретной культуры мето-

10. дами военного образования и воспитания. В условиях существования во-

11. енных сословий эта подготовка могла быть органичной, неразрывной со

12. становлением личности и с повседневностью, но характеризовалась уси-

13. лением специализации. Позднее, в новое и новейшее время, по мере раз­вития военной техники, создания массовых армий, введения всеобщей

1. воинской повинности, роста образования населения, военная подготовка вновь распространяется на большинство населения, а для ее реализации

1. формируется целая система, в которой психологическая подготовка зани­мает определенное место. Судя по фактам, установленным американски­ми психологами в годы Второй мировой войны, явно недостаточное. Таким образом, с тех пор, как существует война как форма взаимо-

1. действия социумов, была необходима и психологическая подготовка

2. воинов. В любом обществе она решалась своими методами, была более или менее эффективной, что, собственно, для нас в компаративном ана-

3. лизе представляет наибольший интерес. Психологическая подготовка

4. далеко не ограничивается задачей преодоления страха, но она - ключе­вая и наиболее сложная. Поэтому в данной статье мы сосредоточимся преимущественно на ее освещении.

1. жжж

5. Война - экстремальная ситуация, подвергающая и организм, и пси­хику человека очень серьезным испытаниям, которые далеко не каждый человек способен вьщержать. Между тем, в этих условиях стресса каж­дый воин должен действовать, и действовать эффективно. В идеале -полностью выполнять боевую задачу, оставаясь при этом живым и не­вредимым. Безусловно, гарантии выживания в бою никто дать не может даже самому высокопрофессиональному воину. Но сочетание отличной

6. технологической и тактической подготовки со способностью действо-

7. вать оперативно и точно, быстро соображать, хорошо ориентироваться в

2. стремительно меняющейся обстановке дает поразительные результаты. Как правило, такая эффективность напрямую связана с психологиче-

14. ской устойчивостью, с “хладнокровием”, смелостью, отвагой и т.п. каче­ствами (отраженными в разных словах с различными, порой существен­ными оттенками), которые характеризуют отсутствие чувства страха или

15. способность его эффективно преодолевать в экстремальной, “погра-

16. ничной” ситуации.

17. Например, чрезвычайно важен показатель выживаемости. Так, по не­которым данным, в средневековых восточных обществах (китайский ма­териал) в реальном бою погибало новобранцев: в первом бою - около 50%, во втором - около 5%, в третьем - единицыв. Снижение - в гео-

18. метрической прогрессии, во-первых, потому что отсеивались наименее

19. приспособленные к экстремальной ситуации боя, во-вторых, повышалась приспособляемость остававшихся в живых, на практике оаладевавших необходимыми навыками и повышавших стрессоустойчивость, которая, в свою очередь, способствует большей эффективности в бою (четкости и быстроте ориентации, успешности применения имеющихся знаний и на­выков, адекватности принятия решений и т.д.). Как правило, здесь есть прямая взаимосвязь: вооруженность современными (для данного времени) техническими средствами ведения боя плюс хорошая подготовка в при­менении этих средств повышают психологическую устойчивость, но с одним уточнением: нужен опыт их применения в экстремальной ситуации “на грани жизни и смерти”. А цена этого опыта в реальном бою - жизни огромной части личного состава армии - слишком высока.

1. 5б

20. Однако и этого опыта недостаточно, что подтверждает другой при­мер из восточной практики: после специальной системы обучения бое­вым искусствам (по типу Тайцзи-цюань), составной, органичной частью которой было повышение стрессоустойчивости, показатели выживаемо­сти в реальном бою резко повышались: после первого боя погибало поч­ти вдвое меньше бойцов, чем после обычного обучения новобранцев, а начиная со второго - погибали лишь единицы⁹.

