“Военный синдром” в поведении коммунистов 1920-х гг.

В начале 1930-х гг. Д.П.Оськин, служивший в 1917 г. в чине пра­порщика, с упоением и известным хвастовством вспоминал, как он гро­зил револьвером всем, несогласным с ним, на открытии I-го Всероссий-

ского съезда крестьянских депутатов¹. В такой необычной форме

Д.П.Оськин выражал свою позицию на съезде. Оружие стало для него единственным надежным аргументом в споре. В этом эпизоде исключи­тельно важными представляются два момента: во-первых, привычка “хвататься за оружие” в конфликтных ситуациях, без сомнения, была приобретена на войне, и, во-вторых, в результате слома всей системы ценностных ориентиров в 1931 г., когда были опубликованы воспоми­нания Д.П.Оськина, его поведение считалось вполне допустимым с официальной, прошедшей цензуру, точки зрения.

Действительно, в 1917 г. к власти пришли покалеченные войной люди, так и не сумевшие полностью освободиться от того воздействия, которое оказала на них война. Для них грозить револьвером было обыч­ным делом, а переход от угроз к физической расправе был вполне воз­можен, допустим, порой даже легок. Такое поведение коммунистов -нового правящего слоя - было прямым следствием их военного опыта, того влиянии, которое оказала на них война. Как справедливо отмечает Е.С.Сенявская, “...особенностью Первой мировой войны было именно

то, что она непосредственно переросла из внешнего во внутренний

конфликт, а значит, общество из состояния войны выйти так и не суме­ло. Переход к мирной жизни после войны гражданской определялся уже иными факторами, сохраняя при этом основные черты психологии,

присущей военному времени”г. Более того, своеобразие ситуации этих

лет состояло в том, что наиболее существенные составляющие по­стгравматического синдрома у активных в политическом отношении групп населении, например, такие как непримиримость, жесткость, пе-

реход к практическим действиям без особых рассуждений, намеренно поддерживались и культивировались пропагандой на всем протяжении

1920-х гг. Поэтому, в частности, бывший прапорщик Д.П.Оськин спустя полтора десятка лет после означенных событий мог спокойно и с гордо­стью рассказывать о своей агрессивной удали.

Внимание к проблеме “общества, выходящего из войны” отчетливо обозначилось в последние годы в отечественной и зарубежной исто­риографии. Появился ряд новаторских работ, написанных как в русле социальной историиз, так и в рамках нового направления, обозначаю-

щего себя как “военно-историческая антропология”. Следует однако,

заметить, что большая часть работ, где в той или иной степени затраги-

вается проблема “выхода из войны”, посвящена послевоенному совет­скому обществу 1940-1950-х гг. Это обстоятельство, на мой взгляд,

вполне закономерно: несмотря на всю тяжесть адаптации фронтового поколения к мирной жизни, специфику проявления постравматического синдрома, именно ситуация “выхода из войны”, включение фронтови­ков в мирную жизнь является, пожалуй, одной из самых рельефных и

ярких проблем социальной истории советского общества 1940-50-х гг.

После 9 мая 1945 г. в стране все без исключения понимали, что война закончилась, что начинается другая, мирная жизнь, даже пускай на пер­вых порах с бытовыми трудностями и неустроенностью.

Напротив, проблема выхода из состояния Первой мировой войны

через гражданскую обойдена вниманием исследователей. Во многом это

стало следствием того, что социально-психологическая ситуация “выхо-

да” не является в этот исторический период отчетливо выраженной, рель­ефно обозначенной, процесс релаксации в строгом смысле этого слова

отсутствует. Целое поколение “гражданской войны” так и останется до своих последних дней с выраженными постравматическими реакциями.

Реальный “выход из войны” общества в целом состоялся фактически только со сменой поколений. Можно сказать, что в психологическом от­ношении выхода из войны как такового не было, ситуация постгравмати­ческого синдрома оказалась пролонгирована на весь межвоенный период.

Важность этой проблемы определяется также тем обстоятельством,

что образ поколения первых коммунаров уже после ХХ съезда оказался

окутан причудливым флером своеобразной романтики, концентриро-

ванным выражением которой стала фраза Б.Окуджавы:

“Я все равно паду на той,

На той единственной Гражданской, И комиссары в пыльных шлемах Склонятся молча надо мной...”

Фраза, конечно из ряда примеров, когда подтекст гораздо важнее и сильнее текста, однако причудливый образ всадника в буденовке с шашкой наголо по-прежнему является фактом нашей исторической памяти.