Война как культурный шок:

Анализ психопатологического состояния русской армии в первую мировую войну

В историко-антропологических исследованиях важно показать чело­века во всех его проявлениях, включая крайние. Пограничное, порого­вое состояние особенно ярко проявляется во время войны - в период испытания всех сил личности и ценностей, связывающих ее с социумом, выявления самой сущности человека. Современная война, ведущаяся техническими средствами, ставит каждого перед выбором: утраты чело­веческого, ухода в болезнь, или подчинения ритму, духу, законам вой­ны. Но и заканчивая войну, человек остается бойцом, комбатантом, поскольку война отражает саму организацию современного общества.

Первая мировая война для русского комбатанта имела особое значе­ние. Для России она являлась первой современной войной “нового ти­па”. С другой стороны, солдат, как и все российское общество, не был к такой войне готов, прежде всего, в силу несовпадения культурной орга­низации общества и характера войны. Результатом этого неминуемо должен был стать культурный шок, который ощутили миллионы солдат, очутившиеся на театре военных действий.

Обычно культурный шок рассматривают в контексте действий лиц, которые ему были подвергнуты, в поисках выхода из данной “пороговой ситуации”. Например, изучают реакцию эмигранта на дискомфортные условия. Важной, однако, является та трансформация сознания, которой была подвержена личность, поскольку по выходе из шоковой ситуации она несет с собой всю сумму опыта во время шока. Для России речь идет о выяснении характера и силы влияния военного опыта, который был получен комбатантом в шоковой ситуации и с которым он вернулся на родину, как фактора деформации личности.

В отечественной литературе тема порогового состояния на совре­менной войне поднималась, главным образом, в трудах психиатров. Лишь в последнее время она стала привлекать внимание историков, но в том же ракурсе. Однако и у них мы не находим связи специфики по­ложения человека на Первой мировой войне, носителя пограничных психических состояний, с его ролью в последующих революционных событиях. Какое влияние оказали люди, травмированные войной, на процессы в обществе, принимавшие часто формы социальной психопа­тологии, до сих пор не стало предметом специального рассмотрения отечественных историков, хотя отдельные попытки в этом направлении делаются. Используемые в исторической литературе понятия “общест­венная патология”, “революционный невроз” не соотносятся с приня­тыми в медицинской литературе понятиями травмопсихоневрозов пе­риода войны, в последних же недостаточно определяется их социальная и, тем более, историческая составляющая¹.

Проблема увеличения количества душевных болезней во время войны,

всегда превышавшего обычный его уровень в мирное время, стала привле-

кать внимание исследователей уже в последней трети XIX в. Русско-

японская война также в целом подтвердила тенденции в психиатрической картине болезней во время войны. В годы Первой мировой в России ожи­далось понижение количества душевнобольных вследствие антиалкоголь­ных мероприятий правительства до уровня 0,15%. Но, начиная с осени

1915 г., их количество стало нарастать и к середине войны составило 50

тыс., т.е. 0,5% в соотношении с общим количеством призванных².

При изучении феномена увеличения количества душевнобольных в

современной войне ученые-психиатры поставили вопрос о месте среди

душевных болезней особых “психозов войны”. Они были зафиксирова­ны еще со времен гражданской войны в Северной Америке под назва­нием “солдатское сердце” или “взволнованное сердце”, в связи с основ­ным сопутствующим им симптомом — “предсердецной тоской”. В годы

Первой мировой эти болезни стали носить название травмоневроз или

психоневроз, а также “снарядный шок”, или “Shellshock”, в соответствии с главной, как считалось, причиной, их вызывающей. Однако среди отече­ственных психиатров выявились серьезные разногласия по вопросам как о дефиниции “психозов войны”, так и о причинах их появления — этиоло­гии. Была неясность в самом понятии травмоневроз: что это — органи-

ческое или психическое поражение, невроз или психоз? Аналогичные

разногласия существовали у них и с иностранными коллегами. Если западные психиатры _{подчеркивали} преобладание психогений, то есть эмоциональных факторов, в этих болезнях, то отечественные настаивали на механогенной точке зрения, считая, что “психозы войны” возникали из-за органического поражения нервной системы в результате воздейст-

вия новейших средств вооружения. Главная причина преобладания та-

кой точки зрения заключалась в разных принципах учета психоневроти-

ков. В России статистика душевнобольных началась только со второго

года войны. Душевнобольные попадали в больницы главным образом после контузий и ранений. Сам порог заболеваний в русской армии был значительно завышен. В армии оказалось намного больше душевноболь­ных в пограничных состояниях, чем в мирное время, особенно по сравне­нию с западными армиями. Но это означало, что подвергшиеся на фронте различным видам реактивных психозов останутся в рядах армии, считаясь здоровыми. Такая картина отражалась в многочисленных статьях психиат­ров, хотя нигде прямо не была сформулирована. Если бы учитывали всех здоровых с пограничными психическими расстройствами, то встал бы вопрос о боеспособности самой русской армииз.