21. Война - явление социальное, в то же время в ней участвуют кон­кретные люди. Поэтому человек выступает в ней как бы в двух, проти­воречивых, но совмещающихся качествах: индивидуума, подчиняющего­ся природно-биологическим требованиям, инстинктам, простейшим психологическим законам, - с одной стороны, и личности, принадле­жащей конкретному социуму, а значит, включенного в более сложную систему социальных требований, в которых психология выходит на уро­вень социальной психологии, - с другой.

0. точки зрения психологии, война есть стихия опасности, постоян­ная угроза здоровью и жизни для ее участников. Естественная био­психологическая реакция на нее есть страх как следствие инстинкта самосохранения.

1. животном мире (среди высших млекопитающих) есть несколько простейших приспособительных и более или менее целесообразных (для особи и вида в целом) в конкретных условиях двигательных реакций на опасность: бегство, ступор и сопротивление (противоборство, как обо­рона, защита, так и нападение). Первое - наиболее распространено, особенно у травоядных. Второе целесообразно лишь для небольшого круга видов животных и типов ситуаций (замереть, утаиться, замаскиро­ваться и т.п.) Третий тип характерен для противоборства между видами животных (и индивидов внутри вида), сопоставимых по силе, или для слабого, “загнанного в угол” и отчаянно борющегося за жизнь (сопро­тивление, агрессия и т.д.). Здесь страх часто перерастает в ярость и вы­ступает побудителем конкретных действий.

1. Но человек - существо дуanистичное, одновременно и биологиче­ское, и социальное. Человек обладает интеллектом и живет в социаль­ной среде, активно преобразующей природную среду и самих людей. Любое более или менее развитое общество вырабатывает целую систему социальных регуляторов, которые корректируют в том числе и био­психологические реакции своих членов. Причем следует учитывать, что существует определенное разнообразие людей по качествам их нервной системы, характеризующейся различными уровнями силы и слабости, возбудимости и торможения, и т.д.

0. чем всегда состояла цель социально-психологической регуляции социумом отдельных людей, в том числе в военной подготовке? В под­чинении разнообразных, природных индивидуальных качеств человека, в том числе эмоций, задачам данного социума, в выработке конкретных форм поведения. Возникающих при этом конкретных психологических

проблем в подготовке воина, которые приходилось решать, достаточно много, но главных - несколько.

Первая - это преодоление чувства страха. Вторая - проблема убий­ства другого человека, существа себе подобного. Вторая проблема обыч­но решалась путем разделения людей на категории “свой-чужой”, при этом нормы для “своих” не распространялись на “чужих”, тем более врагов, а в современной войне она к тому же смягчается дистанцирова­нием от объекта поражения (“с глаз долой - из сердца вон” можно трактовать и так: чего не видишь, эмоций не вызывает). Однако про­блема инстинкта самосохранения оставалась и остается всегда.

Страх смерти выступал, как правило, главным препятствием на пути превращения юноши в зрелого мужчину-воина, от древности до совре­менности. Не случайно преодолению именно этого чувства уделялось особое внимание в большинстве культур.

Правда, у многих мальчиков и юношей, которым в ряде культур всегда внушались ценности смелости, отваги, презрения к опасности и смерти, нередко оказывался резко понижен порог страха, что также чре­вато неадекватностью поведения в экстремальной ситуации боя, а пото­му - повышенными потерями. Но это, как правило, проявление соци­альной незрелости, которое связано с ограниченным личным опытом. Прямое столкновение с опасностями для жизни и здоровья, как в лич­ном опыте, так и на непосредственно наблюдаемом примере других лю­дей, обычно активизировало древние инстинкты самосохранения, чувст­во страха как один из естественных механизмов биологической вьики­ваемости. И здесь между требованиями “природы” и социума возникает противоречие, которое социуму приходится разрешать снова и снова.

Все методы преодоления чувства страха можно свести к нескольким основным категориям. Среди них есть социокультурные, ценностно-нормативные, ситуационно-управленческие, психотехнические, и др.

