7. Венец карьеры коммунистов военного поколения

Распространение не только соответствующей риторики, связанной с “боевым запалом” гражданской войны, но и, главным образом, поведен­ческих моделей в годы первых пятилеток, вполне закономерно и непо­средственным образом связано с составом партии и ее номенклатурного слоя. Коммунисты “несли в массы” лозунги партии, пропитанные ха­рактерным для них военным духом. На протяжении межвоенного пе-

риода влияние на политическую ситуацию в стране коммунистов, всту­пивших в партию с конца 1917 по 1920 гг., - поколения гражданской войны - все время росло. В начале 1924 г. к этому поколению принад­лежало около половины всей партии. Они представляли, главным обра­зом, “рядовую партийную массу”, не занимали практически никаких руководящих постов. Партийное руководство, наоборот, было представ­лено в основном коммунистами с дореволюционным партийным стажем разной продолжительности. Как указывают О.В.Наумов и С.Г.Филиппов, “почти три четверти руководителей нубкомов и обкомов вступили в пар­тию до Февральской революции. В целом же в партии таковых было ме­нее 3%⁴⁹. “Подпольщики” к тому же были сконцентрированы, главным образом, в Москве и Ленинграде. Постепенно представители поколения гражданской войны делали партийную и советскую карьеру, проходя че­рез районный, городской, губернский актив, и к началу 1937 г. именно они “стали основной группой среди высших территориальных руководи­телей (41,6%). При этом в партии в целом к этому времени более 80% всего наличного состава вступили в нее после 1925 г.”⁵⁰ Именно на поко­ление “гражданской войны” пришелся основной удар 1937 года.

Феномен массовых репрессий, безусловно, имеет исключительно сложный и многоплановый характер, попытки его объяснения связаны практически со всеми сторонами общественной, политической и эконо­мической жизни. Не последнее значение имеет в этой связи и социаль­ный состав партии, ее руководящего слоя, особенности жизненного опыта и поведения, характерные для различных групп и генераций ком­мунистов. Определяющие черты поколения коммунистов гражданской войны непосредственным образом выросли из их военного опыта, так и несостоявшегося “выхода из войны”. Все это обусловило как данность ситуацию “военного синдрома”, проявлявшегося более или менее ярко в их взглядах, психологии, поведении. Спектр проявлений “военного син­дрома” был чрезвычайно широк - от таких патологических проявлений, как самоубийства⁵¹, до характерной именно для них манеры одеваться в гимнастерки, галифе и сапоги. Он также выражался в общем духе по­стоянной мобилизационной готовности, поддерживавшейся в условиях непримиримой классовой борьбы. Независимо от конкретных проявле­ний “следов войны”, ценность человеческой жизни для этого поколения коммунистов была невысока, возможность физического устранения вполне допустима, непримиримость к врагам ярко выражена. Катего­ричность, решительность и дисциплинированность в сочетании с невы­соким образовательным уровнем делала их идеальным социальным по­лем для борьбы с “врагами народа”. Именно коммунисты поколения гражданской войны стали и “палачами”, и “жертвами” предвоенных репрессий. И те, и другие с легкостью допускали саму возможность фи­зического устранения “врагов”. Непримиримость и жесткость были главными чертами этого поколения.

ОськинД.Л. Записки прапорщика. М., 1931, С. 163.

г Сенявская Е. С. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. М., 1999. С. 97.

з Наиболее полно и основательно эта проблема раскрыта в работах

Е.Ю.Зубковой: Зубкоеа Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. М., 2000.

а Ленин В.И. Лолн. собр. соч. Т. 38. С. 137.

⁵ Секретарем Замоскворецкого райкома партии в тот момента была Р.С.Самойлова (Землячка), выступившая на VIl1 съезде РКП(б) в составе

“военной оппозиции”

ь ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 4. Л. 5.

7 Там же. Л. 5.

8 Там же. Л. 7.

⁹ Там же. Л. 9 об.

¹⁰ Там же. Л. 19-20.

11 ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 8. Л. 16. В нашем случае, женщина-коммунистка не подчинилась переводу на казарменное положение. (Там же. Л. 17.)

1г ЦАОДМ. Ф. 486. Оп. 1. Д. 1-5.

1з Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1987. С. 657.

¹⁴ ЦАОДМ. Ф. 486. Д. 5. Л. 22.

15 Гражданская война... С. 657.

1ь ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1 Д. 8. Л. 12.

¹⁷ “Еще одно наследство, которое оставила гражданская война, это горы стрелко­вого оружия, спрятанного на всякий случай "под застрехами", которое нередко

пускалось в ход и после завершения боев”. См.: Голос народа. Письма и откли­ки рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. М., 1938. С.42.

¹⁸ Голос народа... С. 42.

19 Аксеное В.Б. “Дом” и “улица” •как структуры повседневности в общественной психологии обывателей 1917 г. _/1 Межвузовский центр сопоставительных ис-

торико-антропологических исследований. Сборник студенческих работ.

Вып. 1. М., 2000. С.179.

20 ЦАОДМ. Ф. 264. Д. 2. Л. 32.

г1 ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 23. Л. 23.

гг Там же. Л. 50 о6.

2з Отряд особого назначения - структура ЧОН.

га ЦАОДМ. Ф. 432. Оп. 1. Д. 2. Л. 8 о6.

г5 Сенявская Е С. Указ. соч. С. 94.

26 При изложении такого рода фактов все фамилии опущены.

г7 ЦАОДМ. Ф. 486. Д. 3. Л. 26.

г8 ЦАОДМ. Ф. 3. Оп. 11. Д. 73. Л. 8.

г9 ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 43. Л. 5.

зо События происходили в районе Пятницкой и Новокузнецкой улиц.

з1 ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 43. Л. 9.

32 ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 48. Л. 11-11 о6.

зз Секретарь партийной ячейки 3-й группы МТТЗ.

за ЦАОДМ. Ф. 264. Оп. 1. Д. 48. Л. 11-11 о6.

з5 Там же. Л. 29.

36 ЦАОДМ. Ф. 67. Оп. 1. Д. 263-269.

з7 Сопроводительные материалы анкетирования не сохранились. Как видно из анализа самих анкет, при опросе имел место механический направленный выборочный отбор. Анкетирование проводилось пропорционально по каждой группе делегатов, фамилии которых начинались с одной буквы.

Э⁸ ЦАОДМ. Ф. 67. Оп. 1. Д. 264. Л. 4.

Э⁹ ЦАОДМ. Ф. 67. Оп. 1. Д. 263. Л. 71.

40 Там же. Л. б.

41 ЦАОДМ. Ф.67. Оп.1. Д. 268. Л. 4.

42 ЦАОДМ. Ф.67, Оп.1. Д.263. Л. 82.

аз Многотиражная газета завода “Серп и молот”.

а4 Бабун Ф. Комсомол — застрельщик соцсоревнования. Отрывки из глав, по­священных работе комсомола на “Серпе и молоте” // История заводов. Вып. 3. М., 1932. С. 93.

а5 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 392. Л. 106.

4ь Как справедливо указывают О.В.Наумов и С.Г.Филиппов, “людей, которые помогли Сталину уничтожить одну за другой несколько оппозиций и в ре­зультате стели его опорой в центральном аппарате и территориальных парт­организациях, логичнее было бы называть не "ленинской", а "сталинской гвардией"”. Именно “сталинская”, а не “ленинская” гвардия, как убедительно доказывают авторы, была в основном уничтожена в ходе массовых репрессий. См.: Наумов О.В., Филиппов С.Г. Руководящий партийный работник в 1924 и 1937 гг. Попытка сравнительного анализа. _/1 Социальная история. Ежегод­ник. 1997 . М., 1998. С. 123-124.

⁴⁷ Общество и власть. 1930-е годы. Повествование в документах. Отв. ред. А.К.Соколов. М., 1998. С. 14.

4в Там же.

⁴⁹ Наумов О.В., Филиппов С.Г. Указ соч. С. 126.

so Там же. С. 131.

⁵¹ Этот сюжет я подробно разбираю в статье: Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 1920—е годы // Отечественная история. 1998. ЛЮ 6. С. 158-173.

зоб

М.И.Мельтюхов

МАТЕРИАЛЫ ОСОБЫХ ОТДЕЛОВ НКВД

О НАСТРОЕНИЯХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ РККА В 1939-1941 ГГ.