Вопрос о влиянии невротической ситуации на здоровых и якобы

здоровых привлек внимание психиатров, правда, частично. Например,

исследования нервной системы воинов без болезней показали сравни­тельно большой процент среди них истерических стигматов и других расстройств вплоть до отклонения от нормы течения психических про-

цессов. Проблема болезней “здоровых” заслуживает, однако, более при-

стального рассмотрения, поскольку речь идет, в сущности, о социальной болезни. Получается, что в русской армии болели “психозами войны” в основном здоровые, в то время как психически больные или предраспо­ложенные к таким болезням страдали от психогений меньше⁴.

В психиатрии “психозы войны” известны под названием реактивные психозы. Это патологическая реакция невротического и психотического уровня на неблагоприятные ситуации. Возникают реактивные психозы под влиянием психической травмы, вызывающей страх, тревогу, опасе­ние, обиду, тоску или иные отрицательные эмоции. Такая травма как раз и образует главный этиологический фактор. При этом “в структуре психогенных реакций, в отличие от реакций и болезненных состояний иного генеза, наиболее отчетливо представлены в единстве и взаимной обусловленности факторы социальные и биологические, физиологиче­ские и психологические”. Отвечая на вопрос, чем обусловлено структур­ное единство и взаимная связь перечисленных факторов, советский пси­хиатр Ф.И.Иванов указывал в качестве главного, что у истоков психо­генных реакций стоит личность с присущей ей аффективностью⁵.

Следует, однако, учитывать совершенно необычную, по сравнению

прежними войнами, ситуацию, в которую попал русский комбатант в годы Первой мировой войны. Именно реакция личности на эти обстоя­тельства и позволяет выявить социальную составляющую чисто патоп­сихологической реакции, столь важную для историка. Прежде всего это касалось новых технических условий ведения боевых действий, что осо­бенно сказалось в увеличении числа пораженных артиллерией. Так, если

русско-японскую войну поражение от огнестрельного оружия, артил­лерии и холодного оружия составляло соответственно 82, 16,4 и 1,6%, то

Первую мировую войну - 11, 64 (а в некоторых местах - 90) и 15%. Велась также воздушная, подводная, подземная (минная) война. Отме­чались и поражения от новых пуль, которые имели характер острого оружия, а также от разрывных пуль. С апреля 1915 г. стали применяться газы. Чрезвычайно важным являлся сам непосредственный фактор веде­ния боевых действий: канонада целыми неделями, днем и ночью, непе­реносимое ожидание смерти, когда кажется, что именно за тобой следит аэроплан, под тебя ведется подземное минирование, на тебя наводится орудие. Еще большее воздействие оказывала на солдата “атмосфера большого сражения”: громадные потери живой силы, когда лишь один снаряд мог выводить из строя десятки человек, поле, испещренное ог­ромными воронками, тысячи трупов, вид раненых и убитых товарищей, шумовые эффекты, тепловые удары, физические, химические и психи­ческие воздействия. Медики указывали и на имевшие место ожесточен­ные рукопашные стычки, дававшие в процентном отношении к другого рода столкновениям наибольшее количество душевнобольных. Часто во время боя, из-за невозможности получить помощь, нарастало ощущение ошеломления. Порою непереносимая ситуация сражения приводила у некоторых солдат к желанию получить тяжелые ранения, лишь бы уйти

поля боя. Часты были желания самоубийства. Следует также отметить

особую силу и длительность вредных воздействий. К ним нужно отнести всеобъемлемость указанных военных действий, громадный фронт, ши­рокий масштаб деятельности противоборствующих сторон, а также чрез­вычайное истощение и переутомление, вызываемое недоеданиями, не­досыпаниями, инфекциями и т. п. обстоятельствами.

Большое значение имел качественно иной состав армии по сравне­нию с армией мирного времени. В результате впервые проведенной в России всеобщей мобилизации в военном строю оказались все призыв­ные возраста и состояния, что уже предполагало широкое включение в состав армии психопатологически предрасположенных. Главная же осо­бенность именно русской армии обуславливалась ее призывной систе­мой, сущность которой заключалась в наличии значительного числа льготников по семейному положению. В целом, учитывая освобожден­ных от военной службы представителей многих народностей России, а также не проходивших ее по физическому состоянию, лишь 29% при­зывников проходили действительную службу в армии. Из 15 млн. чело­век, призванных в Первую мировую войну, только 6 млн. прошли ранее военную службу, из них к концу 1916 г. остался в строю 1 млн. По су­ществу, ⁹/10 русской армии не были готовы к тем перегрузкам, которые несла в себе современная война, война нового типа⁶.