Первая группа - то, что в современном нейролингвистическом программировании определяется как метод переконтекстуализации, то есть придание какому-либо явлению нового смысла путем мысленного помещения его в иной контекст. Этим, в сущности, заняты большинст­во религий, каждая - по своему дающая человеку некую перспективу после прекращения физического существования. Так, в нашей, христи­анской культуре, смерть близких вызывает горе и скорбь, а в некоторых других - люди радуются за близкого, когда он умирает, потому что счи­тают, что вещи переходят из одной формы в другую, и человек, его ду­ша переходит на более высокий уровень существования.

Рассмотрим несколько примеров.

Так, в индийском эпосе Махабхарате, а точнее - в священной книге Бхагават-гите, описывается драматическая ситуация столкновения на поле боя родственников и друзей воина-кшатрия Арджуны , которому .покровительствовал сам Кришна (одно из воплощений Бога в индуиз­ме). Он хотел отказаться от битвы, отказаться от положенного ему по праву наследования царства, стать нищенствующим отшельником, но

Кришна укрепил его дух, став его духовным наставником: “Мудрые не скорбят ни о живых, ни о мертвых” ^10; “...ничто не может уничтожить бессмертную душу”¹¹; “...душа неразрушима, неизмерима и вечна, лишь тело, в котором она воплощается, подвержено гибели. Поэтому сражай­ся, о потомок Бхараты”¹². Далее излагается концепция реинкарнации, способы достижения душевного равновесия согласно канонам этой ре­лигии, долг представителя воинской касты согласно божественным ус­тановлениям. В этом контексте снимается и моральная проблема, свя­занная с убийством человека человеком. “Кто не руководствуется лож­ным эго и чей разум свободен, тот, даже убивая людей в этом мире, не убивает, и поступки его не имеют для него последствий”¹³. Результатом стал вывод Арджуны: “Теперь я тверд и свободен от сомнений и готов действовать согласно Твоим наставлениям” i4

Несколько другой вариант переконтекстуализации предлагал заро­дившийся на той же индийской культурной почве буддизм. В нем сама жизнь, бытие рассматривается как страдание, как череда рождений и смертей, которую можно прервать достижением Просветления. Таким образом, жизнь рассматривается скорее как отрицательная ценность, а смерть - как положительная, правда, в определенном контексте “прекра­щения страданий путем просветления”, т.е. духовной практики, ведущей к отказу от любых желаний. Интересна и трактовка страха в буддизме: “цепляние за самость ... является главным источником всех страхов”¹⁵.

Интересно, что буддизм, в классическом варианте, по сути, отри­цавший государственность и насилие, стал, например, на китайской почве, духовной и психотехнической основой многих школ боевых ис­кусств, а сплав дзен-буддизма и синтоизма в Японии явился духовной основой самурайского воинского сословия.

Еще один вариант переконтекстуализации смерти, особенно воинов, предложил ислам, - по сути, не просто религия, но и форма военно-социальной организации, направленной на собственное распростране­ние. Сочетание идей предопределенности, религиозного фатализма (согласно воле Аллаха) и веры в загробную награду, немедленное воз­даяние праведникам, особенно погибшим “в священной войне с невер­ными”, создавало огромную психологическую устойчивость, готовность воинов с радостью отдавать свои жизни. (Вспомним, например, свиде­тельства современных журналистов о поведении моджахедов Северного альянса в их войне с талибами: они не прячутся от пуль и на вопросы “почему” отвечают: “все в воле Аллаха”).

На этом религиозно-психологическом феноме основан социальный феномен современных исламских террористов-“камикадзе”, которые не ценят ни чужую, ни свою жизнь. Вообще феномен “камикадзе” (на разных культурных почвах) - чрезвычайно интересная модель для понимания пси­хологических механизмов преодоления страха смерти, поскольку сделанный камикадзе выбор не оставляет ему ни малейшей надежды на физическое выживание, тогда как у воина в бою такая надежда, пусть ничтожная, даже

в самой сложнейшей ситуации почти всегда “субъективно” остается (хотя бы в реальности для нее и не оставалось оснований).

