Сложили песню мы недаром

от души ее поем.

Вперед за нашим комиссаром

огонь и воду мы пойдем!

На плечо тихонько ляжет Комиссарова рука.

Он все новости расскажет

про нас, и про врага. Припев.

Надо ли говорить, что такие, созданные по заказу песни, распева­лись в приказном порядке, но от этого они не становились достоянием фронтового фольклора!

Героику ни отрицать, ни забывать нельзя. Она была неизменной спут­ницей солдата на фронте. В лучших произведениях устного народного твор-

чества периода войны героика и лирика так органично переходили друг в

друга, что иногда их трудно было разделить. Героизм воина-защитника не умалял героизма оставшейся в тьму подруги. Вот пример такой песни:

Письма сержанта

Хорошие письма из дальнего тыла Сержант от жены получал,

сразу, покамест душа не остыла, Друзьям по оружью читал.

А письма летели сквозь дымные ветры, Сквозь пламя и горе войны,

зеленых, как листья, знакомых конвертах Сердечные письма жены.

Писала, что родиной стал на чужбине Далекий сибирский колхоз.

Жалела, что муж не оставил ей сына -“Отца б дожидался и рос”...

Читали - улыбка с лица не сходила, Читали, слезы не сдержав...

Хорошая жинка досталась сержанту, Будь счастлив, товарищ сержант!

Пошли ей, сержант, фронтовые приветы, Земные поклоны от нас.

Любовь да совет вам, да маленьких деток, Когда отгрохочет война.

Но ночью враги оборону прорвали, Отчизне грозила беда,

пал он обычного смертью солдата, Заветный рубеж не отдав.

Друзья собрались и жене написали, Как младшей сестре боевой:

“Поплачь же, родная, убудет печали, Поплачь же над ним, над собой!”

Ответ получили в знакомом конверте, Зеленом, как листья весной,

всем показалось, что не было смерти, Что рядом их друг боевой.

“Когда же войны отгрохочут раскаты

каждый домой заспешит, Тогда я невольно заплачу, солдаты, По-женски заплачу, навзрыди.

Так бейся же насмерть, отважная рота, Готовь отомщенье свое

За то, что не плачет жена патриота, За гордое сердце ее!

Эта песня исполнялась как на фронте, так и в прифронтовой полосе. Так, в архиве Государственного литературного музея хранится песенник из г. Ефремова Тульской обл. - в него она занесена в 1943 г. Но в опуб­ликованные сборники фронтового фольклора она не попала.

Не публиковались по идеологическим причинам и те варианты пе­сен, которые оправдывали бесшабашность молодого ловеласа, стоско­вавшегося по женской ласке за четыре года войны и потому со спокой­ной душой коллекционирующего случайные связи:

Как много их, не перечесть, Ждут писем от меня:

в Омске есть, и в Томске есть Моя любимая.

А еще ждет меня давно

Законная жена...

Тебя забыть мне суждено,

Моя любимая!

Известно, как охотно на фронте переделывались авторские песни. Так, известная песня М.Исаковского “Огонек” (“На позицию девушка / Провожала бойца...”) многократно варьировалась и переделывалась, что уже отмечено фольклористами. Но публикаторы упорно не хотели заме­чать тех вариантов, в которых боец, желая проверить верность остав­шейся в тьму подруги, пишет ей ложное письмо, что:

Оторвало мне ноженьку И разбило лицо.

Если любишь по-прежнему

И горит огонек,

Приезжай, забери меня,

Мой любимый дружок.

В ответ же практичная девушка советует раненому бойцу:

...Ковыляй потихонечку, Про меня позабудь.

Может, вырасryт ноженьки, Проживешь как-нибудь.

Кончается война, боец возвращается домой живой и невредимый:

...И вся грудь в орденах, Шел походкою гордою На обеих ногах!

Увы, такие “неправильные” варианты если и записывались, то почти не публиковались: они не укладывались в раз и навсегда разработанную схе­му фронтового творчества. А оно было многоликим и разнообразным. Я уже не говорю о том, что отсутствуют публикации нецензурных песен и частушек Великой Отечественной войны, они были. Но и фольклористы-

собиратели (и я в том числе), и публикаторы сты ддиво закрывали ка них глаза и попросту замалчивали этот слой народного менталитета.

Перехожу к характеристике главного и основного типа историче­ских источников для характеристики менталитета - к письменным ис­торическим источникам. Несомненно, что все роды, виды и разновид­ности письменных памятников содержат тот или иной материал для характеристики менталитета их создателей, но также бесспорно и то, что основными среди них будут памятники личного происхождения - днев­ники, автобиографии, мемуары, воспоминания и, конечно же, письма -важнейшие для нас источники.

Что касается дневников, то они крайне редки. Рядовому составу вести на фронте дневники запрещалось - в силу всем понятных фронтовых условий. Офицерам вести дневники “не рекомендовалось”, что было рав­носильно запрету. Да и вести дневники в условиях боевых действий могли лишь очень немногие (чаше всего - медики). Поэтому данная разновид­ность источников скудна, хотя, конечно, весьма важна и информативна.

Мемуары и воспоминания - необыкновенно интересны, но крайне

сложны для исследования. Они создавались спустя определенное время после совершения описываемых в них событий, многое исчезало из па-

мяти, многое освещалось с иных позиций, отличных от тех, что сущест­вовали в дни совершения тех или иных действий. За истекшие полвека опубликовано большое количество воспоминаний о событиях Великой Отечественной войны, главным образом, наших прославленных полко­водцев. Как участник войны я отношусь к этим книгам с почтением и уважением, как источниковед - с большой долей скепсиса и сомнения. Многие из этих воспоминаний писались не их авторами, а их подчи-

ненными. В том случае, если автор писал их сам, он часто пользовался имеющимися н его распоряжении документами, в результате чего созда­вались не мемуары в истинном значении этого слова, а полувоспомина­ния - полуисследования. Лишь очень немногие из опубликованных мемуаров могут быть поэтому использованы для воссоздания менталите­та их авторов. Поэтому следует признать, что самым достоверным и информативным источником для нас являются письма с фронта.