В последние годы исследователи истории Советского Союза стали

обращаться не только к изучению деятельности различных властных структур и лидеров советского государства, но и сделали первые шаги в исследовании повседневной жизни населения, изменениях в общест­венном сознании. Тем самым закладывается солидный фундамент для объективного изучения советского периода отечественной истории. Как и ранее, немалое место в российской историографии занимает изучение истории участия Советского Союза во Второй мировой войне. За по­следнее десятилетие значительно расширилась источниковая база этих исследований. Большое внимание уделялось событиям 1939-1941 гг., которые вызвали в 1980-е - 1990-е гг. немало дискуссий, приведших к складыванию нескольких направлений в историографии. Вместе с тем, основное внимание уделялось в основном изучению военно-полити­ческих событий, а их отражение в общественном сознании исследовано все еще недостаточно. Конечно, сам по себе феномен общественного сознания достаточно сложен для изучения, тем более много десятилетий спустя после событий. Вместе с тем, поскольку в СССР, как и в других странах, осуществлялся мониторинг общественных настроений и эффек­тивности влияния официальной пропаганды, в архивах соответсвующих структур отложился немалый пласт документов, позволяющих выделить основные тенденции в развитии общественного сознания того времени.

Ныне все еще существует относительно устойчивое убеждение, что граждане Советского Союза конца 1930-х - середины 1940-х гг., лишен­ные иных источников информации, кроме официальных советских из­даний (СМИ), волей-неволей оказались под воздействием этих СМИ, и, соответственно, советское общественное сознание в этом случае вос­принимается как некое монолитное образование. Однако, как показы­вают специальные исследования последних лет, феномен общественного сознания не столь прост. В нем всегда существуют “ячейки” личност­ного восприятия той или иной официальной информации. Если эти устойчивые явления существуют даже сейчас, когда воздействие элек­тронных СМИ на общество достигло невиданных ранее масштабов, то резонно предположить, что 60 лет назад, когда влияние газет и радио было гораздо менее интенсивным, сохранялись устойчивые традиции информационного общения, люди имели больше возможностей давать любой информации личностную интерпретацию. Конечно, все эти об­щие соображения следует проверять на основе изучения имеющихся материалов с использованием современных методов анализа обществен­ного мнения. Понятно, что пока это дело будущего. Здесь же хотелось

бы обратиться к документам особых отделов НКВД, дающих представ­ление о настроениях среди военнослужащих РККА в 1939-1941 гг.

Сразу же следует отметить специфику данного источника. Особые отделы НКВД собирали сведения о различных нарушениях, имевших место в вооруженных силах СССР, в том числе и о так называемых ан­тисоветских и нездоровых высказываниях военнослужащих. Копии док­ладов, посвященных морально-политическому состоянию военнослужа­щих, различным бытовым проблемам, посылались в Главное политиче­ское управление РККА (с 1929 г. - Политическое управление, с 29 июля 1940 г. - Главное управление политической пропаганды). Что касается высказываний военнослужащих, то в этих документах приводятся как “правильные”, то есть соответствующие официальной пропаганде, так и “неправильные” - ей не соответствующие. Эти доклады за 1939-1941 гг. позволяют проследить как влияние официальной пропаганды на лич­ный состав РККА, так и различные отклонения от нее. Не стремясь охватить все отраженные в этих документах проблемы, в данном сооб­щении хотелось бы остановиться только на тех сведениях, которые по­казывают неадекватную, с точки зрения тогдашних властей, реакцию военнослужащих Красной Армии на наиболее значительные события кануна Великой Отечественной войны.

Первым таким важным моментом, потребовавшим существенной траснформации советской пропаганды был, безусловно, факт договора о ненападении с Германией от 23 августа 1939 г. и поход Красной Армии в Польшу 17 сентября - 12 октября 1939 г. Как показано в исследова­нии В.А.Невежина, советская пропаганда была вынуждена резко пере­строиться, что, естественно, привело к изменению общественного мне­ния и резко расширило возможности для личностной оценки этих собы­тий. Позднее, когда новая линия в пропаганде уже стала привычной, столь резкого всплеска личностных настроений на общем фоне общест­венного сознания по данным вопросам не было.

Сообщение о заключении советско-германского договора вызвали следующие оценки.

Младший командир стрелковой роты Калининского военного ок­руга Семенов считал, что “Советский Союз дал возможность начать вто­рую империалистическую войну. Если бы не заключили с Германией договора, она бы побоялась начинать войну с Польшей, а теперь Гитлер осуществляет свои планы” г.

По мнению курсанта Пермской авиашколы Ведерникова, “заключе­ние договора развязало руки Германии для агрессивных действий по отношению стран Западной Европы”з.

Заместитель начальника 5-го отдела 5-го управления РККА Шулькин полагал, что “пакт, вообще говоря, никудышный, наверное, к этому пакту есть еще секретная часть, согласно которой германские войска не подой­дут к нашим границам”. Начальник кафедры академии им. В.И.Ленина Волков говорил: “Договор с Германией опубликован неполностью. В до­говоре есть пункт о том, что Германия в результате войны должна полу-

чить территорию, принаддежавшую ей до империалистической войны, а СССР должен забрать Западную Украину и Западную Белоруссию”⁴.

Вступление Красной Армии на территорию Польши привело к но­вым оценкам советско-германского договора.

Старший писарь 180-й стрелковой дивизии Орловского военного округа Карпов заявил: “Значит Советский Союз договорился с Германи­ей разделить Польшу; Германии западную часть, а Советскому .Союзу восточную”. Красноармеец 2-й отдельной Краснозаменной армии Ива­нов считал, что “Советский Союз развязал руки агрессору и с этим аг­рессором уничтожил и разделил Польшу”. Инструктор пропаганды 138­го кавполка Ленинградского военного округа старший политрук Карава­ев полагал, что “по существу, сейчас происходит раздел Польши. Види­мо, это было решено при заключении договора между СССР и Герма­нией, поэтому Гитлер начал так уверено свои действия”⁵.

Вообще, в оценках вступления советских войск в Польшу видно не только смятение от резкого изменения пропаганды, но и просто паци­фисткие настроения со специфическим советским оттенком.

Красноармеец взвода особого отдела 13-го стрелкового корпуса Кружилин задавался вопросом: “На нас не напали фашисты и мы чужой земли ни пяди не хотим брать, так почему же мы выступаем?”б

Красноармеец Муравицкий интересовался: “Почему мы идем защищать Западную Украину и Белоруссию, ведь у нас политика мира, пусть они сами освобождаются, а на нас не нападают, ну и ладно”. По мнению крас­ноармейца Шелудчева, “у нас есть лозунг, что мы чужой земли не хотим, а зачем же мы перешли польскую границу? Ведь в Польше и в других странах есть компартия, есть пролетариат, ну и пусть они сами совершают револю­цию и своими силами избавляются от помещиков и капитanистов” ⁷.

Политрук учебного батальона 4-й танковой бригады Украинского фронта Потелешко: “Нам командир и комиссар батальона заявили, что мы будем воевать, ко не сказали с кем. Нам никто войны не объявил, мы проводим политику мира и стараемся, чтобы нас никто в войну не втянул, а вдруг сами объявляем и втягиваемся в войну. Такая политика противоречит учению партии Ленина-Сталина. Ленин учил, что рево­люцию на штыках не принесешь, как в Польшу, так и в другую страну. К этому кто-то приложил руку, чтобы изменить нашу политику”⁸.

Красноармеец в/ч 5305 34-й танковой бригады Московского воен­ного округа Орехов заявлял: “Я не могу воевать. Как я буду колоть хотя бы немца, когда он такой же рабочий, как и я...”⁹

Красноармеец в/ч 4474 Ленинградского военного округа Макаров считал, что “Советский Союз стал фактически помогать Гитлеру в захва­те Польши. Пишут о мире, а на самом деле стали агрессорами. Населе­ние Западной Украины и Белоруссии не нуждается в нашей помощи, а мы ее захватываем и только формально сообщаем, что не воюем, а ста­новимся на их защиту”¹о

Красноармеец в/ч 5281 Харьковского военного округа Корасык пола­гал, что “Германия захватывает чужую территорию в Польше и мы делаем

то же самое. Хотят, чтобы и мы проливали кровь”. По мнению красноар­мейца б9-го артполка 2-й отдельной Краснознаменной армии Позднякова, “Советский Союз пошел защищать народы Польши, которую уже разбила Германия, это получается, что мы тоже загребаем жар чужими руками”¹¹.