Как решало эти проблемы (и страха перед смерью, и необходимости убить врага, лишить другого человека жизни) христианство, в котором существует шестая заповедь - “Не убий”? Известно, что ранняя христи­анская церковь проповедовала ненасилие, а для значительной части общества еще в Древнем Риме военная служба была несовместима с христианским вероисповеданием. Однако, после того как империя стала христианской (после Константина), христианские писатели стали искать в Библии оправданий в применении вооруженной силы. И нашли, но не в Новом завете, а в Ветхом. В духе оправдания войны был истолко­ван ряд известных изречений, в том числе “Отдайте кесарю кесарево, а Богу Богово”, хотя спорь[ внутри церкви долго продолжались, в том числе и после распада христианства на Восточное и Западное, после разделения на Православие и Католицизм.

Постепенно происходит эволюция христианской идеологии в отно­шении к войнам: еще св. Августином они разделяются на справедливые и несправедливые, причем в справедливьис христианин-мирянин может участвовать. Вплоть до X-Х! вв. убийство солдатом врага, даже по приказу военачальника, рассматривается как грех, требующий покаяния. Однако уже в XII веке церковные иерархи дают напутствие сомневающимся: “...Действуй смело и будь спокоен, проливая кровь врагов Христовьix”г⁶.

Христианская идеология войны менялась в течение нескольких ве­ков, причем идея справедливой войны против варваров-нехристиан пе­рерастает в идею священной войны, в которой смерть ради защиты церкви дает прямой доступ в рай¹⁷. Вскоре на западно-христианской основе оформилась идеология крестовых походов, синтезировавшая идеи священной войны и паломничества. Причем идеология крестовых походов постепенно выродилась, особенно после Четвертого крестового похода 1202-1204 гг., когда вместо освобождения Гроба Господня хри­стианское рыцарство оказалось инструментом венецианских интриг и стало грабить и захватывать восточно-христианские земли. Именно то­гда, когда пал Константинополь, произошел действительный раскол христианства, ранее существовавший на уровне церковных иерархов, а после этого перешедший в область массового сознаниягв. А разрешение католической церкви применять военную силу против язычников­нехристиан распространилось и на самих христиан-“еретиков”. В тот же период окончательно сформировалось рыцарское военное сословие, парадоксальным образом соединившее задачу мирского служения мечом христианской церкви и государству.

Восточное, православное христианство вынуждено было решать ту же проблему совмещения общественно необходимой воинской службы с заповедью “не убий” в принципиально более жестких условиях посто­янного противостояния нашествиям кочевников-“степняков”. Здесь ост­рее была проблема выживания не только отдельных коллективов, но и цивилизации в целом. К тому же враги были преимущественно иновер-

цами. Поэтому компромисс в военном деле между церковью и властью достигался проще. Да и положение православной церкви оказалось на Востоке иным, нежели на Западе: православная церковь еще в Визан­тийской империи оказалась гораздо более зависима от светской власти, нежели католическая в Риме, которая, напротив, веками доминировала над светскими правителями.

Однако в православной культуре война как нравственная проблема всегда воспринималась обостренно-болезненно. Русский философ И.Ильин в 1914 году, в начале Первой мировой войны прямо ставит эти роковые вопросы: “Позволительно ли убивать человека? Может ли чело­век разрешить себе по совести убиение другого человека? Вот вопрос, из которого, по-видимому, вырастает основное нравственное противоречие войны”¹⁹. И в 1914 году Ильин не дает на него ясного непротиворечи­вого ответа, колеблясь между толстовским непротивлением злу насили­ем и пониманием противоречия абсолютных моральных принципов реа­лиям жизни, неизбежности войны. Позднее, в 1925 г., умудренный опы­том Первой мировой и гражданской войн, он издает другую работу -“О сопротивлении злу силою”, где решает вопрос более определенно: “Христос учил не мечу. Но ни разу, ни одним словом не осудил меча, ни в смысле организованной государственности, для коей меч является последней санкцией, ни в смысле воинского звания и дела”²⁰. В ситуа­ции войны, которая, как теперь признал Ильин, “есть дело неизбежное и необходимое”²¹, как в подлинной социальной трагедии, нет и не мо­жет быть “идеального” нравственного выхода.