Эта разновидность письменных источников личного происхождения давно уже привлекла внимание не только исследователей. Их часто из­давали. Публикация “Письма с фронта” началась еще в годы войны (например, Казань, 1943; Тамбов, 1943; Алма-Ата, 1944; Ленинград, 1944; и др.) и носила не научный, а пропагандистский и общественно-воспитательный характер. Эта традиция была продолжена и сразу после войны (Ашхабад, 1946; Ташкент, 1949 и др.). Эти публикации основыва­лись, главным образом, на письмах, присланных с фронта и переданных в архив (Ташкент, 1965), но чаще - на материалах фронтовых и местных газет и радиопередач. Многие публикации были литературными обра­ботками солдатских писем, а не дословной публикацией источников (например, Кемерово, 1967; Донецк, 1974; и др.). Новый всплеск подоб­ных изданий падал на 25-, 30- и 40-летие Победы (например, Новоси­бирск, 1970; Пермь, 1975; Саранск, Грозный, Минск, Кривой Рог, Во­логда, 1985; и др.). Выли'и такие публикации, которые представляли собою завершение большой поисковой и собирательской работы, пред­принимавшейся Археографической комиссией АН СССР и кафедрами истории СССР различных пединститутов, местных архивов, работников областных и районных газет и пр. (например, Архангельск, 1979). Пуб­ликация писем с фронта продолжается и по сей день (см, например: Смоленск, 1991; С.-Петербург, 1992; и др.). Однако вплоть до послед­него времени солдатские письма при их издании проходили строжай­ший отбор. Публиковались только те из них, которые отвечали строгим требованиям и установкам правительственной цензуры. При издании из них изымались факты и оценки, не укладывавшиеся в общепринятую, с точки зрения правительственных структур, норму. Так, мы почти не встретим в подобных публикациях с фронта ноток уныния, безысходности и проч., а ведь они были! Все письма, как на подбор, говорят о готовно­сти солдат к подвигу, об их решимости защищать Родину до конца от врагов, об их беззаветной преданности партии и Сталину... Одним сло­вом, сплошь - “беззаветные герои все”, как пелось в известной песне...

Были ли подобные мотивы в солдатских письмах? Безусловно, да! Но ведь следует учесть и то, что воины старались сообщать своим род­ным в тылу больше положительного, чем отрицательного, чтобы не вол­новать понапрасну близких. Отсюда в каждом письме в родной дом -уверения в том, что жив-здоров, если ранение - то пустяковое, так, царапина, кормят отлично, начальство заботливое и т.д. Однако все это было сознательным приукрашиванием фронтовой жизни, скорее жела­тельная, чем реально существовавшая действительность.

Гораздо более объективны письма к друзьям-фронтовикам. В них

бойцы писали правду, хорошо осознавая, что их адресаты живут не в лучших условиях, чем они сами. Но беда в том, что если письма солдат с фронта домой тщательно сберегались родными и близкими, много­кратно перечитывались, то письма с фронта ка фронт, увы, пропадали в суматохе фронтового быта. Да и где было их хранить! Оки погибали, как и их получатели. Сохранились лишь те из них, что были по тем или иным причинам (смерть адресата, задержка полевой военной цензурой) задержаны и списаны в архив.

Вторая особенность писем с фронта - однотипность их содержания: краткая справка о состоянии здоровья (на чем особенно настаивали ма­тери!), очень общий рассказ о фронтовом быте, пожелания здоровья и счастья и уверения в готовности сражаться до победы, надежда на воз­вращение домой. В письмах к женам и любимым - воспоминания о прошлом счастье, уверения в прочности чувств, надеждд на свидание,

забота о детях и опять осуждение фашистских захватчиков и вера в их скорый разгром. Более подробны и содержательны письма раненых из

госпиталей и больниц: сама обстановка располагала к более обстоятель-

ному рассказу о себе и о своих фронтовых делах. Но и эти письма по

содержанию мало чем отличались от обычных, фронтовых.

Крайне редко встречаются в письмах размышления о причинах воз-

никновения войны, ее осуждение, анализ особенностей противника.

Правда, на фронте воевали люди с разным уровнем культурного разви­тия и образования, поэтому и письма были разными и непохожими. Встречались и письма-раздумья, и письма оценочного характера, от тех бойцов, которые и на фронте старались сохранить в себе качества “человека мыслящего”.

Приведу один пример. Вместе с мной тоже добровольцем ушел на защиту Москвы комсомолец, студент литфака МГПИ им. К.Либкнехта Павел Митров. Под влиянием лекций проф. Б.А.Грифцова мы оба увле­кались немецкими поэтами-романтиками и, идя на фронт, сговорились взять с собой маленькие, умещавшиеся в кармане гимнастерок, слова­рики - немецко-русский и русско-немецкий. Мы хорошо осознавали, что знание языка может быть очень нужным на фронте. И, чтобы не забыть институтских занятий, договорились заниматься переводами лю­бимых наших немецких поэтов. Одно время мы служили вместе в Мос­ковской коммунистической дивизии, потом Митрова перевели в другую часть, между нами завязалась переписка. Мы продолжали переводить взятые с собой книги. Он - учебное издание “Страданий молодого Вер­тера” Гете, а я - лирику Гейне. И это в то время, когда мы сражались с потомками этих поэтов! Но мы строго отделяли фашистов от немцев и деяния гитлеровцев от высочайших достижений немецкой культуры. Мы посылали друг другу свои переводы и обменивались мнениями о проис­ходящем. Помню, как Паша убеждал меня, что разум обязательно побе­дит “разбушевавшееся безумие войны”.

Увы, переписка продолжалась недолго. Вскоре цензура обратила внимание на “ненужные умствования” (как выразился мой комиссар), и мой комбат по-дружески посоветовал мне “не дразнить гусей” и не ждать, когда мною заинтересуется представитель СМЕРШа. Я последо­вал его совету, и наша переписка превратилась в обычный обмен фак­тической информацией: “Жив-здоров, громим фашистов...”

Но, конечно, ддя более полного раскрытия менталитета участников войны ни в коем случае нельзя ограничиваться документами личного про­исхождения: они всегда субъективны, пристрастны, часто гиперболичны в собственных оценках. Необходимо привлечение и делопроизводственных документов. Они многочисленны и разнообразны. Среди них особенно важны для нашей темы донесения политруков с поля боя, наградные листы, материалы работы политорганов и проч. Необыкновенно интересны архивы фронтовых газет, они часто содержат подлинные заметки и письма фронто­виков. Весьма велико значение и боевых листков, также содержащих живые отклики бойцов ка события фронтовой жизни. Необыкновенно содержа­тельны материалы цензурных комитетов и т.д. О последних можно сказать, что они почти не использовались по известным причинам историками, и исследователя ждет здесь немало крайне интересных открьггий. Одним сло­вом, чем шире будет круг привлеченных источников, тем репрезентативнее будут и каши результаты и выводы.

Но в заключение я хотел бы остановиться еще на одной первосте­пенной задаче историков. Важно не только тщательно изучить и исполь­зовать имеющиеся архивные фонды, - уже давно необходимо позабо­титься о дальнейшем расширении источниковой базы. Я имею в виду сбор воспоминаний участников боевых действий. С этим надо спешить: ветераны войны вымирают. И пока они еще живы, необходимо органи­зовать их анкетирование, помочь им восстановить в угасающей уже па­мяти события прошлого, написать (или продиктовать) свои воспомина-

ния, причем для большей результативности необходимо разработать и

размножить специальный вопросник, который поможет ответить на наиболее важные и нужные для исследователя менталитета вопросы. Эта работа поможет нам создать специальный фонд воспоминаний, целена­правленно освещающий самые разные проблемы менталитета участни­ков боевых действий. Он послужит важной источниковой базой для всех последующих исследований.

См. подробнее: Луигкарев Л.Н. Что такое менталитет? Историографические заметки // Отечественная история. 1995. Ns З. С. 158-160. (Здесь же указана и литература вопроса).

⁴ Это хорошо раскрыто в монографии: Лоригнева О. С. Менталитет и социаль-

ное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период первой мировой

войны (1914 — март 1918 г.). Екатеринбург, 2000.

⁵ Луиiкарев Л.Н. Письменная форма бытования фронтового фольклора 1/ Эт­нографическое обозрение. 1995. ^'4 4. С. 25-85.

Ь См. о6 этом: Черных Л. Русский язык в дни войны: Заметки собирателя // Сибирские огни, 1946. Г 4. С. 98-106; Кожин А.Н. О словах с переносным значением в русском языке эпохи Великой Отечественной войны // Учен. зап. Московского областного гос. пед. ин-та. Т. 35. Труды каф. рус. яз. Вып. З. М., 1956. С. б9-92.

⁷ См. о6 этом: Сенявская Е.С. “Что с богами, то и со мной” // Родина. 1999. Ns 2; ее же. Бытовая религиозность на войне (на примере двух мировых и со­ветско-афганской войн) // Менталитет и политическое развитие России. М., 1996; ее же. Вера и суеверия на войне (на примере двух мировых и афганской войн) // История. 1996. Л 31 (август). С. 1-3.

в Луигкарев Л.Н. Источниковедческие проблемы кинофотодокументов // Совет­ские архивы. 1968. Ns 2; Магидов В.М. Зримая память истории. М., 1984.

⁹ Гоголь Н.В. О малороссийских песнях // Журнал Министерства народного просвещения. 1834. Лк 4. С. 17. См. также: Черепнин Л.В. Исторические взгля­ды Н.В.Гоголя // Вопросы истории, 1964. I 1. С. 90.

¹⁰ См. последний обобщающий труд на эту тему: Русский фольклор Великой Отечественной войны. М.-Л., 1964; Крупянская В.Ю., Минц С.И. Материалы по истории песни Великой Отечественной войны. М., 1933. (Труды Ин-та эт­нографии. Новая серия. Т. ХIХ).

11 См. подробнее: Самарин Г. Патриотическая тема в песенном творчестве рус­ского народа. Фрунзе, 1946; Толков В.А. Идейно-воспитательное значение со­ветского фольклора // Известия Воронежского гос. пед. ин~та. 1948. Т. 10. Вып. 3. С. 83-102; Кан-Шаргородская Х.А. Героика Советской армии в народ­ном поэтическом творчестве. Автореф. дисс.... канд. филолог. наук. Л., 1950; и др. работы.

1г См., например: Фронтовой фольклор. М., 1944; Народное творчество Туль­ской области в дни Великой Отечественной войны // Уч. зап. Тульского гос. пед. ин-та. Вып. 1. Тула, 1948. С. 122-141; Фронтовой юмор. /Сост. В.Н.Веп­рен/. М., 1970; Войны кровавые цветы: устные рассказы о Великой Отечест­венной войне. /Сост. А.Г.Гончарова/. М., 1979; и др. публикации.

А. В.Голубев

АНТИГИТЛЕРОВСКАЯ КОАЛИЦИЯ ГЛАЗАМИ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА (1941-1945 ГГ.)

Проблема восприятия внешнего мира практически не затрагивалась в многочисленных работах, посвященных массовому сознанию в годы Ве­ликой Отечественной войны. Лишь в последнее время она получила ос­вещение в трудах, посвященных формированию внешнеполитических стереотипов в советском обществе¹. В настоящей статье делается попытка показать, как антигитлеровская коалиция воспринималась советским мас­совым сознанием (в первую очередь - гражданским населением в тылу).

Это восприятие было достаточно сложным и противоречивым; оно формировалась на основе исторического опыта, официальной пропаган­ды (независимо от отношения к ней, она оставалась основным источни­ком сведений о современном мире), и в меньшей степени - на основе личного опыта.

Нельзя не согласиться с В.В.Позняковым в том, что “советской внутренней пропаганде удалось добиться многих из поставленных перед нею целей... Ей удалось отделить в массовом сознании советского наро­да “простых людей” этих стран от их политических и государственных структур” ². При этом реализовы валась задача - не допустить чрезмерно благоприятного восприятия “буржуазных государств”. Впрочем, сущест­вует и иная точка зрения. Так, А.В.Фатеев полагает, что “советский пропагандистский аппарат, пресса сделали немало для создания пози­тивного образа союзников по оружию - США, Великобритании. В ре­зультате среди значительной части народа, интеллигенции возникли иллюзии относительно возможностей длительного послевоенного со­трудничества с либеральными державами антигитлеровской коалиции”з. Представляется, однако, что подобные настроения существовали не столько благодаря, сколько вопреки официальной пропаганде; по край­ней мере, властями, как будет показано в данной статье, они зачастую воспринимались как нежелательные.

Для мифологизированного сознания внешний мир представляет со­бой “темную”, или, в лучшем случае, серую зону, то есть область по­вышенной опасности, враждебную или недоброжелательную по отно­шению к человеку, где все иное и все неустойчиво⁴. И даже союзник, также принадлежащий к миру за пределами освоенной территории (то есть внешнему миру), воспринимается как нечто неустойчивое, сомни­тельное, потенциально враждебное. Подобное отношение к союзникам фиксируется не только в годы Великой Отечественной войны, но и на других этапах русской (и не только русской) истории.

Даже после прихода нацистов к власти в Германии и подписания в мае 1935 г. советско-французского и советско-чехословацкого договоров о взаимопомощи в общественном сознании эти страны почти не фигу­рировали в качестве союзников. Конечно, сам факт подписания подоб­ных договоров произвел позитивное впечатление. Но с самого начала

даже в положительных откликах сквозило явственное недоверие к воз­можному союзнику. “Капиталистам Франции сейчас воевать невыгодно

зная какую силу представляет Советский Союз, они заключают дого­вор о взаимной помощи... Договор-то хорош, но как бы нас не обману­ли. Мы-то за них будем заступаться, а они-то за нас, пожалуй, кет”, -так откликнулись москвичи на сообщение о заключении договора⁵.