Младший командир 2-го прожекторного полка в/ч 4820 Ленинград­ского военного округа Золотов высказал следующие соображения: “Для чего все это нам нужно, у нас и так много своих бедных, которых не обеспечивают, а тут еще берут себе украинцев. Украинцы самый плохой и вредный народ, я с украинцами жил и знаю их”. По мнению красно­армейца в/ч 4911 Ленинградского военного округа Йофчика, “наши почувствовали слабость польской армии и давай заниматься захватниче­ской политикой. Мы всюду пишем и говорим против агрессоров, а по существу дела сами являемся ими”¹г.

Слушатель 3-го курса командного факультета академии Химической зашиты Адамашин заявил: “Вот тебе и Красный империализм. Говори­ли, что чужой земли не хотим, а как увидели, что можно кусочек захва­тить, сразу об этом забыли. Немцы, когда Судеты захватывали, тоже писали, что они немцев защищают, там немцев как раз столько, сколько белорусов и украинцев в Польше. Мы кричали, агрессоры, а теперь са­ми то же делаем... Хорошо чужими руками жар загребать. Немцы разби­ли Польшу, а мы на готовое идем”¹Э.

По мнению сотрудника 4-го отдела Генштаба РККА майора Швецо­ва, “если при встрече с немцами будет остановка наших войск и совет­ское правительство не потребует от Германии восстановления границ старой царской России, то это будет неправильно. Все равно с Германи­ей воевать придется, а поэтому надо ей предъявить требования, - отдать нам всю Польшу, а ей отдать то, что она требовала от Польши, т.е. Данциг и территорию, населенную немцами”¹⁴.

Заключение советско-германского договора о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. и новое военно-политическое положение в Восточ­ной Европе привело к новым оценкам обстановки. Шок от событий сентября 1939 г. уже прошел, и теперь в среде личного состава Красной Армии стали раздаваться совершенно другие голоса.

Командир в/ч 296 Харьковского военного округа капитан Гороховик полагал, что “Польша дЛя Германии семечки. Гитлер хочет быть вторым Наполеоном. Вот забрал Чехословакию, а теперь Польшу; в 1939-1940 гг. Францию, а в 1941 г. - СССР. Гитлер с головой - он вот заключил договор с нами, а сам будет всех щелкать по одиночке, а там доберется и до нас”¹⁵.

Помощник командира 14-го стрелкового полка Шепланов считал, что “напрасно наше правительство уступает этому прохвосту, нападет он на нас”. Начальник связи 9-го гаубичного артполка Шелехов: “Жаль, что части отходят к новой границе, кусочек хороший”. По мнению заместителя поли­тирука Неверова, “все ничего, но Варшаву отдали - это тяжелая потеря”¹⁶.

Работник 3-го отдела Артиллерийского управления РККА майор Володин заявил: “Я заражен красным империализмом: нам нужно захва­тить Варшаву” ¹⁷.

Преподаватель военно-воздушной академии РККА полковник Пле­шаков полагал, что “теперь мы, освободив Белоруссию и Украину, должны будем подумать о выходе к Балтийскому морю, тем более, что в Литве тоже есть бывшие белорусские территории, теперь можно нажи­мать и на Румынию, она быстро отдаст Бессарабию” ^1S.

Схожие мысли высказал сотрудник 2-го отдела 5-го управления РККА майор Герасимов: “Ограничиваться только Западной Белоруссией и Западной Украиной не следует. Необходимо во что 6ы то ни стало обеспечить за СССР площадь хотя бы [до] Висл[ы]. .Варшава тоже должна быть наша, ведь это слово русское. Сейчас наступил благопри­ятный момент, чтобы вернуть назад всю территорию, отнятую у нас не­сколько лет тому назад” ¹⁹.

Сотрудник Химического управления РККА военинженер 2-го ранга Петров, наоборот, считал, что “граница проведена с учетом всех момен­тов и она правильна. К СССР отошли Западная Белоруссия и Западная Украина. Нельзя было делить польский народ между двумя странами” ²⁰.

По мнению инспектора Управления высших военно-учебных заве­дений по иностранным языкам А.А.Игнатьева (бывшего военного атта­ше России во Франции), “ось капитализма проходит по Англии и, что по этой оси нужно бить, ибо расшатав ее, развалятся основные устои капитализма. Вот почему с этой точки зрения Советскому Союзу выгод­но держать дружбу с Германией, чтобы ее руками разбить эту ось”²¹.

Красноармеец отдельного батальона связи 13-го стрелкового корпу­са Кулибаба задавался вопросом, “когда же мы прокорректируем грани­цу с Румынией, а ведь и Бессарабию нужно освободить”²².

Младший командир 208-й авиабазы Сиванко считал, что “прави­тельство сделало неверно, отдало город Вильно Литве. Бойцы и коман­диры свою кровь проливали, а теперь все отдали”²з.

По мнению преподавателя Академии Генштаба комбрига С.Н.Кра­сильникова, “город Вильно возвращать Литве не стоит, надо на этой территории создать Литовско-Советскую Республику, а потом присое­динять всю Литву”²⁴.

Профессор Академии Генштаба комдив Д.М.Карбышев полагал, что “сейчас наше положение такое, что можем делать, что захотим, такие государства, как Эстония, Латвия и Литва - должны быть включены в состав какого-либо большого государства. Давно доказано, что малень­кие страны самостоятельно существовать не могут и являются только причиной раздора”²⁵.

Сотрудник Химического управления РККА капитан Ревельский за­давался вопросом: “Интересно, как будет теперь решаться вопрос с Лит­вой. Видимо, Литва здорово боится и, вероятно, Англии и Франции служить больше не будет. Не мешало бы теперь ликвидировать Эсто­нию, Литву, Латвию, чтобы они не мешали всякими интригами СССР и вместе с тем мы имели бы порты на Балтийском море”²⁶.

По мнению сотрудника Генштаба Светлова, “нужно занять террито­рии Эстонии, Латвии и Литвы, так как это территория наша”²⁷.

Как видим, военнослужащие довольно быстро сориентировались в новой обстановке и вслух высказали то, о чем официальная пропаганда, естественно, умалчивала. Собственно, именно поэтому их высказывания были отнесены в разряд “нездоровьх”.

Новым испытанием для сознания личного состава Красной Армии стал ввод гарнизонов советских войск в Прибалтийские страны в октяб­ре-ноябре 1939 г. Как показала перлюстрация писем военнослужащих из советских гарнизонов родным, больше всего их поразили магазины. “В настоящий момент нахожусь в Эстонии. В магазинах всего много, а по­купателей нет, если зайдешь в магазин посмотреть, то набрасывают це­лую гору и глаза разбегаются во все стороны, простая мануфактура сто­ит не рубли, а копейки”, - писал красноармеец Рудаков. “Когда приеха­ли, нам выдали по 30 крон. Продукты здесь дешевле. На одну крону можно прожить сутки. Хороший бастоновый костюм стоит 60 крон, золотые часы можно купить за 80 крон, ботинки стоят 15-16 крон, очень дешевая ману­фактура. Если 6ы платили, сколько получал я у нас, то за год можно сде­латься капиталистом”, - полагал красноармеец Овсянников.

“Много здесь есть в магазинах хороших вещей, - расписывал крас­ноармеец Максимов. - Можно просто зайти в магазин и взять, т.е. ку­пить что только вам понадобится, начиная от иголки и кончая хорошим костюмом и хозяйской посудой различной формы. Я как зашел первый раз в магазин, так у меня глаза и разбежались. Ничего не могу понять: полный магазин мануфактуры всевозможной, какой только душа желает, и нет ни одного человека, не говоря уже об очереди. Кому чего надо, зайдет, купит и уходит”.

“Нахожусь в Эстонии. Сапоги хромовые стоят здесь 20 крон, простые 11 крон, часы золотые 25 крон, пальто кожанное 60 крон, костюм у нас стоит 1.000 р., а здесь 80 крон. Так что, если 6ы нам разрешили брать в их магазинах, то я за свою получку весь магазин закупил бы за один месяц, но только не разрешают покупать”, - сообщал красноармеец Антаков²⁸.

Понятно, что в таком состоянии ни о каком критическом восприятии действительности советские военнослужащие и не думали. В этих условиях Главное политическое управление РККА должно было заняться разъясне­ниями общей экономической ситуации в капиталистических странах.

Конечно же, большой всплеск “нездоровых” и “антисоветских” на-строений породила война с Финляндией. Если накануне и в первые недели война преобладали шапкозакидательские настроения и ожидания быстрой победы, то с конца декабря 1939 г. особые отделы отмечали резкое усиление отрицательных настроений в Действующей армии.