Военный теоретик А.Керсновский в том же 1914 году более ясно и практично ставил те же вопросы: “На этой заповеди I“Не убий” - А.С.] и на превратном толковании Евангелия основывают свое учение “непротивления злу” толстовцы, пацифисты “во что бы то ни стало” и некоторые секты, например, духоборы, менониты, молокане. Последо­ватели всех этих учений своей разлагающей пропагандой причиняют огромный вред государству, а своим отказом отбывать воинскую повин­ность создают большой созблазн”²².

Защита от врагов, особенно иноверцев, издревле на Руси рассматри­валась как богоугодное дело. Значит, и смерть во имя этого дела осве­щалась церковным авторитетом. Психологическое значение веры очень точно охарактеризовал участник Первой мировой войны П.Краснов: “Воин христов не боится смерти. "Он чает Воскресения мертвых и жиз­ни будущего века". Он прозревает дивную красоту вечной жизни, перед которою так ничтожна жизнь земная”²³. Этот вывод - не абстрактный, а основанный на личных впечатлениях генерала, видевшего тысячи мо­лившихся перед боем русских солдат, и умиравших с правой рукой, сложенной для крестного знамения и со спокойными лицами²⁴.

Вторую группу методов регулирования психо-эмоциональной сферы человека можно условно назвать ценностно-нормативными. Если опре­делить кратко и несколько упрощенно их сущность, то она сводится к тезису: ценность индивидуальной жизни для самой личности меньше

ключевых ценностей своего социума. Поскольку до эпохи утверждения либеральных ценностей человек вообще (за редчайшим исключением) не мыслил себя вне своего социума (этноса, государства, религиозной общины и т.д.), то сама его жизнь имела смысл (и чаще всего была в принципе возможна) только как члена данного социума. В истории в ряде обществ ценность жизни мужчины определялась почти исключи­тельно ценностью его как воина, эффективно выполняющего свой долг. Вспомним Спарту: “со щитом или на щите”. Иной способ поведения обрекал на смерть или изгнание, причем не только в специализирован­ной воинско-аристократической культуре Спарты, но и в самых демо­кратичных античных городах-государствах. “Победа или смерть” - это уже из другой эпохи: лозунг революционных повстанцев Фиделя Кастро. Такая экстремальная формулировка ценностей всегда способствовала максимальной мобилизации воли и энергии конкретного социума в дос­тижении военных целей, хотя далеко не всегда вела к победе.

В некоторых культурах кара за отступление от требований социума переводилась во внутрипсихологический план личности. Причем не важно - истинны или ложны ценности, в которые верят (они всегда субъективны), важно, насколько эффективно эта вера влияет на эмо­циональную саморегуляцию человека. В китайской культуре одним из наибольших страхов, преследовавших личность, была “потеря лица”. Кульминация этой формы самоконтроля была достигнута в японской воинской культуре, где самурай, не выполнивший свой долг, обязан был сделать себе сепуку (харакири).

Понятия рыцарской чести, сочетавшие долг служения сюзерену (вер­ность) и личное достоинство (зачатки психологии индивидуализма), в сис­теме ценностей воинского сословия ставились выше жизни и являлись мощной мотивацией поведения в широком спектре социальных ситуаций.