Не менее, чем на 80% русская армия состояла из крестьян с прису­щим им особым менталитетом, не соответствовавшим не только пере­численным трудностям, но и самым обыкновенным реалиям новой вой­ны. Прежде всего, это касалось факторов, влияющих на ностальгию: разрыв первичных контактов (семья), вторичных (друзья), третичных (социальные институты). Особенностью крестьянского, собственно тра­дииионалистского менталитета, являлась абсолютная неразрывность этих контактов, их невзаимозаменяемость, как это бывает в современ­ном обществе. Для крестьянина семья является одновременно ячейкой производства, средоточием его родственных и дружеских контактов, частью крестьянской общины. В этой же сфере находятся и мировоз­зренческие ценности: гармония крестьянского труда, понятие полезно­сти, предметности, конкретности самого бытия, его временная и про­странственная определенность.

Обычно, во время действительной военной службы в мирное время, царская армия как институт в значительной степени замещала эти цен­ности. Часть, в которой проходила служба, представляла некое “полковое братство”, нередко с представителями той же самой местно­сти, вплоть до уезда, волости и деревни, откуда был призван военнослу­жащий. Сезонность воинских занятий, организация внутренней службы (артельное производство мелкого снаряжения и обмундирования), от-пуски на родину для сельскохозяйственных работ в определенной мере воспроизводили привычный для крестьянина ритм его труда и всей жизни. Личная и постоянная (в смысле несменяемости) иерархия ко­мандного состава дополняли ощущение устойчивости, патриархально­сти, стабильности, характерные для крестьянского менталитета.

Начавшаяся мировая война в корне подрывала принципы, являв­шиеся основанием крестьянской ментanьности. Солдат-крестьянин бьи не просто оторван от своего крестьянского труда. Сам труд вместо кон­кретного, предметного стал носить абстрактный характер. Солдат стал анонимным контрагентом грандиозного абстрактного предприятия, ка­ковым является современная война. “Полковое братство” оказалось не­возможным в части, где состав только в течение одного боя утрачивался на треть, наполовину и более, а в течение войны менялся 3-4 и более раз и все менее соответствовал земляческому принципу комплектования. Ко­мандный состав из-за огромной убыли бьи подвержен перманентной те­кучести и не соответствовал представлениям о “настоящем офицерстве”, “начальстве”. Сам ритм ратного труда, характерный для современной войны, необычайно сильно воздействовал на психику солдат-крестьян, привыкших как раз к временной цикличности, размеренности всей своей трудовой и личной жизни вместе с понятиями полезности, предметности, определенности. Огромное влияние на солдат оказывали частые и, глав­ное, неравномерные, неожиданные переходы по 25-40 верст по плохим дорогам, атмосферные явления, особенно нервирующее наличие пробок на дорогах, а также скученность проживания в неустроенных помещени­ях. Несовпадение нового ритма жизни с устоявшимся, привычным, вооб­ще является важным этиологическим фактором в душевных болезнях.

Особенностью Первой мировой войны являлось именно нарастание психогенных реакций, в то время как, например, в Великой Отечест­венной войне число депрессий постоянно уменьшалось. Это можно объяснить тем, что к 1940-м гг. в СССР был качествено иной солдат: он оторвался от малой родины, от своего личного хозяйства, бьи занят в индустриальном производстве, являлся представителем малой семьи, прошел ряд этапов “социалистического строительства” с характерными для него большими перемещениями по стране, знакомством с техникой, самим ритмом и. темпом большого индустриального производства.

Совокупность факторов организации и характера военных действий указывает на качественно иной характер современной войны. Он-то и явля­ется в высшей степени непривычным, “вредоносным” для данного состава армии. По существу, мировая война явилась для русской армии психосоци­альным стрессом, культурным шоком такой мощности, примеров которому мало знала история. Это позволяет совсем по-другому взглянуть на пробле­му воздействия “психозов войны” и самого ее характера на “здоровьпс” ⁷.

При классификации травмопсихоневрозов, в которых собственно и проявлялся культурный шок, следует учесть, что, с клинической точки зрения, они представляют не какую-то нозологическую форму, а цепь припадков, характерных для истерии, неврастении, психастении, ипо­хондрии и меланхолии. Из известных нам 27 классификаций реактив­ных состояний и психозов, с клинической точки зрения, мы придержи­ваемся соответствующих разделов Международной статистической клас­сификации болезней и проблем, связанных со здоровьем, десятого пере­смотра (МКБ-10), а также классификации, принятой в отечественной

психиатрии. В соответствии с указанной классификацией, болезни “здо­ровых” диагностируются как реакция на тяжелый стресс и нарушения адаптации. Эти реакции протекают в основном по типу генерanизован-

ного тревожного расстройства и смешанного тревожного и депрессив-

ного расстройства. Они соответствуют принятым в МКБ-9 депрессив­ным психогенным реакциям (реактивная депрессия) и реактивным (психогенным ) бредовым психозамв.

В материалах цензуры, сохранивших десятки тысяч выписок из кре­стьянских писем, касающихся их отношения к войне, прежде всего под­тверждается роль современной войны как мощной травмирующей си­туации. В письмах солдат, их показаниях широко воспроизведена в ка­честве важнейшего этиологического фактора атмосфера больших сраже­ний. Бой оценивается не иначе, как “страшный суд”, “замок смерти, из

которого ни один человек не возвратился”. Приводится масса сведений,

что “ужасы войны каким-то тяжелым кошмаром отзываются в душе”,

что, если кто из боя и возвратился, “то он уже изувечен, так как извест-

но, что позиция отражается на человеке”⁹.

Еще более значимой для солдат-окопников являлось в качестве угне-

тающей травмы само сидение в окопах в состоянии вечной “тоски” и

“скуки”, нежели в бою, означавшем некоторую определенность. Кроме указанного неприятия окопной жизни в позиционной войне как не соот­ветствовавшей привычному для крестьян ритму труда, оказывали сущест-

венное влияние плохая обустроенность именно русских окопов, голод,

непогода, приходящиеся на осень-зиму, то есть обычное для крестьян время, когда он отдыхает от тяжелого труда летом и пожинает плоды этого труда. По сравнению с “боевыми психозами” в окопах, остроты пе­реживаний меньше, но срок больше. Отсюда - истощение нервной сис­темы, упадок сил, тоска, тревожное чувство ожидания, и в целом - ярко выраженная эмотивная сфера в болезни¹о

Широко представлены в письмах упомянутые выше раздражители,

касающиеся неопределенности во времени, бесполезности самого пре­бывания на фронте, когда “нельзя добиться какого-нибудь результата”.

Чрезвычайно тягостной кажется ситуация непонимания положения, в

котором солдаты оказалисын

Симптомы реактивных состояний, вызванных обстоятельствами войны, многочисленны. Но чаще всего проявлялась ностальгия. Эта форма реактивного состояния, возникающая у лиц, чьи связи с родиной прерваны полностью или частично, отражена в свыше 90% всех писем. Отгороженность с постоянным возвратом к мыслям о доме, о которых не говорят окружающим, нарушение сна, аппетита, идеализация роди­ны, семьи, хозяйства, самого ландшафта видны не только в письмах, но и в многочисленных произведениях фольклора. Лорой это вызывало у офицеров опасения во время стоянок селить солдат в деревнях, по­скольку “солдаты должны забыть, что они крестьяне и все, что им их прошлый быт напоминает, для солдата вредно”. Тяга солдат домой пре-

вратилась в проблему отпусков в армии, а это уже ставило проблему боеготовности русской армии как таковой ¹².

Ностальгия являлась лишь одним из проявлений наиболее частой темы писем, в которой в той или иной мере выражены настроения, характерные ддя депрессивного синдрома. Прежде всего, это настроение подавленное, тоскливое, слезливое¹³. У окопников в письмах и даже в фольклоре нередки идеи меланхолического содержания: самообвинения, греховности¹⁴.

Широко представлены в источниках идеи самоуничижения, ник­чемности, характерные для депрессии, представления себя как “живого мертвеца наподобие животного в грязи и в песке”, или как “ровно сви­нья”. “Никому нет дела ни до души, ни до тела”, - делал солдат мрач­ный вывод о своем призвании на фронт. “Пес”, “собака” - обычные самохарактеристики солдат: “что млад, что бородат - на войне псу брат”. Ощущение ненужности себя порою представлялось как противо­поставление всем. Цензура зафиксировала даже “злостно-ироничный взгляд на солдата”, так называемую “улыбающуюся депрессию”. Харак­терно и ее сопровождение - резкая критика начальства. Многие из сол­дат испытывали ощущение какого-то издевательства над собой, полага­ли, что кто-то стремится их добить и для этого бросает то на один фронт, то на другой, или - “избить народ, чтобы им жилось вольнее и больше ничего, а людей считают как насекомое”, или чтобы “всех ... подавить, то побить, то покалечить, а мое поколение отяготить налога­ми”. Все это рождало чувство глубокой личной обиды. И в письмах та же “горькая обида, не заслуженная”: “все у нас отвалилось, ничего не мило ничем, мы кругом виноваты, все на нас отыгрываются”, а “мы ведь не изменники, а защитники родины”¹⁵.

Наряду с идеями самообвинения, обычными для депрессивного со­стояния являются ожидание своей гибели и гибели своих родных и близких, опасение за свои семьи, хозяйство, страх перестать быть “хо­зяином”, стать “нищим”, чему способствовала дороговизна, вызванная ухудшением экономического положения в России. В нашем случае это подтверждается огромной перепиской¹⁶.

Имеют место среди участников войны симптомы деперсонализации и дереализации. В высказываниях солдат, в фольклоре отражены ощу­щения “отрыва души от нужного”, или представления души как “не сво­ей, чужой, казенной, общей”, или жизни как бы рядом с душой. Порою оторванность от души представлялась как возможность “гулять без ду­ши, как в атаку идти”. Представление себя как будто мертвым, оторван­ным от людей, “будто в гробу” - характерное явление при депрессии¹⁷.

Широко были развиты среди солдат и суицидальные настроения, являющиеся признаком крайне тяжелой формы депрессии. Встречались яркие картины генерализованного тревожного чувства: “Настоящее на­доело, прошлое забыто, будущее - в тумане”. Иногда картины депрес­сивных ощущений проявлялись в стихах. От идей греховности, само­уничижения, беспросветности, суицида легко переходили к пацифист-

ско-пессимистическим настроениям типа: “человечество сошло с ума и потому занялось самоистреблением”¹⁸.

На волне отчуждения от целей войны в широких масштабах прояв­ляются дисфорические чувства (т.е. гнева и ненависти), выражавшиеся,

частности, в поиске врагов, который активно сочетался с идеями пре­следования. Солдатам казалось, что их преследуют и немцы, и русские в качестве “внутреннего врага”, предателей. Особенно большой группой изменников, “внутренних немцев”, считались все, кто обвинялся в соз­дании дороговизны. В эту категорию попадали все без разбора: “немцы, торгаши и прочие проходимцы”; “спекулянты вместе с жидами”; евреи, виновники “жидовской спекуляции”; купцы, которые “проторговались,

с нас шкуру дерут”; те кто наживаются, “когда есть которые голода­ют”; “инженеры”, “банковские деятели”, которых “повесить надо”; “капиталисты”, которые “под шум войны” “зарабатывают миллионы, устраивают синдикаты и все это им проходит безнаказанно”; традици­онные “внутренние враги” - помещики и вообще владельцы земли; просто “богатые”, “богатеи”, “толстозадые”, “негодяи”, “домашние ма­родеры”. В 1917 г. к “внутренним врагам”, теперь уже называвшимся “буржуями”, присоединились рабочие с их требованиями восьмичасо­вого рабочего дня; крестьяне, оставшиеся в деревне, главным образом, старших возрастов; дезертиры; те, кто сбежал в плен; беженцы в приф­ронтовой полосе, которые причиняли ущерб сельскому хозяйству и за­нимались “развратом”. Во “внутренние враги” были записаны даже соб­ственные жены, которые, по мнению солдат, занимались “развратом” с военнопленными, а вместе с ними и все незамужние девушки, вообще оставшаяся в деревне молодежь, пользовавшаяся значительной свободой

личных отношениях в результате войны и требовавшая ее, то есть войны, продолжения. В сферу недовольства властями попала и Государ­ственная дума, сам царь с царицей и, наконец, союзники. В целом, в сознании солдат родилось огромное количество “внутренних врагов”, существование которых, в той или иной мере, объяснялись социальны­ми проблемами, но патологическая сторона была в них неотъемлемой. Именно это количество врагов и было той исходной ситуацией “войны всех против всех”, которая вскоре разы грanась на просторах России¹⁹.

Как это и бывает при депрессиях, все патологические переживания со­провождались тягостными соматическими ощущениями. Есть высказыва­ния, характерные ддя больных ипохондриков, чувствующих “гниение” сво­его тела. Многие ощущали на сердце “камень, который много влияет чело­веку в его жизни”, - так называемая “витanьная тоска”. К этим ощущениям следует отнести и потерю аппетита, или чувство пищи “как трава”. Надо полагать, именно это было настоящей причиной жалоб на “плохую пищу”,

не злонамеренность интендантов, считающаяся одной из главных причин недостаточной стойкости русских солдат в несении службыг°.

В качестве выхода из депрессивного состояния в письмах содержат­ся множество высказываний, имеющих характер навязчивых идей. По-

г76

давляющая часть их относится к ожиданиям мира. Порою ожидания мира приводили прямо к галлюцинаторным явлениямг¹.

Часто пожелания мира носили форму бреда, т.е. “идей, суждений, не соответствующих действительности, ошибочно обосновываемых и полно­стью овладевающих созданием больного и не корригируемьix при разубеж­дении и разъяснении”. Имели место проявления разновидности бреда, ко­гда различным событиям придавался особый смысл, главным образом - в плане достижения скорого мира. Так, приближение мира “доказывалось” тем, что, “по-видимому, у его [неприятеля] нет войска и сами пленные [говорят], что скоро будет мир”; и тем, что “наши успехи очень хороши, неприятель от нас тикает, много забрали в плен”; и тем, что “в Германии уже нет резерва, а в Австрии подавно”. Встречался бред параноидный, т.е. с идеями неблагоприятного воздействия на больного, преследования, ущерба. По мнению одного солдата, “мир будет длиться з год и заберут всех осталь­ных калек и стариков, когда всех прикончат, тогда и будет мир”. Есть при­мер образного бреда с фантазиями, грезами, так называемый чувственный бред. По мнению одного корреспондента, “скоро Австрия и Германия будут просить миру, скоро они рухнутся и падут в ноги нашему государю, умоляя его помириться; согласны будут на все условия”. Особенно много было слухов о непосредственных датах скорого мира: то к Рождеству, то к Ново­му году, но чаще всего, в соответствии с крестьянской ментальностью, ожи­данием конца трудовых будней, - осенью²².

Следует сказать, что к бредовым идеям могут быть отнесены и выше охарактеризованные при депрессивном психозе идеи самоуничижения, виновности, греховности, преследования, громадности и отрицания (всеобщая гибель, мировые катастрофы), инсценировки (т.е. специально задуманной и ведущейся войны для всеобщего истребления). В качестве бреда индуцированного можно рассматривать и само широкое распро­странение в виде слухов вышеперечисленных бредовых по форме и со­держанию идей. Для этого были все предпосылки: сама указанная трав­матическая, продолжающаяся с непрерывным нарастанием ситуация -война; качество реагирующей ослабленной и истощенной психики ма­лограмотных (то есть вообще склонных к подражанию) в большинстве своем солдат, часто земляков, готовых верить другим. Бред, принадле­жащий к группе социо-аффектогенных психозов, по существу, содержит большое количество форм психической индукции, большинство которых относится к норме, что делает его чрезвычайно эффективным. Но это уже относится ко всем рассмотренным психическим болезням “здоровых”, подвергшихся психосоциальному стрессу. Именно индуцированный бред лежит в основе “массового переживания”, образующего мощную основу деятельности населения в переломные исторические эпохигз.

Все перечисленные факты и наблюдения свидетельствуют, что пси­хопатологическими формами различных отклонений были охвачены значительные массы солдат и офицеров русской армии: по данным цен­зуры, не менее, чем 20-30%, а по существу, - ее большая часть, что и показали революционные события.

С объективной точки зрения, указанные реакции на социальную

среду считаются “неадекватными”. Они имеют характер генерализиро-

ванных рефлексов и носят тормозной характер. Психиатры сходятся во

мнении, что речь идет о специфическом отправлении психической дея-

тельности, когда “творческая деятельность психики, поработав в начале жизни и собрав известное количество автоматических тенденций, вдруг приостанавливается и преждевременно затихает; психика совершенно

теряет равновесие: возникающие представления не соединяются более в

новые синтезы и не охватываются психикой для образования личного

сознания индивида; они входят в прежние группы и автоматически вы­зывают комбинации, которые когда-то имели право на существование”.

В некоторых работах эти идеи выражены вполне определенно: “При

сумасшествии нет новых психических явлений; человек живет старым. Происходит автоматизация идеи, смены ощущений и образов. Старые синтезы и отсутствие новых и означают безумие”. История безумия рав­на описанию психического автоматизма²⁴.

Но это означает, что, с социальной точки зрения, у подверженных болезням “здоровых” на первом месте выявляется именно прошлое со­держание. В этом, вероятно, причина господства “архаического” созна­ния в годы революции и гражданской войны. Речь, однако, идет всего лишь о форме психической деятельности указанных индивидов, о ее окраске. Эта форма деятельности индивидов после психогеннь х реак­ций в значительной мере ими же и определяется. Прежде всего, необхо­димо отметить, что сама реакция накладывает отпечаток на интеллекту­альную сферу индивида, на умственную работоспособность и ассоциа­ции. При этом перенесшие травмопсихоневрозы склонны к импульсив­ным реакциям, когда индивид иногда разражается вспышкой жестоких насильственных действий: убийства, поджоги. Это, по К.Ясперсу, пре­ступления вследствие тоски по родине (Heimwehreaktionen). У больных

суживается сознание и дело завершается реакцией направленности

“короткого замыкания”. Согласно исследованиям, проведенным после революции, эти бывшие больные были склонны, прежде всего, к соци­альным преступлениям: буйствам, скандалам, .хулиганству, оскорблени­ям, сопротивлению властям и начальству — 3б%, кражам — 16%, ране­ниям, убийствам, утоплениям — 13%, преступлениям по должности, превышению власти, взяткам — 9%, мошенничеству и авантюристиче­ским поступкам — 6%. Среди специфических военных преступлений главным было неподчинение властям. Наибольшую группу представля­ют “взрывные” реакции и относимые к разряду аффективных. Аффек­тивная лабильность, эксплозивный диатез, неспособность к торможе­нию, вызванные травмой, вместе с социальным моментом способствуют такому поведению травматиков. Значительное место занимает и демен­тивно-примитивная реакция (20,5%), т.е. совершенная лицами с прими­тивной психикой и весьма пониженным интеллектом, явившимся ре­зультатом травмы. Их преступления свидетельствуют о понижении кри-

тики, так называемой моральной тупости, плохой ориентировке в окру-

жающем мире, вследствие чего они часто попадanи в преступную ситуа­цию. Наконец, есть среди бывших травматиков социально-неустойчивые (19%), находящиеся под влиянием легкой податливости, вследствие со­блазна, уговора, т.е. тип безвольных психопатов, которыми изобиловало военное и особенно революционное время. Основная часть бывших боль­ных травмопсихоневрозом действовала аффективно, в сущности, агрес­сивно, а около 40% поддерживали ее пассивно. Похоже, именно такова и была схема “революционного” действия солдат, которая не ограничива­лась активностью отдельных “маргинanов-пассионариев”. Среди других проявлений постгравматических реакций отмечают реакцию экстаза: чув­ство растворения личного "я" и отдачи самого себя во власть любимого существа или высшего существа. В крайних проявлениях эти чувства со­провождаются расстройством сознания, галлюцинациями и т.п.²⁵