Красноармеец Цепленков заявил: “С момента сближения с Герма­нией для меня стала окончательно понятна политика Советской власти. В общем мы заделались "освободителями" и переносим революцию на штыках за границу”²⁹. Красноармеец 554-го стрелкового полка 138-й стрелковой дивизии 7-й армии Веселов считал: “Подаем финнам брат­скую руку, а у нас в деревнях сидят без хлеба. Только начали войну, а

уже хлеба нет. Освобождаем финский народ, которого нет. Война завя­залась потому, что наши захотели просто захватить Финляндию”зо

По мнению красноармейца 2-й роты 205-го стрелкового полка В.С.Передченко: “Наш Советский Союз влез не туда, и Финляндию не победить. Только хвалятся, что в СССР много техники. Прошел месяц, а финны не поддаются. Думают, что здесь, как в Польше, забывая, что Польшу разбил немец. Мы здесь все пропадем и всех нас перебьют”. Красноармеец разведроты 2 17-го стрелкового полка член ВЛКСМ П.П.Льяковский полагал: “Да, 11 миллионов украинцев и белорусов освободили, но такое же количество наших людей ляжет на территории Финляндии. СССР ведет войну не с целью освобождения финского на­рода, а с целью захвата Финляндии. Эти действия Советского прави­тельства никак нельзя считать правильными. Это политика захвата”зг.

Помощник начальника 4-й части штаба 4-й стрелковой дивизии 13­й армии Морозов задавался вопросом: “Я не понимаю, зачем наше пра­вительство продолжает вести войну с финнами, мы ведь достигли линии намеченной границы, опасность для Ленинграда устранена и на этом можно войну прекратить”. Техник-интендант 1-го ранга 204-го противо-

танкового дивизиона 163-й стрелковой дивизии 9-й армии Устинов счи-

тал, что “СССР исключили из Лиги Наций. Против СССР организова­лось 12 государств, все они помогают Финляндии. Положение тяжелое, положат нас всех здесь, для чего это нужно было делать, ведь теперь нашу агрессию ничем не прикроешь„з².

Командир отделения 173-го стрелкового полка 90-й стрелковой ди-

визии Кривилев по1гагал, что “договор с народным правительством Финляндии есть только ширма, при помощи которой Советский Союз обрабатывает общественное мнение, а там, когда окончим войну, тогда восстановить Советскую власть и дело кончено” зз

Красноармеец 54-го отдельного разведывательного батальона 8-й

армии Симоненко считал: “Затеяли войну, не могли договориться мир­ным путем с Финляндией, нашли какое-то Народное правительство, которое никто не видел и не знает, возможно оно и не существует, и заключили с ним договор. Помогают рабочим и крестьянам Финляндии, которых мы также не видели. Они от нас бегут. Только народ губят. Сколько уже наших убито и ранено„за

По мнению красноармейца 302-го гаубичного артполка 123-й стрел­ковой дивизии Кузнецова, “Советский Союз хочет установить советскую власть в Финляндии, поэтому пошел на нее войной. После Финляндии очередь за Швецией. Нашим правителям понравилось забирать чужое. Польшу взяли, Эстонию и Латвию тоже, а на Финляндии подавились”зв

Командир отделения 2-й пулеметной роты 128-й стрелковой диви-

зии Уральского военного округа Мокрынский считал, что “у Советского Союза политика такова, что чужой земли не хотим, но на деле стараем­ся всячески присвоить чужие земли. Польшу забрали, Финляндию забе­рут, а потом и с Турцией воевать будут”з⁶.

Заключение мира с Финляндией 12 марта 1940 г. на фоне всеобщей радости и облегчения, тем не менее, также дало всплеск “нездоровых”

настроений.

Младший командир 3-го батальона Военно-медугцинского училища Добромыслов считал, что “неправильно сделало наше правительство, заключая договор с Финляндией, нужно было бить финляндскую бело­гвардейщину до конца”. По мнению техник-интенданта 2-го ранга 39-го стрелкового полка Ясинова, “нужно было войну продолжать; заключе­ние договора с Финляндей для нас политически невыгодно. Сколько воевали, сколько жертв понесли, а такой малой страны не могли взять”. Техник боепитания 113-го артполка 8-й армии задавался вопросом: “Зачем было заключать договор, ведь мы потеряли столько людей, а теперь кончаем войну. С белофиннами рано или поздно воевать все равно придется”. Красноармеец штабной батареи 113-го артполка Тихо­нович: “Как же так? Воевали, воевали, теряли людей, тратили средства, а теперь заключили мир. Ведь белофинны нас могут обмануть. Заключат

договор, укрепятся еще сильнее, а потом опять будут провоцировать

войну”. Красноармеец 1-го инженерного батальона 14-й армии Очкин считал, что “наше правительство испугалось англо-французского блока, поэтому заключило договор” ³⁷.

По мнению помощника начальника строевого отдела штаба армии капитана Тригуба, “война не выиграна, победы в этом нет. Что писалось и говорилось - все ерунда. Сделали вовсе не то, что собирались сделать, и чтобы избежать дальнейших потерь, вынуждены были закончить войну. И потерь у нас больше, чем у финнов, в несколько раз”³⁸. Красноармеец 5-й батареи 150-го гаубичного артполка 23-го стрелкового корпуса Гребельни­ков считал, что “это для нас позор, войну начали, а до конца не довели, значит наше правительство струсило и заключило договор”³⁹.

События лета 1940 г., связанные с присоединением Прябалтики и ос­вобождением Бессарабии, уже не вызвали такого всплеска эмоций, хотя и в это время “компетентные органы” фиксировали “нездоровые” настроения.

По мнению красноармейца 2-й батареи артдивизиона 15-й мотори­зованной стрелково-пулеметной бригады 1-го мехкорпуса Михайлова, “говорят, что политика других стран захватническая, какова же наша политика, если мы сюда приехали и делаем, что хотим с малой и слабой Эстонией”. Его мнение поддержал красноармеец Терханов, заявив, что “неверно говорили, что наша политика мирная, ибо в прошлом году заставили Эстонию силой подписдть договор и сейчас берем силой”⁴⁰.

Красноармеец 84-й стрелковой дивизии С.Л.Суховеев: “Мы гово­рим, что нам чужой земли не надо и своей вершка не отдадим. Бессара­бия никогда не была русской, а теперь ее захватили. В Финляндии по­гибло несколько сот тысяч человек, за счет этого присоединили ненуж­ные нам территории. Во внутренние дела других стран мы не вмешива­емся, так почему же мы вмешались в дела прибалтийских стран”⁴¹.

Красноармеец 36-й танковой бригады Соколовский заявил: “Опять вой­на, опять протягиваем братскую руку помощи. А сами говорим, что у нас нет

империалистической захватнической политики”. По мнению красноармейца 335-го гаубичного артполка РГК Федотова, “у нас только говорят против вой­ны, а сами воюют, в результате чего уже погибло до 200 тыс. человек и еще готовим войну, чтобы убивать людей, это пресryпно„⁴².

Любопытно отметить, что визит В.М.Молотова в Германию в нояб­ре 1940 г. также преломился в сознании военнослужащих.

Младший лейтенант 102-го стрелкового полка 41-й стрелковой ди­визии Сарновский полагал, что “своей политикой вождь партии това­рищ Сталин и советское правительство сбили гонор с Германии и заста­вили считаться с Советским Союзом, как с мощной силой. Прежде, чем решать какие-6ы то ни было вопросы, Германии приходится спраши­вать наше мнение”. Младший политрук 146-го автомобильного батальо­на 140-й стрелковой дивизии Ропиленко считал, что “в Германии тов. Молотова приняли хорошо. Нам это очень приятно. Наглядно видно всему миру, что с нами считаются. Теперь все Черчилли и Рузвельты подумают о том, чтобы предложить визит тов. Молотову”. По мнению старшего лейтенанта 940-го отдельного строительного батальона Лопа­ня, “несмотря на то, что в газетах не пишут о сути переговоров между тов. Молотовым и Гитлером, но можно и так понимать, что разговор шел не о торговле, а о расширении территории СССР”⁴³. В данном слу­чае явно заметно влияние официальной пропаганды.

Ну и конечно, немалый интерес представляют материалы, отра­жающие настроения в Красной Армии в мае-июне 1941 г., когда подго­товка войны с Германией вступила в заключительную стадию.