Более поздний кодекс дворянской чести был универсальным этиче­ским регулятором дворянского общества, неприменным атрибутом “благородного сословия”, для которого корпоративные связи и ценности оказывались выше формальных законов. “Перед обществом дворянин отвечает за соответствие своего поведения, каждого своего поступка происхождению и положению. Суждение общества офицеров или обще­ственное мнение в свете могут быть важнее, чем приказ командира или воля губернатора. Оказаться исключенным из родового клана или из общества - вот угроза, которая для дворянина была страшнее физиче­ской смерти”²⁵. Ритуалом, регулировавшим отношения дворянской чес­ти, была дуэль - смертельный поединок по определенным правилам двух соперников, один из которых каким-либо образом затрагивал честь другого, который, защищая ее, делал вызов. Дворянские дуэли зароди­лись в Западной Европе, а затем с середины XVIII до середины XIX

века получили распространение и в России среди европеизированного российского дворянства²⁶.

“Мертвые сраму не имут”, - это уже из более глубокой собственно русской истории. Здесь нет внешней кары или давления социума, как в

дальневосточных культурах, нет давления “сословной чести”, как в За­падной Европе, но есть обращение к самоуважению как внутренней

ценности личности, к совести.

Более широким ценностно-идеологическим механизмом воздейст­вия на психологию воина в экстремальной ситуации является патрио-

тизм. Патриотизм нередко был источником массового героизма с древ­них времен (например, в античной истории) и вплоть до современности. Обратимся к уже цитированному нами П.Краснову: “Могучим помощ-

ником религии в деле преодоления страха смерти является любовь к Родине - патриотизм. Таким патриотизмом горели войска Наполеона,

таким патриотизмом в пылу боя умел зажигать свои войска бессмертный

Суворов”²⁷. (Эти слова были опубликованы в 1927 году. Здесь следует

сделать одно важное уточнение: патриотизм понимается людьми по-разному, и понимание его белоэмигрантом П.Красновым в сочетании с ненавистью к большевизму привело его к сотрудничеству с Гитлером во время Второй мировой войны, к войне с собственным народом, тогда как советский патриотизм стал важнейшим источником победы СССР в смертельной схватке с фашистской Германией).

Третий метод - гораздо более рационалистический и конкретный

(хотя в истории нередко примыкавший ко второму, ценностно-нормативному) - условно можно назвать “клин клином вышибать”: воины должны бояться собственного военачальника больше, чем про­тивника. Известно, что в армии Древнего Рима существовала традиция децимации, когда в легионах, бежавших с поля боя или нарушивших приказ командира, казнили каждого десятого. Позорной смерти римля­не боялись больше, чем почетной смерти в бою от рук врага. Широко применялся этот метод в китайском военном искусстве, пожалуй, одном из древнейших и самых развитых до нового времени. Правило гласило: “...Тех, кто не подчиняется приказам, казнят”²⁸. Причем, если винов­ного не выдает его подразделение (пятерка или десятка), то казнят всю десятку²⁹. Особенно жестоки были наказания командиров, нарушивших приказ, сдавшихся врагу, обратившихся в бегство или покинувших ме­сто боя: их объявляли государственными преступниками, предавали казни, разрушали дом, членов семьи отдавали в государственное рабст­во. И в других культурах, при некоторых модификациях, существовала

аналогичная практика.

Так что заград-отряды, штрафбаты, широкое использование воен-

ных трибуналов, репрессии в отношении членов семьи предателей и пленных - отнюдь не изобретение Гитлера или Сталина, а всего лишь конкретно-историческая вариация на давно разработанную тему.

Четвертая группа методов - помещение воинов в “место смерти”.

Это одно из правил китайского военного искусства: сжечь корабли, сде­лать невозможным путь к отступлению. “Чувства солдат таковы: когда ничего другого не остается, они бьются; когда положение очень серьез­ное, они повинуются”³⁰. “Только после того как солдат бросят на место гибели, они будут существовать; только после того как их ввергнут в

место смерти, они будут жить; только после того как они попадут в бе­ду, они смогут решить исход боя” ³¹. У-Цзы: “Когда считают смерть в бою неизбежной, остаются в живых; когда считают за счастье жизнь -умирают”³². Разве это не напоминает общий био-психологический закон для высших животных: загнанный в угол и раненный зверь дерется с яростным отчаянием. И в европейской военной истории не раз приме­нялся прием “сжечь корабли”, “сжечь мосты”: даже сами выражения стали идиоматическими оборотами, крылатыми фразами.