Психотравматическая ситуация приобретает патопсихогенный ха­рактер лишь в том случае, если имеет жизненно важное значение для данной личности. Западный солдат, являвшийся продуктом современ­ного общества и находившийся под воздействием мощной пропаганды, не испытывая культурного шока, добровольно принимал саму невроти­ческую ситуацию и являлся жертвой, главным образом, “боевого психо­за”. Именно после войны там и сказались все психические заболевания, поскольку отсутствовала необходимость социального творчества, не бы­ло места компенсации и социальной терапии. Запад еще долго “ле­чился”, что показывают большие цифры душевнобольных после войны. В этом смысле психическая болезнь - плата за современное общество.

Русский же солдат, находясь под воздействием культурного шока, не воспринимал саму эту, вызванную боями, невротическую ситуацию, избегал казавшегося для него более страшного невроза “боевого пси­хоза”, и уходил, убегал (порой - буквально, дезертировал или “бра­тanся”) в другой невроз. Его невроз - депрессия - имел, однако, выход в ликвидации самой травматической ситуации. Это означало, что и про­текание невроза, и его терапия проходили легально, не будучи опреде­лены как болезни. В целом же, психоневроз “здоровых” носил естест­венный характер, не приводил к поражению личности. Наоборот, лич­ность развивалась, поскольку психосоциanьны й стресс - это условие для изменения самой социальной среды. Этапы выхода из стресса -окончание войны, революционное время, гражданская война, мирное строительство - являются чрезвычайно эффективным инструментом компенсации. В отличие от подлинного психоза, его терапия протекала как социальная терапия: она была направлена на устранение самой травматической ситуации, что и составляло социальное творчество. Оно в значительной степени было отягощено, а порой и обусловлено той “болезнью”, которой было вызвано, но к ней не сводилось. Вот почему “потерянного поколения” война в России не оставила, а собственно больные “растворились” в годы революции и гражданской войны. Зато “больным” стало, скорее, само общество²⁶.

ские расстройства и расстройства поведения. Раздел F40-F48. Невротические, связанные со стрессом, и соматоморфные расстройства; Попов Ю.В., Вид В.Д. Современная клиническая психиатрия. М., 1997. С. 164-185; Справочник по психиатрии /Ред. А.В.Снежневский. М., 1985. С. 222-226.

⁹ РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3856. Л. 218; Д. 3863. Л. 187, 293 о6., 303, 303 о6.; Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1671. Л. 102; Д. 1673. Л. 848 об.

1о РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1486. Л. 45 об., б3; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2934. Л. 494 о6.; Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1349. Л. 124; Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1671. Л. 91 об., 102, 552; Д. 1673. Л. 110 об., 113, 121, 327 о6., 871; Преображенский С.А. Указ. соч. С. 99.

11 РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3863. Л. 75, 85, 364.

12 РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 904. Л. 76, 246 об.; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2930. Л. 65 об.; Люстрицкий В.В. Указ. соч. С. 215-219.

1з РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2931. Л. 39 об.; Д. 2934. Л. 9 об.

¹⁴ РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3863. Л. 146; Гереер А.В. Указ. соч. С. 799; Федор­ченко С. Народ на войне. Киев, 1917. С. 30, 50; Преображенский С.А. Указ. соч. С. 29, 108.

15 РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 1. Д. 12. Л. 2; Ф. 1518. Оп. 4. Д. 22. Л. 161; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1486. Л. 218; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2935. Л. 261 о6., 272, 361 об.; Д. 3856. Л. 188; Д. 3863. Л. 58; Царская армия в период мировой войны и Фев­ральской революции. Казань, 1932. С. 30, 32, 33, З9, 73; Войтолоеский Л. По следам войны. Походные записки. М.-Л., 1928. Т. 1. С. 133. '

¹б РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1486. Л. 223, 12 об.; Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1184. Л. 484 о6., 516; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2931. Л. 257 о6.; Д. 2932. Л. 438; Д. 2934. Л. 505; Д. 2935. Л. 39; Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1671. Л. 16-16 об.; Д. 1673. Л. 902.

¹⁷ Войтолоеский Л. Указ. соч. М.-Л., 1928. Т. 1. С. 133; Федорченко С. Указ. соч. Киев, 1917. С. 126; То же. М., 1990. С. 69, 73, 75, 81, 127, 132.

¹⁸ РГВИА. Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1184. Л. 420; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2931. Л. 138 о6.-139; 142, 160 о6.; Д. 2932. Л. 169; Д. 3863. Л. 30, 56, 70, 303, 421 о6.; Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Казань, 1932. С. 33, 71.

19 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1486. Л. 34, 106 о6., 123 об., 191-191 о6.; Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1181. Л. 47 об., 62; Д. 1184. Л. 18, 116, 123, 164, 165, 168, 369; Ф. 2048. Оп. 1. Д. 904. Л. 16 о6., 22 об.-23, 110 об., 128, 253, 305 о6.; Д. 905. Л. 14 об.; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2931. Л. 171 об., 350 об.; Д. 2935. Л. 229, 278 о6., 362, 382; Д. 3845. Л. 333; Д. 3867. Л. 762 об,; Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1349. Л. 193 о6.; Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1671. Л. 141 об., 541 об.; Д. 1673. Л. 213, 282 об; Федорченко С. Указ. соч. Киев, 1917. С. 134; То же. М., 1990. С. 316.

²⁰ РГВИА. Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1184. Л. 53; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2931. Л. 76; Д. 3863. Л. 12, 375; Царская армия в период мировой войны и Февральской револю­ции. Казань, 1932. С. 29; Войтоловский Л. Указ. соч. Л., 1927. Т. 2. С. 74; Бул­даков В. Л. Указ. соч. С. 27.

21 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 505. Л. 83, 194, 388, 435; Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1486. Л. 34, 39 о6., 106 о6., 123 о6., 191-191 о6.; Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1181. Л. 47 об., 62, 163 о6.; Д. 1184. Л. 18,22 об., 53, 116, 117, 123, 164, 165, 168, 369, 921; Ф. 2048. Оп. 1. Д. 904. Л. 12, 16 о6., 22 об.-23, 110 об., 128, 253, 305 об.; Д. 905. Л. 14 об.; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2931. Л. 76, 171 о6., 350 о6.; Д. 2935. Л. 229, 278 о6., 362, 382; Д. 2936. Л. 247; Д. 3845. Л. 333, 467 о6.; Д. 3863. Л. 12, 354, 375; Д. 3867. Л. 762 об.; Ф. 2116. Оп. 1. Д. 281. Л. 92-92 об.; Ф. 2134. Оп. 1. Д. 1349. Л. 193 об.; Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1671. Л. 99, 141 об., 541. об.; Д. 1673. Л. 213, 261, 282 о6., 292 о6., 293; Федорченко С. Указ. соч. Киев, 1917. С. 134; То же. М., 1990. С. 316; Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Казань, 1932. С. 29; Войтолоеский Л. Указ. соч. Л., 1927. Т. 2. С. 74; Булдаков В.П. Указ. соч. С. 27.

22 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Л. 505. Л. 435; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3845. Л. 109 о6., 122, 136-136 о6., 158, 260, 271, 362 о6., 391, 816; Д. 3863. Л. 574 об.; Ф. 2116. Оп. 1. Д. 69. Л. 18, 39-39 о6., 45-45 об., 69; 2134. Оп. 1. Д. 1349. Л. 192 о6., 261; Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1671. Л. 73; Преображенский С.А. Указ. соч. С. 127; Справочник по психиатрии. М., 1985. С. 45.

²³ Логибко Н.И. Индуцированные психозы. М., 1972. С. 24, .34-35; Эрисман. Психология масс // Сборник, посвященный 40-летию научной, врачебной и педагогической деятельности профессора Г.И.Россолимо. 1884-1924. М., 1925. С. 70-74.

24 Иванов-Смоленский А.Г. Простая звуковая реакция при травматическом пси­хоневрозе // Научная медицина. 1920. Ns 6. С. 645; Иванов Ф.И. Указ. соч. С. 4-5, 7; Бирман Б.Н. Психоанализ в свете учения об условных рефлексах //

Обозрение психиатрии, неврологии и рефлексологии. 1926. Л1о 4-5. С. 320; Студенцов Н.И. Задержанные эмоции и стремления // Современная психо-

неврология. Киев. 1928. Ns. 7. С. 159; Осипов В.К. О контрреволюционном

комплексе у душевнобольных // Обозрение психиатрии, неврологии и реф-

лексологии. 1926. Ns 2. С. 85-95.

25 Анфимов В.Я. Умственная работоспособность и ассоциации при травматическом неврозе // Научная медицина. 1919. Х 2. С. 206; Равнин И.Г. Преступные реак-

ции у “травматиков” // Журнал невропатологии и психиатрии им. С.С.Кор-

сакова. 1926. Ne 3. С. 53-64; Ганнушкин Л.Б. Клиника психопатий: их статика, динамика, систематика. М., 1933. С. 80-83; булдаков В.Л. Указ. соч. С. 128.

26 Ушаков Г.К. Пограничные нервно-психические расстройства. М., 1978. С. 68-69; Юнг А.В. Катамнезы больных реактивными психозами и вопросы дифферен­циальной диагностики. Диссертация. Л., 1985. С. 171; Хениган У. Контузии и их последствия в годы войны // Первая мировая война и ХХ век. Материалы международной конференции. 24-26 мая 1994 г. М., 1995. С. 186.