Впрочем, высказывалось не только недоверие к союзнику, но и не­верие в подобные союзы вообще. “Факт заключения франко-советского соглашения интересен не как фактор мира. Ведь не задержали войны в 14 г. тройственные соглашения. Не задержит войну и это соглашение. Соглашение интересно, как признак того, что военные союзы вновь зарождаются и наступит тот день, когда Советский Союз отбросит ми­шуру красивых слов о кровавой бойне и призовет нас к последней спра­ведливой войне...”, - заявил инженер Лампового завода Лошук⁶.

Постепенно отношение к советско-французскому пакту становилось все более скептическим. В марте 1938 г. академик В.И.Веркадский запи­сал в своем дневнике: “Агитаторы в домовых собраниях указывают, что, конечно, договоры есть с Чехословакией и Францией, но Сталин счита­ет, что больше всего дорога жизнь людей и договоры можно толковать иначе”⁷. Таким образом, союз с Францией и Чехословакией не достиг цели в военно-дипломатическом отношении, и почти не оставил следа в массовом сознании.

общественном сознании в эти годы преобладали антифашистские настроения, но в документах НКВД зафиксированы также и позитивные отзывы о Гитлере и его политике. После 1933 г. немецкие фашисты, как наиболее вероятный противник, рассматривались некоторой частью населения как потенциальные союзники против сталинского режимав.

началом второй мировой войны вопрос о выборе союзников при­обрел особую актуальность. После подписания пакта Риббентропа­Молотова на роль потенциального союзника, казалось, могла претендо­вать Германия. Во всяком случае, на Западе противники Германии совет­ско-германское партнерство рассматривали как нечто, весьма близкое к союзническим отношениям. Но в советском общественном сознании фа­шистская Германия все равно оставалась скорее наиболее опасным и ве­роятным противником, чем союзником; пакт 1939 года и последовавшие за ним соглашения воспринимались в лучшем случае как тактический ход советского правительства, чему имеется достаточно свидетельств⁹.

Сохранялась память о союзе с Англией и Францией в первой мировой войне; с другой стороны, память о прошлой германской войне и немецкой оккупации Украины, образь[ и представления, внедрявшиеся антифашист­ской пропагандой 1930-х гг., вели к росту антинемецких настроений.

Постепенно, по ходу войны, в советском массовом сознании, наряду

традиционным недоверием к Англии, складывается уважительное и сочувственное отношение к ее борьбе с фашизмом; отношение же к Франции, которую традиционно воспринимали в России с симпатией, было тем более позитивным, несмотря на все зигзаги официальной про­паганды. Британский журналист А.Верт приводит такие высказывания своих собеседников в СССР, относящиеся к 1940 году: “Знаете, сама жизнь научила нас быть против англичан - после этого Чемберлена,

Финляндии и всего прочего. Но постепенно, как-то очень незаметно мы начали восхищаться англичанами, потому, очевидно, что они не скло­нились перед Гитлером”¹⁰.

Повороты в пропаганде и полная неопределенность в общественных настроениях хорошо иллюстрируются в воспоминаниях современника: “...помню газеты с портретами улыбающихся вождей В.М.Молотова и И.Риббентропа, мамины слезы, чей-то успокаивающий голос: “Это -ненадолго. Там, наверху, соображают”. Еще помню разговоры такого рода: будем ли мы сражаться с Англией?.. Уже с зимы 40-го года пошли разговоры, что Гитлер на нас непременно нападет. Но в окнах ТАСС -плакаты с совсем иным противником. На одном из них изображен воз­душный бой; наши самолетики красные, а вражеские - из них половина уже сбита и горит - черные, с белыми кругами на крыльях (белый круг -английский опознавательный знак)”tt

Однако международная ситуация, сложившаяся к весне 1941 г., многих наблюдателей, особенно хорошо информированных, подталки­вала к определенным выводам. Писатель Вс.Вишневский возглавлял Оборонную комиссию Союза советских писателей, редактировал журнал “Знамя”, присутствовал на закрытых совещаниях в Главном управлении политической пропаганды Красной Армии, общался с крупными воен­ными деятелями того времени, к тому же, зная иностранные языки, постоянно слушал сообщения английского, германского, французского радио. Весной 1941 г. в его дневниках появляются записи о возможных вариантах дальнейшего развития событий. Запись от 10 февраля: “Наше выступление против Германии и “оси” - в выгодный момент, в блоке с “демократическим блоком”... Запись от 15 марта: “Мы выступаем, чтобы доломать Гитлера, в коалиции с “демократиями” Запада. Вариант наибо­лее ходовой в общественных разговорах [курсив мой - А.Г.]”. И вместе с тем - в записи от 3 марта: “с англо-американским миром - враги вто­рой очереди - возможен компромисс, лет ка 10-15” ¹².

Уже в первые дни войны в сводках НКВД были отмечены высказы­вания о том, что политика Литвинова, направленная на союз с Англией и Фракцией, была верной. Характерно, что подобные высказывания проходили по разделу “антисоветских”, один из говоривших это был арестован¹³. Очевидно, “органы” еще не успели осознать новую между­народную реальность, несмотря на заявления с обещаниями помощи со стороны правительств США и Англии, прозвучавшие 22 июня. Впрочем, в дальнейшем, особенно в 1941-1942 гг., в таких же сводках НКВД, со­мнения относительно результативности отношений с союзниками, не совпадающие с тоном прессы на данный день, также проходили по раз­ряду “антисоветских” ¹⁴.

Пожалуй, наиболее позитивно союз с Англией и США оценивала ин­теллигенция. Академик В.И.Вернадский, например, 16 июля 1941 г. отме­тил в дневнике: “Общее удовольствие, что отошли от Германии, и очень популярен союз с Англией и демократиями”¹⁵. В августе 1941 г. на 1-м Всеславянском митинге писатель А.Н.Толстой говорил о “могучей союз­нице”, “могущественной и свободолюбивой Великобритании”¹⁶.

Порой в публичных выступлениях подчеркивалось единство действий союзников на разных фронтах - так, на антифашистском митинге работ-

12 Эакаэ 2612 ников искусства и литературы в ноябре 1942 г. композитор Д.Д.Шос­такович заявил, что, “как это делают армии, сражающиеся под Сталин-градом и в Африке, должны объединить свои усилия и художники всех демократических стран для того, чтобы помочь армиям, которые завтра встретятся для окончательного разгрома гитлеризма на полях Европы”¹⁷.

Впрочем, позиция официальной пропаганды на протяжении всей войны оставалась двойственной, и инициативы интеллигенции, направ­ленные на улучшение атмосферы межсоюзнических отношений, не всегда встречали однозначную поддержку “сверху”. Так, в конце 1941 г.