Таким образом, психологическая регуляция и подготовка воинов в ре­шении ключевой проблемы - преодоления страха воинов для эффективной деятельности на поле боя - осуществлялась в разных этно-культурных и исторических условиях. Исторический опыт показывает, что методы реше­ния этих задач были эффективны при нескольких условиях:

1. Обязательная опора на собственную этно-культурную систему, включавшую устоявшиеся традиции и ключевые ценности социума, в частности - на религиозные установки.

2. Опора на устойчивое и целостное мировоззрение личности.

3. Использование собственно психологических закономерностей, в том числе вытеснение менее сильных эмоций более сильными (со­четание “первичных”, “биологических” и социальных эмоций, напри­мер, сочетание страха наказания командиром и позора - сильнее страха смерти в бою с врагом).

4. Формирование (организационно-управленческими мерами) бое­вых ситуаций, лишающих воина выбора (сражаться или отказаться от решительного сражения), перенесение выбора в иную плоскость: победа или смерть (“помещение в ситуацию смерти”).

Первые два способа формируют семантическое ядро самосознания, способного преодолевать страх, хотя и не гарантируют его преодоления. Вторые два способа характеризуют внешние (управленческие) приемы, ведущие к преодолению последствий страха в поведении, даже если сама эмоция страха остается весьма сильной. То есть в любом случае (и даже с использованием всех четырех групп методов) проблема не реша­ется полностью. Но есть еще и не разобранные здесь психотехнические приемы и методы, существенно более эффективные, которые в восточ­ных культурах как правило относились к эзотерическим, “закрытым”.

Широко распространено мнение, что полностью избавиться от страха смерти невозможно. Это отмечали многие писатели и военные, принадле­жавшие в основном к христианской культуре. В действительности это не так. Восток выработал мощнейшие психотехнологии, способствующие пол­ному избавлению от этой эмоции, обретению абсолютной невозмутимости и способности произвольно управлять эмоциональной сферой человека.

Путь самурая - один из таких путей³³. (Хотя, конечно, далеко не все из самураев избавлялись от страха смерти). Дзен-буддизм был осно­вой психотехнологии, которая - при правильной подготовке - позволя­ла так преобразовать сознание японского воина, что он и во время смертельного поединка оказывался эмоционально невозмутимым, дей-

ствующим быстро, четко, интуитивно принимая наилучшие решения и одновременно воплощая их в движении. Остановка потока сознания, “непривязанность к форме”, к мыслям, словам делала самурая спонтан­ным и естественным в действиях в экстремальной ситуации. В сочетании

0. блестящим владением мечом, другими видами вооружения, техникой боя духовно-психологическая подготовка превращала лучших из самураев

1. непревзойденных воинов мировой истории. Хотя японская культура была во многом вторичной, производной от китайской (в том числе и в технологиях дзэн), именно в ней военно-прикладные аспекты духовных (преимущественно буддийских) практик достигли наивысшего развития.

1. Вместе с тем, по части многообразия духовных школ и психофизио­логических техник, в том числе военно-прикладной направленности, Китай был, безусловно, богаче³⁴. Есть чему поучиться и у других куль­тур и народов, в том числе на Арабском Востоке³⁵, в Индии³⁶. Немало уроков можно извлечь и из нашей собственной военной истории, осо­бенно из военной системы А.В.Суворова³⁷.

2. Конечно, современная война отличается даже от войн десятилетней давности: это война высоких, в том числе информационных технологий. Тем не менее, данный факт не исключает необходимости решать вечные психологические проблемы, в том числе опираясь на старые, далеко еще не освоенные психотехнологии. И сочетать их с новейшими, например,

0. нейролингвистическим программированием. Однако сравнительный анализ древних духовных систем и практик военно-прикладного харак­тера, включающих механизмы комплексного управления эмоциональ­ными, психофизиологическими и биоэнергетическими состояниями, а также рассмотрение их в контексте современных новейших психотехно-

1. огий, требуют специального освещения.