Начавшаяся переориентация советской пропаганды на воспитание населения и личного состава Красной Армии в духе “всесокрушающей наступательной войны”, на серьезное идеологическое противоборство с Германией и ее союзниками, сосредоточение советских войск на запад­ных границах СССР⁴⁴, естественно, порождало слухи о предстоящей войне с Германией, которые были зафиксированы “компетентными ор­ганами” уже в середине мая 1941 г. 3-е Управление Наркомата обороны (Особые отделы) неоднократно информировало начальника Главного управления политической пропаганды и другие заинтересованные ин­станции о “нездоровых политических настроениях и антисоветских вы­сказываниях” среди населения западных районов страны и военнослу­жащих Красной Армии. Так, в ходе сосредоточения 75-й стрелковой дивизии Западного особого военного округа к границе 12-13 мая были зафиксированы следующие высказывания. Красноармеец Радинков во время марша сказал: “Нас ведут на войну и нам ничего не говорят”. Лейтенант Дашкевич заявил по поводу опровержения ТАСС от 9 мая, что “Советское правительство занимается обманом и действительность опровергает”. По мнению лейтенанта Кондакова, “если кончится вторая империалистическая война, то Советскому Союзу будет конец”⁴⁵. 15 мая красноармеец 337-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона Архангельского военного округа Зюзин полагал, что “если сейчас войны нет между СССР и Германией, Англией, то это потому, что СССР еще

не готов к войне, а если будет готов, то объявит Вам, дуракам, пойдем освобождать братьев Англии и Германии, и Вы все, дураки, пойдете”аб

20 мая 1941 г. 3-е Управление НКО докладывало о настроению в вой­сках Киевского особого военного округа. Среди вольнонаемного персонала частей циркулировали следующие слухи. “Приезд советских генералов в г. Ровно говорит за то, что Россия скоро будет воевать с Германией... Раз советские войска начали устраивать радиостанции и конспирировать их, то скоро будет война России с Германией” (повар военного госпиталя Соро­кин). “Советские войска усиленно подбрасываются в г. Ровно, очевидно, готовится война с Германией” (бывший работник военного госпиталя Вишт). “В г. Ровно приехало много генералов Красной Армии, скоро будет война с Германией” (электромонтер Бекер). “...Здесь стоит штаб, много генералов, полковников, все ведут подготовку к войне” (мастер городской аккумуляторной мастерской Рожок). “Война с Германией будет обязатель­но. В настоящее время в СССР проходит мобилизация. Из Ровно отправи­ли большую партию допризывников. Кроме того, из Дanьне-Восточного края (ДВК) на Запад перебрасывается много войск... Теперь ясно, что было в японской газете, целиком соответствует действительности” (зубной техник военного госпиталя Тошман).

Схожие высказывания позволяли себе и военнослужащие. “Высшие командиры приехали не просто для учений, а для начала войны с Германи­ей” (курсант курсов младших командиров Жуков). “В Ровно прибыло много генералов и политработников, значит скоро будет война” (фельдшер сроч­ной службы Суриков). “К нам прибыло 60 человек генералов и как будто все они на игру. Ну какая может быть игра, если все говорят, как посеем и пойдем воевать с немцами. Хотя правительство и занимается обманными опровержениями, но самому надо понимать, что будет война. Я сегодня сам получил пополнение из ДВК” (врач в/ч 2811 Дворников). “Опровержение ТАСС не соответствует действительности. Части прибывают из ДВК, выс­шее командование съезжается и, надо полагать, в ближайшее время будет война” (солдат в/ч 2906 Воронков). “В долгосрочный отпуск теперь уйти не придется, так как нужно тщательно готовиться к войне, которая будет с Германией, и готовиться надо тщательно, ибо Германия, это не Польша” (писарь 2-го батальона в/ч 2806 Шабанов)⁴⁷.

25 мая 1941 г. 3-е Управление НКО сообщало о новых фактах. “Теперь международная обстановка чревата всякими неожиданностями. Приезд генералов в Ровно это не случайное явление... Переброска войск с ДВК, а также переброска германских войск в Финляндию, которых там уже насчитывается 60 тыс., выпуск командиров из училищ и акаде­мий Генштаба тоже не случайно. Есть приказание обеспечить в скором времени бойца полным снаряжением” (политрук в/ч 2806 Трофимов). “Советский Союз ведет усиленную подготовку к войне с Германией, поэтому генералы и приехали в Ровно” (младший сержант в/ч 2806 Амелькин). “Говорят, что генералы съехались на учения, но мы не ве­рим в это потому, что такое количество высшего начсостава съезжалось в Проскуров перед наступлением на Польшу” (лейтенант в/ч 2811 Цабе-

рябый). “За последнее время пахнет чем-то нехорошим. Вот в штаб кор­пуса привезли эшелон медсестер, это ведь неспроста” (старшина 6-й батареи в/ч 2806 Полищук). “В Ровно много машин. Проводят телефо­ны, прибыло много летчиков, война с Германией неизбежна” (местный житель Литовченко). “О том, что будет война - это факт. Но почему СССР так долго не наступает на Германию” (местный житель Долгий)⁴⁸.

Естественно, советское руководство старалось всячески пресекать по­добные слухи, и не исключено, что именно их распространение привело к тому, что 14 июня 1941 г. было опубликовано известное заявление ТАСС и антифашистская пропаганда в войсках была несколько приглушена, но не свернута. В результате даже после 22 июня 1941 г. продолжалась циркуля­ция слухов о том, что инициатором войны был СССР. Подобные высказы­вания были зафиксированы уже в первые дни войны. Как вспоминает А.Ф.Рар, 23 июня 1941 г. в Хабаровске, узнав о начале войны, его мать и ее подруга (обе учительницы) высказали мысль: “Да это, наверное, мы и нача­ли войну, сами и города наши бомбили”⁴⁹. Те же мысли 23 июня 1941 г. высказал в Москве некто Спунд (бывший эсер): “Война с Германией начата нашими. Это война начата нашим правительством с целью отвлечения внимания широких народных масс от того недовольства, которым охвачен народ, - существующей у нас диктатурой”⁵о

Однако гораздо более показательно, что схожие настроения имели место и среди военнослужащих. Так, слушатель военно-ветеринарной академии Потапов, прослушав по радио речь Молотова, заявил, что “это, видимо, провокация с нашей стороны вынудила немцев пойти на СССР войной”. Преподаватель академии Бреусенко заявил, что “войну начали не они (немцы), а мы”⁵¹. По мнению слушателя интендантской академии старшего лейтенанта Прокофьева, “вероятнее всего, войну начала не Германия, а СССР. Мы начали молотить Румынию, а отсюда уже бои разгорелись. Не знаю, как это немцы могли прорваться в СССР, что это, вредительство или что-нибудь другое”⁵². Начальник 3-го отдела Управления вещевого довольствия Главного интендантского управ­ления Красной Армии Лалеев полагал, что “ускорение войны с Германи­ей вызвано нашими провокационными действиями, то есть сосредоточе­нием войск на Западной границе, а главное, выступлением тов. Сталина на выпуске Академиков, где он заявил, что вступление СССР в войну -есть вопрос выбора момента. Кроме того, на всех докладах по междуна­родному вопросу, особенно закрытых, также говорилось, что война с Гер­манией неизбежна, поэтому было бы странным со стороны Германии ожидать нашего сосредоточения. Надо признать, что удар немцев на нас, с их точки зрения, был единственно правильным решением в сложившей­ся обстановке”⁵³. Помощник начальника Военно-политической академии по материально-техническому обеспечению генерал-майор Петров гово­рил, что “война началась не в 4 часа утра 22 июня, а раньше, о чем ему известно из разговора с каким-то родственником Вадимом, который знал, что Советский Союз начал войну еще до 22 июня 1941 г.”⁵⁴

Как известно, в условиях германского нападения советской пропа­ганде пришлось вновь перестраиваться, на этот раз на обеспечение обо­ронительной войны, и бороться с вышеприведенными слухами.

Приведенные материалы показывают, что современники событий 1939-1941 гг. даже по лозунгам официальной пропаганды и ее умолча­нию могли делать достаточно точные выводы о действительном ходе событий. Конечно, вышеприведенные настроения были всего лишь ню­ансом в общей картине общественного мнения того периода, но с точки зрения исторической антропологии и эти свидетельства истории имеют немалое значение. Стремясь воссоздать историческую реальность, ис­следователи будут вынуждены обратиться к комплексному изучению материалов, отражающих общественное сознание того периода, и мате­риалы фондов Российского государственного военного архива дают им такую возможность.