Алма-Ате С.М.Эйзенштейн по собственной инициативе перерабатывал сценарий “Ивана Грозного”. В письме председателю Комитета по делам кинематографии И.Г.Большакову он отмечал: “В Ливонской войне не-

сколько ослабляется самостоятельная роль Польши и заостряется анти-

немецкая линия... Вводятся мотивы англофильства Ивана Грозного, его политические связи с Англией и Елисаветой Английской... [курсив мой -А.Г.]” Позднее, в письме к А.А.Жданову, Эйзенштейн подчеркивает главный вопрос - нужна ли вообще в сценарии тема взаимоотношений

Англией. Ответ на этот вопрос был получен лишь в сентябре 1942 г.: Большаков “порекомендовал” практически снять английскую тему¹⁸.

В информационных документах НКВД были отмечены высказывания советских граждан о том, что речь Сталина 3 июля 1941 г. была рассчита­на на завоевание симпатии в Англии и Америке, “которых мы объявили союзниками”. Были, впрочем, и обратные высказывания, например: “На­деяться на помощь Англии и Америки - безумие”¹⁹. Подобные настрое­ния существовали и в офицерском корпусе. Так, генерал-майор М.И.По­тапов, попавший в плен к немцам, на допросе в сентябре 1941 г. безапел­ляционно заявил, что “русские считают Англию плохим союзником”²⁰.

Любопытно мнение инженера Ладыженского, высказанное в августе 1941 г.: “Надо было начать войну с Германией нам, и тогда, когда Гер­мания воевала с Францией. Сейчас Англия добилась своего, она столк­нула своего злейшего конкурента - Германию с идеологически чуждой

по мнению Англии подлежащей ослаблению Россией... Наверно Анг­лия раньше предлагала нам воевать против Германии, тогда бы для по­следней действительно были два фронта и мы бы победили”²¹.

Разноречивые отклики вызвал доклад И.В.Сталика 6 ноября 1941 г., где он впервые говорил о реальной помощи союзников. Наряду с удов­летворением и надеждами на скорое открытие “второго фронта” были и такие оценки: “Сталин теперь открыто расписался в полном бессилии СССР в войне с Германией. Из доклада следует понимать, что теперь все зависит от помощи Америки и Англии”²².

Достаточно распространенным было скептическое отношение к мо­тивам поддержки, которую союзники оказывали (или обещали оказать) СССР. Практически никто не сомневался, что союзники заботятся пре­жде всего о собственных интересах. Как вспоминает известный философ А.А.Зиновьев, “мы знали о том, что западные страны вроде Англии, Франции и США гораздо больше боялись победы гитлеровской Герма­нии, чем нашей... Мы были уверены, что страны Запада, враждующие с Германией, рано или поздно присоединятся к нам в борьбе с Германией

помогут нам разгромить ее”²³.

Даже вступление в войну США было воспринято неоднозначно. 10 декабря 1941 г. ленинградка И.Д.Зеленская записала в дневнике: “Вчера по радио - война между Японией и Америкой. Эта дьявольская война разливается как океан. Является страх за дальневосточный фронт, за доставку американского вооружения. А с другой стороны, может быть и лучше, как широко вскрытый нарыв”²⁴. Журналист Н.К.Вержбицкий в ноябре 1941 г. записал в дневнике: “США, сбросившие фиговый листок нейтралитета, помогут во имя спокойствия и невероятных гешефтов”²⁵. Вместе с тем, для большинства была характерна уверенность в экономи­ческой мощи союзников, их превосходстве в ресурсах, особенно с уче­том потенциальных возможностей СССР²⁶.

Наибольшие опасения традиционно вызывала позиция Англии. Уже в октябре 1941 г. московский журналист Н.К.Вержбицкий записал в дневнике: “На нас обрушилась военная промышленность всей Европы, оказавшаяся в руках искуснейших организаторов. А где английская по­мощь? А может быть, английский империализм хочет задушить нас ру­ками Гитлера, обессилить его и потом раздавить его самого? Разве это не логично, с точки зрения английских империалистов? Весь мир знает, как тонко умеет “англичанка гадить”.

Подписание англо-советского и американо-советского соглашений в мае-июне 1942 г. вызвало следующие комментарии: “Договору с Амери­кой нельзя придавать существенного значения, так как он составлен в крайне запутанных выражениях и предусматривает главным образом выгоды Америки, а не интересы СССР... Договор означает предоставле­ние американским банкирам концессий, а стало быть и расширение частной инициативы внутри Советского Союза... В нашей смертельной борьбе против Германии у нас нет другого выхода, чем этот тесный со­юз с Англией, но боюсь, что договор все же более выгоден Англии, чем нам. Англия основательно связывает нас по рукам и ногам не только на время войны, но и на послевоенное время...”²⁸

По свидетельству А.Верта, в СССР в 1942 г. постоянно “делались нелестные сравнения между отчаянным сопротивлением русских в Се­вастополе и “малодушной” капитуляцией англичан в Тобруке”, выска­зывалось убеждение, что “англичанам верить нельзя” и так далее²⁹.

Отношение к Англии ярко выразилось, в частности, в вопросе, за­данном в Архангельской области летом 1944 г.: “На протяжении многих десятилетий Англия проводила политику против России, а в послерево­люционные годы являлась одним из главных организаторов и участни­ков интервенции против Советской страны. Можно ли быть уверенным, что теперешний союз СССР с Англией является достаточно прочным” зо

Своеобразным напоминанием о пропаганде и утвердившихся массо­вых стереотипах предвоенных лет служили довольно распространенные высказывания о том, что “для американцев и англичан одинаково нена­вистен гитлеризм и коммунизм”, что “Англия изменит нам и воевать придется долго - пока не ослабнет и Советский Союз и Германия, тогда Англия и Америка продиктуют свои условия и нам, и Германии”, что, наконец, “у нас такие союзники, которые в одинаковой степени нена­видят и Германию, и Советский Союз”³¹. И вполне логичными выгля­дели следующие опасения: “Не может ли получиться так же с Англией и

Америкой, как получилось с Германией, которая была в дружественных отношениях с нами и в то же время вероломно напала на нас?”з²

Порой в обыденном сознании образ союзника сливается с образом врага:

Ты, Германия и Англия, Чего наделала!

Мою буйную головушку Без дроли сделала!

Ты, Германия и Англия, Давайте делать мир! По последнему милому Все равно не отдадим! ³.

По свидетельству того же Верта, отношение к союзникам со сторо­ны населения временами было намного более прохладным, чем отноше­ние властей. “Обычно предполагается, что “добрый русский народ” на­строен гораздо больше в пользу Запада, чем его правительство. В тот момент наблюдалось обратное”, заключает он, имея в виду 1943 г.³⁴ Это было связано с ожиданиями “второго фронта”.

И в пропаганде, и в массовом сознании тема “второго фронта” за­нимала особое место. Хотя боевые действия против Италии и затем Германии велись союзниками в Северной Африке, а с 1943 г. и на Апеннинском полуострове, то есть в Европе, в качестве настоящего “второго фронта” советское руководство соглашалось признать лишь мас­сированную высадку союзных войск на территории Франции. Как извест­но, подобная высадка была осуществлена в Нормандии летом 1944 г. Тем временем тема задержки “второго фронта” стала одной из любимых для “официальных” сатириков. Важное место заняла она и в массовом соз­нании, тем более что отсутствие “настоящего второго фронта” было объявлено одной из основных причин тяжелых поражений Краской Армии летом 1942 года. По мнению многих, открытие “второго фронта” означало скорый конец войны и его ждали постоянно. Так, уже в декаб­ре 1941 г. московский врач Е.И.Сахарова записала в своем дневнике: “Сегодня Англия объявила войну Финляндии, Румынии и Болгарии. Это очень хорошо. Это очень хорошо. Это то, что т. Сталин назвал “вторым фронтом”. Если активна будет деятельность Англии, то нам, безусловно, станет значительно легче и не будут так дробиться наши военные силы”³⁵. Политрук Ю.И.Каминский писал домой с фронта в июне 1942 г.: “Поздравляю вас всех с договором 26 мая и соглашением о втором фронте. Это сразу вернет войне ее первоначальные темпы, но только в другую сторону, с нашей земли в Европу”зб

То, что тема “второго фронта” была одной из важнейших в массо­вом сознании, доказывают сохранившиеся перечни вопросов, которые задавали в ходе различных собраний, лекций и бесед в Азербайджанской ССР, Башкирской АССР, Архангельской, Воронежской, Ивановской, Ульяновской областях³⁷. Суммируя их, можно выделить основные про­блемы, волновавшие советское общество применительно к теме анти­гитлеровской коалиции. Когда и где откроют второй фронт, чем объяс­няются задержки с его открытием? Выполняют ли союзники свои обяза­тельства в отношении поставок оружия, продовольствия, снаряжения в

¹² СССР? Ряд вопросов касался также ситуации на других театрах военных действий, позиции нейтральных стран, движения Сопротивления и т.п.

Часть советских граждан вслед за официальной пропагандой к идее второго фронта относилась скептически. Так, физик В.С.Сорокин писал в апреле 1944 г. в частном письме: “Наши проклятые союзники собираются продемонстрировать, что они собираются предпринять демонстрацию, что они собираются... (и так далее) предпринять наконец вторжение. Они описывают с величайшей обстоятельностью корабль, который они по­строили для перевозки войск, искусство своих будущих операций и все, относящееся к делу, из чего следует, что это все одни разговоры”зв.

Виновниками в задержке “второго фронта” считали все тех же анг­личан, в первую очередь У.Черчилля. Один из собеседников А.Верта в 1942 г. утверждал, что русские должны были быть благодарны Черчиллю уже за то, что он не встал на сторону немцев, и предсказывал, что пока Черчилль остается у власти, “второго фронта” не будетз⁹.

Бомбардировки, которым подвергали союзники территорию Герма­нии, вызывали, в общем, удовлетворение. Вот как эта нетрадиционная тема преломляется в традиционном народном творчестве:

Ой, яблочко,

Да из Америки, Довело ты врага До истерики.

Ой, яблочко,

Да из Британии, Будет помнить тебя Вся Германия⁴⁰

Но, конечно, подобные действия, так же, как и кампания в Север­ной Африке, не могли заменить открытия “второго фронта”, под кото­рым, вслед за официальной пропагандой, советские граждане подразу­мевали либо массовое вторжение союзнических войск на континент через Ла-Манш, либо (это особенно характерно для ленинградцев) ши­рокомасштабные боевые действия в Финляндии, упоминались также южная Франция, Италия, Бanканы.

Помимо “второго фронта”, еще два конкретных аспекта отношений

союзниками были зафиксированы в массовом сознании военного вре­мени. Это, во-первых, тема ленд-лиза, поставок продовольствия, снаря­жения, военной техники. Сохранились справки о вопросах, заданных во время лекций, бесед, партийных собраний и т.д. в различных регионах страны. И один из наиболее часто повторяющихся сюжетов - это по­мощь союзников СССР, в частности, помогают ли союзники живой силой, продовольствием, боеприпасами, как доставляют все это, вовре­мя ли и полностью ли выполняют свои обязательства и т.п.⁴¹

И кроме того, характерно, особенно для представителей интелли­генции, было осмысление перспектив, которые открывал на будущее сам факт возникновения антигитлеровской коалиции. В 1942-44 гг. по­степенно укрепляется ожидание позитивных изменений после войны, и

значительной степени это было связано как раз с ролью союзников. Предполагалось, что союз с США и Великобританией должен привести

некоторой демократизации советского общества, тем более, что про-

должение союза военных лет казалось многим необходимым для после­военного восстановления СССР.

Так, В.И.Вернадский 15-16 ноября 1941 г. записал в дневнике: “Невольно думаешь о ближайшем будущем. Сейчас совершается сдвиг, и, вижу, многим тоже кажется — огромного значения... Союз с англо­саксонскими государствами — демократиями, в которых в жизнь вошли глубоким образом идеи свободы мысли, свободы веры и формы больших экономических изменений с принципами свободы... Впереди неизбежны коренные изменения — особенно на фоне победы нашей и англосаксон­ских демократий..

В справке о настроениях интеллигенции в только что освобожден-

ном Харькове (весна 1943 г.) содержатся любопытные высказывания. По мнению профессора Харьковского университета Терещенко, “в полити­ческой жизни страны должны произойти, да, собственно, уже происхо­дят, серьезные изменения (соглашение с капиталистическими Англией и США, роспуск Коминтерна, разделение учебных заведений на мужские и женские, создание комитета церкви, частная торговля и др.) Происхо­дящие изменения должны будут пойти дanьше, в частности, в сторону демократизации жизни страны...” Доцент Селигеев в какой-то степени предвосхитил столь популярную впоследствии теорию конвергенции: “В процессе грядущего восстановления будет происходить то, что можно было бы назвать диффузией: лучшие мысли, идеи западной культуры не только в сфере науки и техники, но и в области морали и политики, в

области мировоззрения неизбежно начнут проникать к нам и наложат

свою печать на всю нашу жизнь”. Любопытен вывод, который сделал автор справки: “Целый ряд ученых, в прошлом преклонявшихся перед западноевропейскими порядками и культурой, не понимая характера

антигитлеровской коалиции, впадают в апологетику буржуазно-

демократической политики и культуры”аз

Впрочем, и здесь были разные мнения. Вс.Вишневский 28 января 1943 г. записал в дневнике: “Непрерывное обсуждение проектов после­военного устройства мира. Существует ряд конкретно разработанных планов... СССР должен прийти к “круглому столу”, имея максимальные ресурсы и наиболее выгодные военные и политические позиции. Воля СССР должна быть осуществлена!” Одним из средств достижения этой цели тот же Вишневский считал послевоенное сближение с вчерашним против­ником. “Германию надо постепенно втягивать в сферу политических и хо­зяйственных начинаний СССР, приближать ее культурно... Нельзя допус­тить, чтобы Англия и другие могли — хотя бы через двадцать лет — использо­вать Германию как таран против СССР [курсив документа — А.Г.]”, — гла­сит запись от 11 января⁴а

Уже упоминавшийся В.С.Сорокин писал в частном письме в январе 1944 г.: “Насчет того, что планируют союзники, прочти в Ns 10-11 “Ми­рового хозяйства” о том, что они собираются сделать в Европе после войны. Вот уж кто мерзавцы, так это они. Ханжи и бандиты, каких больше не най­дешь нигде. Не далее как в 1947 г. мы будем иметь с ними дело”⁴s

Изменения политического строя под давлением союзников ожидала не только интеллигенция. Подобные настроения существовали и в горо­дах, и в деревне. “Усиленно распространяются слухи о том, что скоро

будет у нас введена свобода различных политических партий, а также

свобода частной торговли, что будет выбран новый царь, что после вой­ны миром будут руководить Америка и Англия и т.д.” - утверждалось в справке о политических настроениях в Свердловске в 1943 г.⁴⁶ А кресть­яне Тихвинского района Ленинградской области в 1944 г. говорили, что “после войны у нас коммунистов не будет. Партия большевиков должна отмереть и отомрет, потому что наши союзники Англия и Америка ка­питалисты, поставят дело так, как им нужно”⁴⁷.

Среди вопросов, заданных весной 1943 г. во время собраний или лекций, в частности, в Башкирской области, есть и такой: “Правда ли, что при заключении договора союзники ставили три вопроса - откры­тие церквей, введение погон, роспуск колхозов?”⁴⁸

Ликвидация колхозов представлялась особенно вероятной. И здесь надежды во многом возлагались на союзников. Вот примеры подобных высказываний: “Они требуют, чтобы не было больше колхозов, а наши не соглашаются. Возникнет новая война и нам тоже уж не справится, заберут нас англичане и не будет больше колхозов... Скоро дождемся того момента, когда будем работать на себя и жить самостоятельно, без палки. Так хотят наши союзники Англия и Америка” ⁴⁹.

Характерно, что в межсоюзнической полемике (в частности, в запад­ных средствах массовой информации) на первый план выступали требо­вания свободы вероисповедания в СССР, а отнюдь не ликвидации колхо­зов. И этот сюжет нашел отражение в массовом сознании. Некоторое из­менение политики в отношении православной церкви в годы войны ком­ментировалось порой следующим образом: “Наше отношение к духовен­ству диктуется требованиями союзников - Америки и Англии... Двадцать восемь лет не говорили о попах, а тут заговорили, когда мы стали союз­никами Англии... Англия и Америка повернут нас на старый лад..

Подобные ожидания, казалось бы, подкреплял роспуск Коминтерна в 1943 г. Независимо от общей - позитивной или негативной - оценки этого решения, причину его практически единогласно видели в стрем­лении СССР сделать шаг навстречу союзникам: “Это очень тонкое, про­думанное и дипломатическое решение, которое, безусловно, способству­ет укреплению связи между СССР и союзниками... Нам начинают дик­товать и вообще сейчас мы во многом зависим от союзников... Роспус­ком Коминтерна мировую революцию похоронили навечно... Компар­тии на западе влачили жалкое существование, а теперь и эта система рухнула под нажимом Америки и Англии”. И вполне логичным казался следующий вывод: “Коминтерн как неугодная нашим союзникам орга­низация уже распущена и роспуск этот совпал с пребыванием у нас серьезных представителей от союзников. Надо полагать, что это сделано по их предложению, теперь надо ждать дальнейших изменений в госу­дарственном строе в СССР”⁵¹. Приведенные здесь высказывания зафик­сированы в Ленинграде, но сохранились справки об отношении к рос­пуску Коминтерна в Ульяновской и Свердловской областях, которые дают практически идентичную (хотя и менее подробную) картину⁵².

Ленинградец И. И.Жилинский, начальник отделения Управления дорожного строительства Октябрьской железной дороги в своем блокад­ном дневнике в январе 1942 г. сделал, пожалуй, наиболее трезвый вы-

вод: союзники “имеют попытку повлиять на внутренний режим в нашей стране в смысле свободы слова и вероисповедания в полном смысле этих терминов на демократических началах. Однако наши в этом, ко­нечно, проявят достаточно увертливости, а Америка и Англия отступят и разрешат нам “вариться в собственном соку”s³.

Иногда в массовом сознании на союзников возлагались совсем уже невероятные надежды. Например, в Ленинграде в 1942 г. появились слу­хи о том, что ведутся переговоры о сдаче города “в аренду” на 25 лет. В результате “скоро будет изобилие продуктов и разных товаров, так как город сдают в аренду англичанам и американцам”⁵⁴. В июне 1944 г. по­добные слухи были зафиксированы в Архангельске, где трудящихся вол­новал среди прочего такой вопрос: “Правда ли, что благоустраивают города Архангельск и Молотовск [ныне Северодвинск — А.Г.] в связи с передачей их в аренду Англии,>ss

С вмешательством союзников связывали введение погон в Красной Армии, а в 1943 г. появился слух, что выпущены новые деньги, обяза­тельные для СССР, Англии, Америки, с портретами Сталина, Черчилля, Рузвельта⁵⁶

Встречались и такие предположения, что в результате ленд-лиза и за­ключенных в годы войны соглашений, “все наши ценности союзники заберут и мы на них работай”⁵⁷. Иногда подобные опасения конкретизи­ровались: “Правда ли, что скоро будет съезд союзников Англии, США и СССР, на котором будет решаться вопрос, сколько мы должны вывезти мяса для Америки и это мясо в скором времени начнут собирать с кол­хозников?” — спрашивали жители Башкирской области весной 1943 г.⁵⁸

Постепенно с ходом войны недоверие к союзникам смягчалось, а надежды на послевоенное сотрудничество укреплялись: Расширялась антигитлеровская коалиция как за счет нейтральных стран, так и за счет таким вчерашних противников, как Румыния. На территории Германии миллионы советских солдат встретились с американскими и английски­ми товарищами по оружию. Образ союзника стал меняться, конкретизи­роваться; одновременно размывались, теряя жесткость и однозначность, пропагандистские стереотипы. Но ситуация, складывавшаяся в массовом сознании в процессе перехода от военного к мирному времени, выходит за рамки данной работы.

I Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины ХХ века. М., 1998. С. 275-290; lолу­бее А.В. “Царь Китаю не верит...” Союзники в представлении российского общества 1914-1945 гг. // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаи­мовосприятия. Вып.1. М., 2000.

г Познякое В.В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы второй мировой войны. 1939-1945 гг. // Ялта. 1945. Проблемы войны и мира. М., 1992. С. 175.

Фатеев А.В. Образ врага в советской пропаганде. 1945-1954 гг. М., 1999. С.29.

⁴ См. о6 этом: Элиаде М. Космос и история. М., 1987.

⁵ Центральный архив общественных движений г.Москвы (ЦАОДМ). Ф. 3. Оп. 49. Д. 67. Л. 127-128.

б Там же. Л. 129.

7 Вернадский В.И. Дневник 1938 года // Дружба народов. 1991. М9 2. С. 244.

⁸ См.: 1аУгеs S. Рори1аг Opinion in Stalin's Russia. Теггог, Propaganda & Dissent, 1934-1941. Cambridge, 1997. Р. 96-98.

⁹ См. об этом: Нееежин В.А. Синдром наступательной войны. Советская про­паганда в преддверии “священных боев”, 1939-1941 гг. М., 1997.

¹⁰ Верт А. Россия в войне 1941-1945. М., 1967. С. 64-65.

11 Лабас Ю. Черный снег на Кузнецком (война глазами восьмилетнего москви-

ча) // Родина. 1991. х 6-7. С. 3б. На самом деле на плакате 1938 г. “Воз­душный бой” (авторы В.Дени, Н.Долгоруков, А.Юмашев) были изображены японские, а не английские самолеты (см.: Долгорукое Н.А. Страницы жизни. Записки-воспоминания. Л., 1963). Характерна, однако, ошибка мемуариста.

1г Вишнееский Вс. “...Сами перейдем в нападение”. Из дневников 1939-1941 годов // Москва. 1995. ЛЮ 5. С. 107.

1з Москва военная. 1941-1945. Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 50-52. 1а См., например: Международное положение глазами ленинградцев, 1941-1945

(Из Архива Управления Федеральной Службы Безопасности по г.Санкт-

Петербургу и Ленинградской области). СПб., 1996. С. 23, 44, 48-49 и др.

15 Вернадский В.И. “Коренные изменения неизбежны...” Дневник 1941 года // Новый мир. 1995. М9 5. С. 204.

16 Москва военная... С. 74, 75.

¹⁷ История советской радиожурналистики: Документы. Тексты. Воспоминания. 1917-1945. М.,1991. С.14.

18 Цит. по: Рошаль Л.М. “Я уже не мальчик и на авантюру не пойду...” Перепис­ка Эйзенштейна с кинематографическим руководством // Киноведческие за­писки. Х 38. М., 1998. С. 146-147, 152.

19 Москва военная... С. 68-69.

²⁰ Вопиющая некомпетентность // Военно-исторический журнал. 1992. М' 2. С. 58.

21 ЦАОДМ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 33. Л. 74.

22 Международное положение глазами ленинградцев... С. 14.

2з Зиновьев А.А. Русская судьба, исповедь отщепенца. М., 1999. С. 231.

2а Зеленская И.Д. Дневник 7.7.1941 - 6.5.1943 // Научный архив ИРИ РАН. Ф. 2. Р. З. Оп. 1. Д. 10. Л. 40.

25 Москва военная... С. 489.

26 См. напр.: Жилинский И.И. Блокадный дневник (осень 1941 - весна 1942 г.) // Вопросы истории. 1996. У 7. С. 4.

27 Москва военная... С. 477.

28 Международное положение глазами ленинградцев... С. 52-53.

29 Верт А. Россия в войне 1941-1945. М., 1967. С. 339.

30 российский государственный архив социально-политической истории (далее -РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 88. Д. 262. Л. 116.

з1 Международное положение глазами ленинградцев... С. 49, 53, 75.

з2 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 255. Л. 100.

зз Эти частушки были записаны в 1943 г. в Никольском районе Вологодской области. См.: Частушки в записях советского времени. М.-Л., 1965. С. 164. за Верт А. Указ.соч. С. 480.

з5 Москва военная... С. 666.

з6 Речь идет об англо-советском договоре о союзе и сотрудничестве от 2б мая и об англо-советском и американо-советском коммюнике относительно “второго фронта” от 12 июня 1942 г. Цит.по: Сеняеская Е.С. Человек на вой­не. Историко-психологические очерки. М., 1997. С. 166.

з7 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 119, 247, 255, 262.

з8 Данный абзац в письме написан по-английски, возможно, автор опасался цензуры. Цит. по: Сорокин В. С. Из военных лет // Ивановский государствен­ный университет глазами современников. Иваново, 1995. Вып. 2. С. 163.

Верт А. Указ. соч. С. 264.

40

Русский советский фольклор. Антология. Л., 1967. С. 401-402.

а1 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 255.

42 Вернадский В.И. Указ. соч. С. 215-216. См. также: Bailes К. Soviet Science in the Stalin Period: The Саге оГ V.I.Vernadslcii & his School. 1928-1945 /1 Slavic Review. Vol. 45. N 1. Р.36.

аз

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 52, 54.

аа Вишневский В.В. Дневники военных лет (1943,1945 гг.). М., 1979. С. 62-63, 30. а5 Сорокин В.С. Указ. соч. С. 161.

46 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 5.

47 Международное положение глазами ленинградцев... С. 125.

⁴⁸ РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 255. Л. 112.

⁴⁹ Международное положение глазами ленинградцев... С. 126.

5о Цит. по: Зубкова Е.Ю. Мир мнений советского человека. 1945-1948 гг. По материалам ЦК ВКП (6) // Отечественная история. 1998. Nд 3. С. 36.

⁵¹ Международное положение глазами ленинградцев... С. 94-95. Что касается “серьезных представителем от союзников”, речь, очевидно, идет о сенаторе

Дж.Дэвисе, который был послом США в СССР в 1936-1938 гг., а в мае 1943 г. привозил в Москву предложения Ф.Д.Рузвельта о советско-американской встрече на высшем уровне. См.: Исраэлян В.Л. Дипломатия в годы войны (1941-1945). М., 1995. С. 148-149.

52 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 247. Л. 29-29 о6.; Оп. 125. Д. 181. Л. 3-5.

5з Жилинский И.И. Указ. соч. С. 6.

54 Жилинский И.И. Указ. соч. С. 6; Международное положение глазами ленин-

градцев... С. 44.

s5 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 262. Л. 88.

5ь Там же. Д. 255. Л. 198.

⁵⁷ Международное положение глазами ленинградцев... С. 124.

⁵⁸ РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 255. Л. 126.