1. См.: История психологии и историческая психология: состояние и перспек-

1. тивы развития. М., 2001. С. 126.

1. г Краснов Л. Душа армии _/1 Душа армии. Русская военная эмиграция о морально-

2. психологических основах российской вооруженной силы. М., 1997. С. 44-45.

3. Психология экстремальных ситуаций. Минск, 1999. С. 370.

1. 4 Душа армии. С. 45.

4. Там же.

1. б См.: Михайлов Н.Н. Сватовство смерти. М., 2000. С. 7-8.

2. 7 Коупленд Н. Психология и моральное состояние войск // Психология экстре-

5. мальных ситуаций. Минск, 1999. С. 437.

1. в См.: Воронов И.А. Секретные боевые искусства Китая. СПб., 2000. С. 112.

1. 9 Там же.

2. 1о Бхагавад-Гита как она есть. М.-Л.-Калькутта-Бомбей, 1990. С. 9б.

3. 11 Там же. С. 104.

4. 12 Там же. С. 107.

5. 13 Там же. С.763

6. 14 Там же. С. 804.

1. 15 См.: Геиiе Келспнг Гьяпгцо. Введение в буддизм. СПб., 1999. С. 79.

7. 16 Флоры Ж. Идеология меча. СПб., 1999. С. 43.

8. 17 Там же. С. 47.

9. 1в См.: Успенский Ф.И. История крестовых походов. СПб., 2000. С. 8-9.

2. з закав 2ы 2

1. ¹⁹ Ильин И. Основное нравственное противоречие войны // Христолюбивое воинство. Православная традиция русской армии. М., 1997. С. 19. 2о Ильин И.А. О сопротивлении злу силою // Там же. С. 49.

1. 21 Там же. С. б3.

2. 22 Керсновский А. Война и христианская мораль // Там же. С. 92.

3. 2з Краснов П. Поддерживающая и морализирующая роль религии // Там же. С. 211.

4. 24 См.: Там же. С. 210-212.

5. 25 Востриков А. Книга о русской дуэли. СПб., 1998. С.11. 2ь См.: Там же. С. 11-27.

6. ²⁷ Краснов П. Указ. соч. С. 213.

7. ²⁸ “У-цзы” // Китайская наука стратегии. М., 1999. С. 113.

8. 29 Там же. С. 155-156.

1. 30 “Сунь-цзы” - военный канон Китая // Там же. С.89.

1. з1 Там же.

2. з2 “У-цзы ” // Там. же. С. 107.

3. зз См.: Идеалы самураев. СПб., 1999; Книга самурая. СПб., 2000; Уинстон

6. ККинг. Дзэн и путь меча. Опыт постижения психологии самырая. СПб., 1999; Вестбрук А., Рптти О. Секреты самураев. Ростов-на-Дону, 2000; Цед Н.Г. Дух самурая - дух Японии. СПб., 2000; Гвоздев С.А. Самураи. Путь меча. Минск, 2001; Синицын А.Ю. Рыцари страны восходящего солнца. СПб., 2001, и др.

1. з4 См.: Воронов И.А. Секретные боевые искусства Китая. СПб., 2000.

2. з5 См.: Журпвлев И.В. Подготовка воинов Аллаха (V[-XI[I вв.). М., 2000.

3. 36 См.: Успенская Е.Н. Раджпуты: рыцари средневековой Индии. СПб., 2000.

7. 37 См.: Суворов А. Наука побеждать. Репринтное издание. М., 1996; Головин Н.Н. Суворов и его “Наука побеждать”. М., 2000; Не числом, а уменьем. Военная система А.В.Суворова. М., 2001.

1. И. В.Журавлев