г

4

5 Ь

7

в

9

1о

11

12

13

14

15

16

17

1в

19

2о

21 г2

23

24

25

26

27

28

29

30 з1

3г

33 за

35

36

Невежии В.А. Синдром наступательной войны . Советская пропаганда в пред-

дверии нсвященных боеви, 1939-1941 гг. М., 1997. С. 52-81.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 179.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 187.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 74. Л. 179.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 235.

РГВА. Ф. 40780. Оп. 1. Д. 1. Л. 23.

РГВА. Ф. 40780. Оп. 1. Л. 37.

РГВА. Ф. 35084. Оп. 1. Д. 188. Л. 4-5.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 229.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 234.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 236.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 227.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 246.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 74. Л. 142.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 233.

РГВА. Ф. 40780. Оп. 1. Д. 1. Л. 43-44.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 70. Л. 246.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 74. Л. 149.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 74. Л. 153.

РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3773. Л. 341.

РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3773. Л. 357.

РГВА. Ф. 40780. Оп. 1. Д. 9. Л. 30.

РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 74. Л. 243.

РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3772. Л. 354. РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3772. Л. 333.

РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3772. Л. 441. РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 3773. Л. 352. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 87. Л. 340-344. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 16. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 38-40. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 130. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 176-177. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 179. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 185. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 86. Л. 188. РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 87. Л. 339.

з7 РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 88. Л. 162-163. зв РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 88. Л. 177.

³⁹ РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 88. Л. 216.

40 РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 90. Л. 115.

41 РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 88. Л. 4.

а2 РГВА. Ф. 9. Оп. 36. Д. 4284. Л. 99.

аз РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 92. Л. 284-285.

аа Невежии В.А. Указ. соч. С. 186-251; Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Ста­лина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941. (Документы, факты, суждения). М., 2000. С. 370-453.

а5 РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 97. Л. 400-401.

46 РГВА. Ф. 37849. Оп. 1. Д. 9. Л. 18.

а7 РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 97. Л. 124-126.

48 РГВА. Ф. 9. Оп. 39. _Д. 97. Л. 163-165.

а9 Рар А.Ф. Как это виделось снизу (Очень личные впечатления) _/1 1939-1945. 1 сентября - 9 мая. Пятидесятилетие разгрома фашистской Германии в кон­тексте начала Второй мировой войны. Материалы научного семинара (16 ап­реля 1995 - Новосибирск). Новосибирск. 1995. С. 64.

so Москва военная. 1941-1945. Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 49. ⁵¹ РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 99. Л. 19-21.

5г РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 99. Л. 50.

5з РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 99. Л. 28.

5а РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 99. Л. 99.

Л.Н.Пушхарев

ИСТОЧНИКИ ПО ИЗУЧЕНИЮ МЕНТАЛИТЕТА УЧАСТНИКОВ ВОЙНЫ (НА ПРИМЕРЕ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ)

Вновь формирующаяся отрасль исторической науки “военно-

историческая антропология” может быть перспективной и результатив-

ной лишь при условии, что в ней с самого начала будут глубоко и под-

робно разрабатываться проблемы источниковедения. Без определения

необходимых и достаточных источников, без их детального анализа и, главное, без постоянной заботы о расширении самого круга этих источ­ников, невозможно разрешить сложные историко-психологические ас­пекты раскрытия темы “человек на войне”.

Долгое время эта тема казалась периферийной и второстепенной. Лишь в самые последние годы ХХ столетия стали появляться работы, характеризующие взгляды и душевное состояние некоего “фронтового

поколения 1941-1945 гг.” - разновозрастного и многонационального и,

тем не менее, имеющего общий менталитет. Среди таких работ следует выделить монографии и статьи Е.С.Сенявской. Дочь офицера-фронто-

вика выбрала для себя судьбу научно-исследовательского возрождения

образа фронтовика, историко-психологических аспектов его жизни на

фронте и его послевоенной судьбы. Одновременно она подробно и де-

тально проанализировала душевные качества, мысли и настроения, чув­ства и переживания, взгляды и нддежды , веру в победу и суеверия воен­ного быта у фронтовиков¹. Она не была одинока в своих изысканиях: психология участников вооруженных конфликтов ХХ в. исследовалась военными психологами и социологами - их работы получили соответст­вующую оценку в монографии Е.С.Сенявской². Но многостороннее изу­чение этой важной проблемы практически только начинается.

Лишнее подтверждение тому - тематика настоящего “Круглого сто­ла”, ставящая такие важные вопросы, как предмет, задачи и дальнейшие

перспективы развития военно-исторической антропологии. Решение

этих вопросов поможет рассмотреть менталитет фронтовиков (а тем самым и советского народа в целом) в годы войны и выявить то ре­шающее, что определило победу советского народа в этой войне.

Менталитет - понятие необыкновенно ёмкое. Для историка менталитет общества на определенном этапе его развития больше, чем история идей, шире, чем история культуры, глубже, чем идеология. Важнейшие состав­ляющие ментanитета (чувства, настроения, впечатления, мнения), на пер­вый взгляд, малозаметны и несущественныз, но на самом деле именно они управляют человеком и во многом определяют его поведение⁴.

Все нижеследующие наблюдения над источниками для изучения мен­талитета основаны на личных материалах автора, фольклориста- фронтови­ка, собранных в боевых условиях. Поэтому все приводимые ниже примеры и тексты даются без ссылок на их публикацию или место хранения.

Начнем рассмотрение различных типов исторических источников с одного из самых первоначальных - с вещественных памятников. Давно известно, что каждая созданная человеком вещь несет в себе отпечаток духа ее творца, обладает ментальными свойствами. К таким источникам относятся все предметы фронтового быта, особенно те из них, при изго­товлении которых фронтовики стремились выразить свои чувства. Тако­вы временные фанерные памятники-пирамидки, сделанные в спешке боев на скорую руку и установленные на месте гибели товарища. Обыч­но они украшались фанерной же звездой наверху (вспомним пронзи­тельные строки Булата Окуджавы о6 однополчанине, спящем “под фа­нерною звездой”). Чаще же всего и на пирамидку фанеры на войне не­доставало, и устанавливали просто столбик с небольшой дощечкой. На ней были написаны фамилия погибшего, его год рождения, указание на род войск и т.д. Вот, например, что было написано на обелиске солдат­ской могилы около моста через Вислу: “Шофер Анатолий Воронцов, 1922 г.р., пал в бою с немецкими захватчиками при бомбежке моста через Вислу. Толя, мы отомстим за тебя! Смерть немецким оккупантам”. На могильном холмике под обелиском лежали руль и фары с той маши­ны, на которой погиб шофер. Нередко на могилу танкиста клали трак от гусеницы, а пехотинцу - каску, обычно пробитую пулей. Но везде обя­зательно присутствовала звезда как символ Красной Армии - фанерная или из жести консервной банки, иногда выкрашенная в красный цвет. Все это - несомненные ментальные символы.

Изображения звезды часто встречались на артиллерийских гильзах,

сплющенных и превращенных в коптилки - это была самая обычная деталь фронтовой землянки. На гильзах нередко выцарапывались крат­кие лозунги типа “Смерть немецким оккупантам!” (самый распростра­ненный случай!), “Дойдем до Берлина!” (более поздние варианты). Иногда мне встречались женские имена, а два раза - известные строки К.Симонова “Жди меня - и я вернусь!”

Безусловное ментальное значение на заключительном этапе войны имел пограничный полосатый столб с надписью “СССР”. Эти столбы заготавливались заранее, и бойцы лично устанавливали их, когда мы вышли на старую государственную границу, причем это событие сопро­вождалось ружейным салютом. Шутка ли сказать, освободили родную землю, впереди - Западная Европа! Мною была записана частушка (от Т.Семушкина, Саратовская обл.), сложенная по этому поводу:

Вырыл я себе окоп,

Мне - жилье, фашисту - гроб,

И из этого окопа

Мы пойдем уже в Европу!

Один из моих товарищей исхитрился вырыть окоп так, чтобы он прохо­дил точно через линию границы: половина - в СССР, половина - в Восточной Пруссии, и страшно этим гордился!

Надо ли говорить, какое особое ментальное значение имело знамя отдельной воинской части - символ этого подразделения. Недаром бой-

11 Заказ 2612 цы так стремились сохранить его, когда часть попадала в окружение. Припомним, что именно красное знамя водружалось над отбитым у противника городом, а Знамя Победы, поднятое над рейхстагом, до сих пор хранится как священная реликвия, как символ нашей Победа в Ве­ликой Отечественной войне.

Особое значение для изучения менталитета имели те вещественные памятники, которые снабжались надписями, раскрывающими чувства их создателей. Таковы алюминиевые ложки, кружки, котелки с выцарапан­ными на них надписями. Так, на ложке моего сослуживца А.С.Захарова было начертано имя его жены, и он говорил: “Подношу ложку ко рту и словно целуюсь с моей Варюшей!” На кружке другого бойца было на­чертано: “Добьемся победы!” А на котелке Леонида Степановича Скобе-лева, крестьянина из-под Осташкова, был изображен весь его боевой маршрут от оз. Селигер к Малоярославцу, далее - Москва, Подлипки (206 запасной полк!), Баковка, Бородино, Смоленск, Могилев, Жешув, Восточная Пруссия, Данциг, и, наконец, Штетгин, где он и закончил войну. На одном боку котелка надпись: “За нашу родную Волгу, за Се­лигер!” (Скобелев родился и жил у истоков Волги), а на другом: “Жди меня, и я вернусь, только очень жди!”

Надписи-вышивки ментального характера встречались и на кисетах. Среди них мне запомнились такие: “Помни обо мне!”, “Закури и вспомни меня!”, “Защищай Родину!”, “Жду и люблю!”, “Возвращайся живой”, “Жду тебя, и я дождусь!”, “Верю и люблю!” и др.

Уже на заключительном этапе войны я обратил внимание на придо­рожные указатели: они оказались буквально испещренными всевозмож­ными надписями. Так, на указателе “До Берлина - 50 км.” слово “Берлин” было зачеркнуто, а поверх него написано: “До Берлоги”. На свободном же поле от руки разными почерками сделаны надписи:

1. “Осталось немного,

Вот она - фашистская берлога!”

2. “Длинны были дороги От Костромы к берлоге!”

З. “И моя дорога

Привела к берлоге. Соломатин”.

4. “Повидал я много -

Увижу и берлогу. Вот это да! Иван”.

5. “Костромичи! Держите ногу! Идем громить врага в берлогу!”

6. “Наша Кострома

Доведет берлогу до ума!”

Такой указатель с надписями костромичей не был единственным. На одном из плакатов, изображающем Гитлера и ожидающую его виселицу с петлей, на свободных полях вокруг карикатуры я в апреле 1945 г. об­наружил такие надписи:

1. “Знает каждый наш боец: Скоро Гитлеру конец!”

2. “Знает каждый наш боец:

Косоглазому - конец! Петр с Калуги”.

З. “Доигрался наш наглец -

Скоро Гитлеру конец! Иван с Губинихи”.

4. “Не наглец он, а подлец -Доигрался наконец!”

5. “Знает каждый наш боец:

Гитлер больше - не жилец! Пермяк”.

5. “Косоглазый ты глупец,

Скоро ждет тебя конец! Сибиряк”.

6. “Хоть ты был большой хитрец -А законный ждет конец! Василий”.

7. “Эх, фашистский ты мудрец, Скоро станешь ты дохлец!”

8. “Знает каждый наш боец -Скоро Гитлеру пиздец! Мишка с Одессы. С Пересыпи”.

9. “Был подлец ты и шельмец, Разобьем тебя вконец! И амба!” Тоже Мишка с Одессы. Но с Молдаванки.

10. “Верят русский и удмурт:

Скоро Гитлеру капут! Дядюков с Воткинска”.

Было еще восемь надписей, но они у меня не сохранились.

Надписи подобного рода встречались мне не только на указателях, но и ка других придорожных щитах, во фронтовых листках, на бортовых и боевых машинах, грузовиках, боевых снарядах и даже на железнодо­рожных вагонах (особенно в период демобилизации). Не останавлива­юсь на этом вопросе, поскольку он уже освещен мною в печати⁵.

Перехожу к данным языка, т.е. к лингвистическим источникам, в частности, к антропонимии. Известно, что на фронте многие боевые машины получали ласковые прозвища-имена, свидетельствующие о сер­дечном к ним отношении со стороны бойцов. Танк Т-34 часто звали “Танечкой”. Реактивный миномет чаще называли “Катюшей” (имя взято из популярной песни М.Блантера и М.Исаковского): “Ну, вот “Катюша” запела!” или: “Катюша поет - фашистам житья не дает!” “Катюшей” называли и кресало, которым высекали огонь при закуривании, но в то же время бензиновые зажигалки, появившиеся в конце войны, “катю­шами” никто не называл!

Ласковые прозвища носили и самолеты: “Кукурузник”, “Ястребок”, “Яшка-приписник”, “Старшина фронта” и пр. Сравните с этим прозви­ща фашистских самолетов: “кочерга”, “костыль”, “горбач”, “каракати­ца”, “рама”, “макаронник” и др., - все они по своему ментanьному на­строю резко отличались от приведенных выше⁶.

• “Косой”, “косоглазый” - один из постоянных эпитетов фронтового фольклора, отно-

симых к Гитлеру.

Показательно широкое бьппвание на фронте аббревиатур типа ППД (пистолет-пулемет Дестярева), ППШ (пистолет-пулемет Шпагина): “ППД да ППШ - вот машинка хороша!” Часто была в ходу и аббревиатура ППЖ (“полевая походная жена”), хотя об этой распространенной ситуации сред­ства массовой информации предпочитали стыдливо помалкивать.

Что касается этнографических источников, то это - наименее ис­следованный тип исторических памятников применительно к нашей теме. Фронтовой быт привлекал к себе внимание скорее литераторов, чем этнографов. Научных экспедиций по изучению фронтового быта не проводилось. А ведь со смертью участников боевых операций исчезнут и те немногие факты, что были уже собраны и отмечены. Расскажу о том, что я наблюдал лично.

Во фронтовом быту имелись свои неписаные правила и обычаи. Существовал давний боевой принцип русского воинства надевать чистое белье перед боем (конечно, если оно было!). Накануне боя старались много не есть - ранение в брюшную полость при пустом желудке менее опасно, чем при переполненном. Нельзя было перед боем материться. Рекомендовалось оставить свой домашний адрес друзьям - на всякий случай, чтобы они, уцелевшие, могли бы сообщить о гибели. Многие верили в амулеты и обереги: это были либо фотокарточка, либо письма родных и близких, их носили в кармане гимнастерки, у сердца, и они “оберегали от пули”, “отводили” ее! Часто носили у сердца переписан­ное от руки стихотворение К.Симонова “Жди меня”.

Примет, связанных с боем, бьио множество: большая их часть но-

сила характер запретов. Нельзя было ничего дарить “на память” перед

боем или перед отправлением в разведку: тем самым можно бьио “накликать на себя смерть”. Нельзя было надевать на себя вещи убитых на твоих глазах бойцов (сапоги, варежки и проц.) - “его” убили - и тебя убьют... Не рекомендовалось показывать на своем теле, куда был смертельно ранен товарищ, - и с тобой то же произойдет! Необыкно­венно был распространен своеобразный солдатский фатализм, вера в судьбу, в то, “что кому на роду написано” - того не миновать никому! Если же вдруг приходило в часть ложное сообщение о смерти, а солдат оказывался жив и невредим, про такого говорили: “Долго жить будет!” Нельзя было перед боем думать о дурном, трагичном, о возможной смерти - “дурные предчувствия сбываются!” Видимо, именно поэтому в ожидании сражения солдаты чаще всего занимались механической рабо­той - чистили оружие, латали обмундирование... Помните, как у Лер­монтова в “Бородино”: “Кто кивер чистил, весь избитый...” Очень попу­лярным было рассказывание волшебных сказок, длинных и динамич­ных, обязательно со счастливым концом. Перед боем, как правило, пи­сали письма домой, но ни в коем случае нельзя бьио сообщать, что со­бираешься в бой - ни слова, иначе - убьют! В армии были и атеисты, и искренне верующие люди, но мне лично ни разу не приходилось стал­киваться с тем, что люди молились бы перед боем. Если они это и дела­ли, то молча, про себя. Чаще я встречался с бытовым суеверием, с быто-

вой религиозностью, с необъяснимой верой в потусторонние (но отнюдь не обязательно божественные!) силы. Чаще всего это была вера в судьбу, в рок, в необъяснимые факты. Ведь встречались же на фронте люди,

которые выходили изо всех сражений без единой царапины, а были и такие, что их убивало в первом же сражении... Всякое бывало. Вот с

таким бытовым мистицизмом чаще всего я и сталкивался⁷.

Немалое значение для раскрытия нашей темы имеют и визуальные источники - главным образом, кинофотодокументы. Как раз они и со-

хранили для нас зримый образ невиданной в истории войны, облик

воина-победителя, отважного партизана, самоотверженного труженика тьма - часто женщин, подростков... Кинофотодокументы запечатлели такую зримую форму исторических фактов, с такой максимально доку-

ментальной точностью, которая недоступна другим типам исторических

источников. Всем известно: порою внешний облик человека скажет о его внутреннем мире в данный момент точнее, больше, глубже, правди­вее, чем самый подробный рассказ. Вы только вглядитесь в истомлен­ные боями лица солдат, в безграничную усталость женщин, замученных

очередями, чтобы “отоварить” скудные карточки, в недетские глаза ма-

лышей, повидавших и ужас бомбежек, и холод, и голод, в отощавших подростков, подставлявших ящики ко “взрослым” токарным станкам и вытачивавших очередной снаряд “для фронта, для победы”... Именно

такие кадры и используют фотокинодокументалисты для создания по-

трясающих по своей правдивости фильмовв.

Кинофотодокументы точно и достоверно отобразили не только со-

бытия и факты войны - они важны и для воссоздания менталитета на­рода-воина. Они подтверждают главное: война была выиграна, в конеч­ном итоге, не благодаря совершенству оружия, превосходству стратегии и тактики, не из-за организации и дисциплины в армии. Главным фак­тором победы был дух народа, честь армии, беззаветное служение От­чизне, заставившее весь народ встать на защиту родной земли. И кино-

фотодокументы как раз и запечатлели - правдиво и беспристрастно -

этот всенародный подвиг, немыслимый для мирного времени взлет са­моотвержения и самопожертвования, взлет глубинных менталькых

свойств и качеств советского народа.

На одно из первых мест среди источников по изучению менталитета,

несомненно, следует поставить фольклорные. Ведь именно в песнях, сказ­ках, пословицах и частушках в образной художественной форме выражали участники войны свои мысли, чувства, представления и переживания, свою веру в победу - и одновременно тоску по дому, родным и близким, т.е. всю ту гамму глубоко личных переживаний и чувств, которая и составляет сущ­ность менталитета, те самые “изгибы и отreнки чувств, волнений, страда­ний, и веселий”, о которых говорил еще Н.В.Гоголь⁹.

Своеобразие фольклора Великой Отечественной войны уже получи-

ло оценку в науке¹°, но его значение для раскрытия менталитета участ­ников войны показано еще недостаточно. Главное внимание фолькло-

ристов было обращено на анализ патриотической темы в фольклоре и

особенно на отражение в нем роли партии и Сталина в разгроме врага и

0. победе советского народа¹¹. Все эти темы, действительно, были отра-

1. жены в фольклоре, особенно в так называемых “маршевых” песнях, ко­торые создавались и распевались в приказном порядке, а не по душев­ной склонности бойцов. Вот случай из моей военной жизни. Я пошел на войну добровольцем на защиту Москвы 14 октября 1941 г., отказав­шись от эвакуации в далекий тыл как студент-старшекурсник, и был зачислен в Коммунистический батальон Бауманского района столицы, позднее вошедший в Третью Коммунистическую дивизию. Вместе со мной в этой же дивизии служил и студент литфака МИФЛИ Семен Гуд­зенко, ставший впоследствии видным советским поэтом. Он вскоре сблизился со мной, тоже литфаковцем, как он однажды выразился, “на филологической почве”. Как-то он приходит ко мне и говорит, что ко­миссар вызвал его к себе (а Семен уже стал известен среди бойцов своими поэтическими опытами) и приказал через три дня принести текст марше­вой песни нашей дивизии. И Семен добавил: _“Дал три дня отгула и ска­зал, чтобы в песне было подчеркнуто, что мы добровольно встали в строй

0. что мы с именем Сталина дойдем с боями до Берлина”. “Как же ты сочинишь такую песню, на какой мотив, ты же ведь не композитор!” “А я на мотив нашей теперешней песни, знаешь ее? "Школа младших коман­диров!" Вот на этот мотив и буду сочинять, эту-то музыку все знают!” И действительно, через три дня пришел из штаба дивизии приказ петь но­вую маршевую песню. Она начиналась с куплета:

1. “Добровольно в строй мы встали, Мы на бой с врагом пойдем. Нас ведет товарищ Сталин, Наш отец и наш нарком”.

1. А заканчивалась песня так:

1. “За вождем вперед лавиной Мы по всем фронтам пройдем И по улицам Берлина

2. Флаг советский пронесем!”

2. Так что все эти песни, созданные с явным идеологическим постула­том, лишь с большой натяжкой можно отнести к фронтовому фольклору. А как раз с анализа таких песен и начинались исследования фольклори­стов. В то же время, глубоко личные чувства и переживания бойцов (тос­ка по женской ласке, предчувствия возможной гибели, тягостное ожида­ние вестей из дома, сомнения в верности оставленной на долгие годы подруги и проч.), - все это оставалось за пределами внимания ученых. И

0. результате со страниц таких исследований вставали не живые люди, а “вдохновленные партией борцы за свободу и независимость нашей Роди-

1. ны во славу советской страны и товарища Сталина”. А если подобные переживания и попадали в поле зрения собирателей фольклора, то их не записывали как “нетипичные”, или же, в лучшем случае, они оставались в рукописных фондах фольклористов и не были опубликованы¹².

1. Прошу понять меня правильно. Да, героика была во фронтовом фольклоре. Выла неистребимая вера в победу, было желание отомстить фашистским извергам за все их надругательства, были призывы партии изгнать захватчиков с родной земли, была вера в то, что мы закончим

2. войну в Берлине. Все это было, и фольклористы не кривили душой, когда писали о6. этом. Но в настоящем творчестве участников войны все эти (и многие другие) темы были тесно сплавлены с лирическими моти­вами любви к женщине, к матери, к родному дому, а не только с моти­вами верности партийному долгу. Фронтовики создавали произведения,

0. которых героические мотивы переплетались с темами верности и ожи­дания, тоски и любви, и тем самым они очеловечивались, одушевля­лись. Но подобные песни редко попадали в печатные сборники. Вот пример глубоко лиричной и одновременно патриотичной песни, запи­санной мною зимой 1941-1942 гг.:

1. Милая, не плачь, не надо, Грустных писем мне не шли.

1. Знаю я, что ты не рада Без любимого вдали.

2. Верь, что время быстро пролетит, Разгромим врагов своей страны. До ворот Берлина полк дойдет, Ну, а там - конец войны.

3. Загорелый, утомленный,

0. автоматом на плечах,

1. гимнастерке запыленной

2. в походных сапогах

1. Милый твой по улицам пройдет, Там, где не был он уже давно,

0. сумерках твой старый дом найдет. Постучит в твое окно.

1. Если ж, землю обнимая, Ляжет с пулей он в груди, Ты о нем поплачь, родная, Но его домой не жди.

1. Пусть другой вернется из огня, Снимет с плеч походные ремни... Ты его, родная, как меня,

2. Крепко, нежно обними!

3. Милая, не плачь, не надо, Грустных писем мне не шли.

4. Знаю я, что ты не рада Без любимого вдали...

1. Эта достаточно наивная песенка, созданная в первый период войны, уже содержала уверенность в победе, веру в то, что “До ворот Берлина

2. полк дойдет”. Увы, предположения авторов и исполнителей этой песни, что “время быстро пролетит”, не оправдались. Война затянулась на 1418 дней. Но как трогает в этой песне пожелание счастья тому, кто вернется

0. войны, высказанное тем, кто, возможно, ляжет на поле боя! Каким

1. светлым чувством озарены строки этой песни, сердечной и волнующей, патриотичной и лиричной! Увы, ни в один из опубликованных сборни­ков фронтового фольклора она не попала. Но зато было много опубли-

1. ковано громкогласных ура-патриотических поделок с трескучими ло-

2. зунгами, взятыми из военной партийной периодики.

3. А вот противоположный пример. Мой однокурсник из МГПИ им. К.Либниехта, историк А.А.Говорков (ставший впоследствии профессором Томского университета), сражавшийся в дни войны в 387-й стрелковой дивизии, входившей в состав 2-й гвардейской армии Малиновского, расска­зал как-то мне, что во время учебы в Архангельском военно-пулеметном училище курсантов заставляли распевать такую песню о комиссарах:

1. Комиссара каждый знает, Он не молод и не стар. Никогда не унывает Наш товарищ комиссар!

1. Лрипев: