Мировые войны и их воздействие

НА СОЗНАНИЕ УЧАСТНИКОВ И СОВРЕМЕННИКОВ

О. СЛоргинева

МЕНТАЛЬНЫЙ ОБЛИК И СОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ СОЛДАТ РУССКОЙ АРМИИ В УСЛОВИЯХ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (1914 - ФЕВРАЛЬ 1917 гг.)

Смысл военного противоборства человеческих сообществ на протя­жении всей истории их существования не может быть постигнут до конца без изучения идеологии и мифологии войны, воссоздания пред­ставлений, чувств, мыслей, самоощущения, стимулов поведения “чело­века воюющего”, образа войны в его сознании, в восприятии его совре­менников. Реконструкция сознания и поведения человека на войне тре­бует анализа всего комплекса внешних влияний, социальных условий, ментanьных предпосылок, обусловливающих специфику восприятия внешних воздействий, изучения инерционных и подвижных элементов массовой психологии. Оно должно базироваться на исследовании широ­кого круга источников официального и личного происхождения, фольк­лорных данных. При этом наиболее ценными, с точки зрения данной те­мы, являются документы, исходящие непосредственно от человека, так на­зываемые источники личного происхождения, выражающие мысли, чувст­ва, оценки происходящего, предоставляющие богатый материал ддя иссле­дования. Весьма плодотворным может стать изучение продуктов коллектив­ного творчества представителей рассматриваемьрс социальных трупп (писем, петиций, наказов, жалоб и т.д.), способствующее выявлению изменяющих­ся и стабильных элементов мекталитета, мотивов социального поведения. Следует подчеркнуть, что изучение последних должно базироваться на со­четании традиционных исторических и новейших междисциплинарных

методов анализа источников как в целях повышения их информативной

отдачи, так и в силу междисциплинарносги самой проблемы.

Не ставя задачи изложения результатов источниковедческого анали­за всех используемых нами документальных комплексов¹, хотелось бы особо выделить в ряду источников личного происхождения редкую кол­лекцию солдатских писем критического содержания, задержанных воен­но-цензурной комиссией Казанского военного округа в 1915 - феврале 1917 гг. Они были полностью опубликованы в сборнике “Царская армия в период мировой войны и Февральской революции”г, уникальность

которого отмечена в источниковедческой литературез. Мы рассматрива-

ем вопрос о репрезентативности этого массива по отношению к общей

массе солдатских писем с точки зрения выражения в них критических

настроений, существовавших в армии. Вопрос о степени распространен­ности таких настроений решается нами отдельно с учетом данных ана-

литических сводок военной цензуры и других источников. Контент­анализ этого массива позволил проследить эволюцию мотивов солдат-

ского недовольства на протяжении 1915 - февраля 1917 гг.

Другим уникальным источником являются, на наш взгляд, книги С.З.Федорченко, объединенные общим названием “Народ на войне”, в которых приведены услышанные медсестрой в госпитале высказывания раненых и больных солдат⁴. Доверие к свидетельствам медсестры и бу­дущей писательницы, их использование в нашем исследовании обуслов-

лено несколькими обстоятельствами. Во-первых, методикой записей и

написания книг. Суть ее в том, что первоначально осуществлялась ми-

нимальная фиксация разговоров и рассказов, которые затем “развора-

чивались” по памяти. Последняя, по свидетельствам современников, была у С.Федорченко феноменальной⁵. После этого производилось со­кращение высказывания с сохранением не только его смысла, но и спе-

цифической лексики, чему способствовало прекрасное знание автором

народной жизни, тесное общение с народом в течение ряда лет, в том

числе на фронте. Если работу С.Федорченко нельзя назвать в строгом

смысле научно-этнографической, то художественно-этнографической

она в полной мере являлась. В возможности использования этого ис-

точника как сборника “устной истории” нас убедили и результаты срав­нительного текстуального анализа высказываний, приведенных в книге, и солдатских писем, помещенных в сборнике документов “Солдатские письма 1917 г.” (М., 1927.), который был проведен в 1927 году литерато­ром И.Василевским. Последний пришел к выводу: “То, что мы читаем у Федорченко, детально совпадает и по тону, и по содержанию, по идее с письмами солдат” б. Сравнительный анализ текстов, приведенных в кни­гах С.Федорченко, и документальных записей солдатских разговоров,

фольклора, сделанных военным врачом и писателем Л.Н.Войтоловским в

своем походном дневнике 1914 - 1915 гг., также убеждает в указанной оценке⁷. К выводу о подлинности собранных в книге высказываний, их соответствии народным настроениям пришли после ее публикации мно­гие писатели, общественные деятели, деятели культуры, в частности, А.Блок, М.Горький, Н.Асеев⁸. Мы исходили также из того, что заявление С.Федорченко о своем авторстве, сделанное в 1927 году во изменение

первоначальной характеристики своих работ как записей солдатских раз-

говоров, было полемическим ответом на умаление ее творческой роли, проделанного труда, распространившееся в различных публикациях в 20-е гг., когда ее стали называть простой “стенографисткой” солдатских разго­воров, использовать тексты без ссылки на сборники и т.п. Позже, харак­теризуя свою работу, она признавала наличие первоначальных записей. В одной из ее записных книжек, хранящихся в Центральном государствен-

ном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), мы можем найти пометки о конкретных людях - тех, от кого были услышаны рассказы⁹.

Наиболее устойчивые, глубинные структуры общественного созна-

ния и психологии народа, его мекталитет ярко проявляются в экстре-

мальные периоды существования. К таким с полным основанием можно отнести периоды военных потрясений. В годы Первой мировой войны солдаты русской армии в абсолютном своем большинстве были мобили­зованными крестьянами,¹° и их сознание и поведение определялись, главным образом, менталитетом российского крестьянства, попавшего в новую для себя ситуацию. Устойчивость базовых черт русского этниче-

ского архетипа и основанного на нем поведения российских низов на

рубеже XIX^-ХХ вв. находила почву в традиционности российского об­щинного крестьянства. Как известно, крестьянская ментальность в ог-

ромной степени определяет стереотипы сознания и поведения человека

не только традиционного, но и переходного к индустриальному общест­ва, а в “снятом виде” присутствует в менталитете других общественных слоев¹¹. Анализ фундаментальных, специфически крестьянских пред-

ставлений, установок сознания и моделей интерпретации действитель­ности позволяет реконструировать особенности восприятия российски-

ми низами начавшейся войны ¹². Правомерно поставить вопрос: в чем заключается роль и каков механизм взаимодействия разнообразных фак­торов (внешних условий, устойчивых ментальных структур, динамиче-

ских явлений массовой психологии), определивших особый психиче-

ский склад, настроения и коллективные автоматизмы поведения русских солдат в условиях Мировой войны.

Переход крестьянина, рабочего, мелкого ремесленника, торговца

или служащего в иное социальное состояние, к выполнецию новой со­циальной роли солдата - низшей категории военнослужащего, лишен-

ного значительной части гражданских прав, поставленного в ситуацию

безусловного подчинения воинскому начальству, предписывал не только

определенное поведение, но и порождал целый набор морально-психо-

логических установок, объясняющих (оправдывающих) поведение, навя­занное социальной ролью. Это происходило достаточно органично, когда существовала постоянная армия, формировавшаяся в России на основе

рекрутской повинности. После введения всеобщей воинской повинности

и вступления страны на рубеже XIX-ХХ вв. в полосу усилившегося под

влиянием модернизации кризиса, ситуация в корне изменилась. Дух войск, морально-психологическое самочувствие рядового состава армии

во многом стали определяться социальным, политическим положением основной массы населения, присущими ее представителям психоменталь­ными особенностями реакции на внешние обстоятельства.

В России в силу запаздывания социальной трансформации общества

в условиях модернизации, сохранения замкнутых в рамках локальных

сообществ, сословно неполноправных крестьянских масс буржуазная нация складывалась медленно, что определило более низкий, чем в раз-

витых капиталистических странах, уровень национальной консолидации

и национального самосознания народа. Это обстоятельство, а также ост-

рота внутренних социanьных противоречий в России обусловливали осо-

бое значение таких факторов, как действенная патриотическая пропаган-

да, морально-психологическая подготовка к войне, соответствие идейно-нравственной и бытовой атмосферы армейского режима представлениям

масс о военной службе, ее непременных условиях и атрибутах.

Образ жизни и менталитет народа на рубеже XIX-ХХ вв. во многом оставались традиционanистскими, что накладывало отпечаток на все общественные отношения, не исключая отношений в армии. В то же

время стремление к сословному равноправию, свободе, новые тенден-

ции в духовной и социальной жизни не могли не сказываться на вос­приятии солдатами армейских порядков, что, в свою очередь, не могло не учитываться правящими кругами России, проводившими буржуазные реформы, в том числе реформирование военного организма империи. Армия, представляя собой совершенно особый в правовом и психологи­ческом отношении социальный организм, была одновременно зеркалом отношений в обществе. В силу закрытости и природной недемократич­ности, а также в связи с сохранением и в начале ХХ в. сословного нера-

венства и абсолютистско-бюрократических порядков управления ее ре-

жим способствовал концентрации, укоренению и приобретению уродли­вых форм теми пороками, которые были распространены в обществе. Несмотря на меры по реформированию армии, отношения между офи­церским составом и рядовыми были отягощены наследием прошлого, напоминая порой крепостнические порядки¹З.

Именно крестьянская составляющая армейского организма позволя-

ла командирам осуществлять полную и бесконтрольную власть над

нижними чинами. Известно, что крестьянин способен признавать бес­контрольную власть в силу выработавшегося на протяжении его тысяче-

летней истории стереотипа безусловного повиновения природе, ее ка-

призам и велениям, а также установки восприятия этой зависимости как чего-то естественного, абсолютного и неотвратимого¹⁴. Этой инвариант-

ной чертой родового сознания крестьян в значительной степени объяс­няется та покорность, с которой солдаты несли свой крест, тяготы во-

енной службы, терпели произвол командиров. Генерал Ю.Н.Данилов свидетельствовал: “Крестьянин шел на призыв потому, что привык во­обще исполнять все, что от него требовала власть, он терпеливо, но пас­сивно нес свой крест, пока не подошли великие испытания”¹⁵. Ротные командиры, по воспоминаниям рядовых участников войны, могли почти до бесконечности увеличивать прессинг своего давления на нижние чи-

ны при почти безгласном подчинении солдат, пока не находилось

смельчака, способного организовать сопротивление. Солдаты были гото-

вы вверить себя полной власти командиров при условии, что те, как и положено в авторитарно-патриархальной системе отношений (единст­венно знакомой крестьянам), будут не только нести за их действия от­ветственность, но и проявлять о них поистине отеческую заботу. Такая аксиома сознания крестьянина-солдата была основой психологического

восприятия им воинской службы. “А нашему брату, - говорил один из раненых солдат, - как душу на волю выпустили. Ты меня бей и ругай, а только, как мать родная, заботься...”¹⁶ Среди нижних чинов, по свиде-

тельству Л.Н.Войтоловского, была распространена пословица: “У солда-

та душа Божья, голова царская, а спина офицерская”¹⁷. Косвенным под-

тверждением предпочтения рядовым составом русской армии патриар-

хальных отношений со своим воинским начальством служит выдержка

из секретной докладной записки германского большого Генерального

штаба от 1913 г., где говорится, что русский солдат “легко теряет свои качества при начальнике, который лично ему незнаком, и в соединени­ях, к которым он не привык”¹⁸.

Идейно-психологической подготовки населения к Первой мировой войне в России, в отличие от большинства других стран - участниц

конфликта, не велось. Причины войны, геополитические интересы и цели страны в мировом конфликте, сформулированные правительством после 19 июля (1 августа) 1914 г., выходили за рамки понимания основ­ной массы крестьян, солдат, рабочих, не вполне соответствовали народ­ным представлениям о справедливой войне. Война, не связанная с не­посредственной защитой своего дома, в глазах крестьян приобретала позитивный смысл в том случае, если сулила приращение пригодной

для обработки земли. Такой перспективы в условиях Первой мировой

войны не было, что понимали крестьяне. “Сколько раз, - пишет Ф.Степун, - слышал я в Карпатах общесолдатское мнение: “Да зачем нам, ваше благородие, эту Галицию завоевывать, когда ее пахать не­удобно”¹⁹. Типичным рассуждением крестьян на эту тему в годы Русско-японской войны было, по свидетельству В.Г.Короленко, следующее: “А эту землю, если царь и завоюет, - то она нам не годится ... Гора да ка­мень. Наши хлеба там не растут, а что там растет, то для нас непривыч­но. Переселяться туда незачем”²⁰.

Как отмечал А.И.Деникин, офицеры из страха репрессий, следуя вышедшему накануне войны высочайшему приказу, запрещавшему во­инским чинам где бы то ни было вести разговоры на современные по­литические темы (включая внешнеполитические), избегали разъяснения

солдатам причин и целей войны. Однако он же признавался, что, как и

многие, нарушал этот приказ²¹. Как показывают источники, попытки офицеров что-либо втолковать своим подчиненным заканчивались пол-

ной неудачей из-за “неулавливания” матрицей крестьянского сознания

аргументов образованных командиров²². Священники же не могли в

своих объяснениях причин и характера войны выйти за рамки религи-

озной интерпретации, повторяя призывы служить Богу и царю, “смело и весело идти в бой за царя, Русь святую и веру православную”²³. Особое

внимание им приходилось уделять разъяснению допустимости насилия

по отношению к врагу, противоречащего христовой заповеди “не убий” и “возлюби врага своего”. Врага-“нехристя”, “басурманина” в прямом смысле этих понятий на фронтах войны (кроме Кавказского) не было. Защита сербов-“братушек”, вопреки уверенным заявлениям генерала

Ч Заказ 2612 Н.Н.Головина²⁴, судя по другим источникам, прежде всего вышедшим

из среды рядовых участников войны, не очень-то вдохновляла солдат,

так как их религиозная убежденность к этому времени значительно ос-

абла. Однако формула “За Веру, Царя и Отечество”, освящавшая войну, действительно еще “работала” как выражение не разрушенных до конца,

хотя и тронутых разложением сакральных символов. В качестве такого

политико-религиозного символа, не подвергаемого критике, она и полу­чила распространение в массовом сознании солдат в начале войны.

Носитель традиционной культуры, как справеддиво замечает К.Ка­сьянова, вербальных убеждений не имеет. “Эти убеждения, - пишет она, - заменяют ему некоторые общие способы реагирования на очень обобщенные ряды ситуаций, своего рода социальные рефлексы или привычки, глубоко вкорененные воспитанием”²⁵. Крестьянин, оторвав­шийся от своего локального сообщества, от своей среды, несет в созна­нии это общество на уровне состояний, типичных реакций, черт лично­сти^2б. Нормы родового этического сознания, регулирующего его повсе­дневную жизнь, существуют как бы вовне, являются функциями социу­ма, а не личности, принадлежат прежде всего общности, а уже потом -человеку²⁷. Кроме того, как отмечал Г.Успенский, вне всепоглощающей власти земли и земледельческого труда, которая наполняет крестьян­скую жизнь смыслом, он как бы лишается своей мысли и своей воли²⁸.

Эти факторы обусловили то обстоятельство, что политическое миросо­зерцание солдат носило скорее характер религиозно-политического ри-

туала, чем убеждения (тем более, что происходил интенсивный процесс разрушения целостности общинного крестьянского сознания и все большей формализации сакральных символов).

К началу войны общая численность вооруженных сил России состав-

яла 1 млн. 423 тыс. человек. После проведения всеобщей мобилизации и дополнительных призывов к концу 1914 г. в их составе оказалось свыше 6,5 млн. человек²⁹. Всего за время с 18 июля 1914 г. по 1 марта 1917 г. было проведено 19 мобилизацийз°. В армию за годы войны было мобили­зовано 15 млн. 798 тыс. человек, в том числе из деревни, как уже указыва­лось выше, свыше 12,8 млн. человекз¹. Численность рабочих в армии к 1917 г. не превышала 3-3,5% от общего состава и колебалась в пределах 400-420 тыс. человек (по другим данным - 400-500 тыс.)³².

Война воспринималась основной массой крестьян и рабочих как

страшное стихийное бедствие, с которым невозможно боротьсязз. На поведение и эмоциональное состояние новобранцев оказывали также влияние возрастные и индивидуальные особенности. Есть свидетельства, что молодые неженатые парни воспринимали войну как боевое приклю­чение, способное оторвать от рутины жизни. На такой основе возникало приподнятое, возбужденное настроение³⁴. С воодушевлением и подъе­мом воспринимали известие о скором объявлении войны, с которым был связан переход к активным действиям, и проходившие срочную службу солдаты³⁵. Семейные солдаты, домохозяева были, как правило, подавлены, переживали тоску и отчаяние. Во время отправки на фронт,

перерывах между боями, в госпиталях солдаты пели песни жалобные,

заунывные и тоскливые. Среди них были распространены песни-причитания, песни-жалобы, такие как “О серой шинели”, “О бедном солдате” и т.д.зб Такое подавленно-тоскливое состояние солдат объясня­лось их фаталистическим взглядом на войну как на Божье наказание за грехи (стихийное бедствие), исторической памятью о крестьянской кро­ви, обильно пролитой в прошлых войнах императорской России, психо­логией ожидания неизвестности. Психологами установлено, что эмоция страха основана на представлении о предстоящем страдании, вызываю­щем угнетенное состояние духаз⁷. Угнетенное морально-психологичес­кое состояние переживали и родственники призванного, которые про­вожали его на войну как на верную смерть. В “Песне рекрута” говорит­ся, что в связи с отправкой на фронт “заплачет вся моя семья”, описы­вается, как будут плакать все ее члены, а также возлюбленная рекрута. Завершается песня характерным описанием:

“Крестьянский сын, давно готовый, -

Семья вся замертво лежит;

Помчусь теперь я к жизни новой, -

Царю, отечеству служить”зв

Даже в задорной (по духу жанра) частушке, распевавшейся перед отправкой на фронт, проглядывала тоска:

вПоглядите мать, отец, нас погонят, как овец... ...Погуляем, братья, вместе на родимой стороне. Отсекут наши головки на проклятой на войне”³⁹.

В другой солдатской частушке говорилось:

Ох и ах мне, вахлаку, Не залить печаль-тоску. Ты тоска, моя тоска, Гробовая ты доска... На ем крест лежит чижолый -

Девяносто семь пудов...⁴⁰

Анализируя эмоциональное состояние вверенных ему солдат в 1914^-1915 гг., Ф.Степун писал: “Солдатская вера как была, так и будет все той же: царь приказал, Бог попустил, податься некуда, а впрочем, на миру и смерть красна, ... ее эмоциональным корнем останется все то же чувство: чувство зависимости человеческой жизни от высших сил, чув­ство невозможности сопротивляться и добровольная готовность собор­ного подчинения им до самой смерти. Там, где это чувство в народе исчезает, в конце концов исчезает и солдатская доблесть”⁴¹.

После эксцессов в ходе мобилизации, получивших большой раз­мах⁴², солдаты попали в боевую обстановку. Их поведение в первые год-полтора с начала войны определялось покорным, терпеливым и самоот­верженным выполнением воинского долга. В условиях войны оказались

9• актуализированными вековые народные традиции коллективизма, взаи­мовыручки, терпения и стойкости в перенесении тягот бытия. Эти каче­ства, а также отвага, доблесть солдат и офицеров позволили русской армии ценой огромных потерь при всех ошибках командования удержи­вать обширный фронт, добиваясь на некоторых направлениях, прежде всего Галицийском, успехов, заставивших германский Генеральный штаб скорректировать планы войны и перенести в 1915 г. центр тяжести военной борьбы на Восточный фронт, против России. Как отмечает А.П.Жилин, “в коалиционной стратегии Антанты вооруженные силы Рос­сии в самые тяжелые годы мирового противоборства - 1914-1916 гг. -играли решающую роль в разгроме военных сил германского блока. Это в значительной степени и предопределило результат мировой войны. Опираясь на высокие моральные и боевые качества солдат, правительст-

во рассчитывало в какой-то степени компенсировать недостаточное ма­териально-техническое оснащение войск, уравновесить сгиы в борьбе с экономически более развитым врагом”⁴³. Необычайное долготерпение в

перенесении ужасов войны, высокое мужество и самоотверженность русских солдат признавали как представители русского высшего воен-

ного командования, так и враги⁴⁴

Ощущение опасности и близости смерти, зыбкости той грани, кото­рая отделяет от мира иного, определило оживление религиозных чувств солдат. В вере отцов и дедов многие искали нравственную силу, усердно

творя молитвы, стремились избежать роковой участи. Перед отправкой

ка позиции солдаты брали с собой крестики и иконы⁴⁵. Одним из глав-

ных обрядов в армии была военная присяга, к которой солдат-ново-

бранцев приводили полковые и корабельные священникиа⁶.

В 1914 г. с начала войны в армию было мобилизовано около 2 тыс. священнослужителей, а с учетом последующих мобилизаций к 1917 г. в армии и на флоте состояло около 5 тыс, военных священников⁴⁷. По-

мимо исполнения церковных церемоний, армейские батюшки должны были вести духовные проповеди и религиозно-нравственные беседы.

Солдат волновал вопрос о греховности войны, противоречащей религи-

озной заповеди “не убий”⁴⁸. Это обусловливало практику обоснования

духовенством ее правильности ссылками на Священное Писание. Ощу­щение греха войны вызывало у многих верующих солдат психологиче­ский дискомфорт. “Почем я знаю, может сотню, али больше душ загу­бил... А как грех? На том свете начальство вперед не пустишь”, - сокру­шался один из солдат⁴⁹. Другой говорил своим товарищам: “Погоди -придет такой час - спросют! Почнешь совестью мучиться!.. И немец, и хранцуз, и мужичок обозный, и прапорщик с гусельками - все ценой-то за грех платить будем...„⁵о

Подлинного духовного сближения солдат с военными священника­ми даже в условиях боевой обстановки достичь не удалось из-за отсутст-

вия традиции индивидуальной работы с паствой и отчасти условий для

таковой, формализации веры народа. Кроме того, батюшкам вменялось

в обязанность выполнение целого ряда полицейских функций⁵¹, а цер-

ковные обряды выполнялись в принудительном порядке.

Между тем, солдаты на фронте особенно нуждались в серьезной ре­лигиозно-нравственной работе духовенства, в его поддержке. Их мо-

рально-психологический облик под влиянием войны постепенно менял-

ся. Многие солдаты в откровенных беседах между собой признавались в том, что творимые убийства заглушали в их душах страх Божий, притуп­ляли ощущение греха войны⁵². Когнитивный диссонанс, переживаемый солдатами-непрофессионалами, вчерашними крестьянами и рабочими, был очень силен. Прежние убеждения их гражданской жизни оказыва­лись зачастую неприемлемыми на фронте, психологически несовмести­мыми с новыми, диктуемыми обстановкой. Истинное отчаяние звучит в одном из откровений русского солдата Первой мировой войны, в пол­ной мере выражающем этот диссонанс: “Все наново переучиваю. Сказал господь, сын Божий: “Не убий”; значит - бей, не жалей... Люби, мол, ближнего, как самого себя; значит - тяни у него корку последнюю... А не даст добром - руби топором... Сказано: словом нечистым не погань рта, - а тут пой про матушку родную песни похабные, на душе оттого веселее, мол... Одно слово, расти себе зубы волчьи, а коли поздно, не вырастут, - так на вот тебе штык, да пушку, вгрызайся ближнему под ребра... А чтобы стал я воин, как картина - так еще и плетями вспрыс­нут спину”⁵³. Поражает совпадение лексики солдатских разговоров, за­фиксированных разными авторами, и писем самих нижних чинов, сви­детельствующее о существовании не только типичных реакций на опре­деленные ситуации в их среде, но и о сходных механизмах, автоматиз­мах и стереотипах мышления, присущих массам, одетым в серые шине­ли. Например, слова солдата, приведенные в дневнике Л.Н.Войтоловс­кого (“А не дают добром - вгрызайся штыком!”⁵⁴), практически совпа­дают с записью, сделанной С.Федорченко (“вгрызайся ближнему под ребра”). Обращенные к Л.Войтоловскому слова солдата Семеныча: “Война добру не научит... Все, Ваше благородие, наново переучивай. . как будто повторяют приведенное выше высказывание, зафиксирован­ное С.Федорченко. Очевидно, массовое морально-психологическое са­моощущение солдат - “все наново переучиваю” - было в условиях вой­ны проявлением “рефлексивного мониторинга”⁵⁶ их собственных дейст­вий, каждодневного бытия.

Многие солдаты признавались, что под влиянием войны не только ожесточились, но стали звереть, что насилия вошли у них в привычку, в поведенческую норму⁵⁷. Это свидетельствовало о выработке психологи-

ческой реакции приспособления к ситуации не только на уровне пове-

дения, но и на уровне сознания. “Я теперь хорошо привык - ни своего, ни чужого страху больше не чую. Вот еще только детей не убивал. Од­нако, думаю, что и к тому привыкнуть можно”⁵⁸. Подобные суждения (мы привели только одно из множества) отражали выработку новых психологических и нравственных установок солдат в отношении наси­лия, внутренне оправдывающих поведение на войне. Примечательно, что пробуждение звериных инстинктов отмечали в себе на фронте даже

крестьяне-толстовцы⁵⁹. Защитной реакцией была выработка психологии “винтика”, не рассуждающего орудия чьей-то руководящей воли. “Нет, я себе теперь запрет наложил на многие думы, только тем и спасаюсь, -признавanся один из солдат. - Кругом не гляжу и в душу не допускаю. Велят, приказывают - делаю, исполняю. А ответа не беру ни перед людьми, ни перед богом”⁶о

Некоторые солдаты отчетливо осознавали, что полученный ими не­гативный опыт может затруднить возвращение к мирной жизни, а при-

вивка насилия сделала их невосприимчивыми к моральным нормам и запретам привычной социanьной среды. Вот характерное рассуждение солдата-крестьянина на этот счет: “Я теперь очень даже просто кровь

человеку пущу. Какое такое мне теперь, эдакому-то дома дело подходящее будет, - не придумаю”б¹. Другое подобное признание: “Что вернусь -долго дома не заживусь, на каторгу живо угожу... Нет, я так решил, вер­нусь - и нож Онуфрию в брюхо... Выучены, не страшно”⁶².

Перед лицом смерти явления греховные и порочные по стандартам мирного времени теряли таковое значение. Мародерство, насилия, чи­нимые казачеством и частью солдат над населением захваченных терри­торий, рассматривались ими как заслуженная награда и компенсация за военные труды. Менялось отношение к воровству. Казарменная психо­логия, когда у человека нет ничего своего, все казенное, формировало и иное отношение к собственности, к добру своему и чужому. На войне,

говорили солдаты, “все чужое да легкое, какой тут грех [воровать -

О.Л.]”б³. Один из солдат признавался, что ограбил спящего на обочине дороги ребенка, забрав у него хлебб⁴. О распространенности самых раз­нообразных форм мародерства в армии свидетельствовали в своих вос­поминаниях солдаты и офицеры Первой мировой войныб⁵. Другим фак­тором, способствовавшим девальвации моральных запретов в отноше­нии воровства, было массовое уничтожение материальных ценностей в

ходе военных действий и перед отступлением войск. Большое влияние

на развитие солдатского воровства оказывало также казнокрадство и мародерство интендантов и офицеров. Солдаты видели, как новое об-

мундирование из ротных и полковых цейхгаузов распродается на тол-

кучке, в то время как им выдается старое, истрепанное; как при заго­товке фуража, скота у населения людям вьщаются расписки, по которым

никто никогда не заплатит, а счета для оплаты “расходов” исправно

представляются в соответствующие ведомства и т.д. Отчасти под влия-

нием таких наблюдений, отчасти - в силу казарменной психологии,

крестьянского прагматизма, а также желания погулять на вырученные от продажи краденного деньги нижние чины сами начинали продавать свое обмундирование и часто “являлись на этап почти голыми”⁶⁶. Борь­ба с почти повальным воровством в армии велась отдельными предста­вителями высшего командного состава, командирами подразделений, но ее эффективность была крайне низка.

Проекция различных негативных стереотипов на противника - пси­хологическая закономерность формирования образа врага в условиях

войны. Установки восприятия, являющиеся психологической основой

стереотипов, представляют собой готовность воспринимать явление или предмет определенным образом, вписывая его в определенный контекст предшествующего опыта⁶⁷. В массовом сознании россиян существовал определенный традиционный набор антигерманских, антиавстрийских и

антитурецких стереотипов. Он был востребован и приспособлен к но­вым условиям. В официальной пропаганде получило широкое распро­странение сатирическое изображение представителей народов враждеб-

ной коалиции, эксплуатировавшее негативные этнические стереотипы и связанные с ними ассоциации⁶⁸. В ситуации военного противоборства

отчасти стихийно, но в значительной степени целенаправленно проис­ходила психологическая мобилизации населения и армии для борьбы с

внешним врагом. Это достигалось не только переносом различных нега­тивных стереотипов на противника, но и максимальной дегуманизацией его образа. Последнему способствовало и нарушение противником за­конов и обычаев войны, которое вызывало ответную волну антигерман­ских настроений на фронте и в тьму.

В результате в первый год войны была достигнута высокая степень концентрации негативных стереотипов массового сознания на образе внешнего врага. Военные песни, авторами которых были сами нижние

чины, в фольклорном, лубочно-патриотическом духе рассказывали о

событиях войны и ее действующих силах. В народной песне “Из-за ле­са...” говорилось:

“Как дойдем мы до Берлина городка, Не останется от немцев и следка. А вернемся мы в родимые леса, Приведем домой Вильгельма за уса!, 69.

В народных песнях рисовался сатирический образ Вильгельма и его сол­дат. Последним вменялись хитрость, алчность, гордыня, воровство, гра­беж, насилия над мирным населением и другие грехи⁷⁰.

Главным врагом была германская армия, причем именно германцы

больше других противников применяли против русской армии запре-

щенные международными конвенциями методы ведения войны. Все это обусловило максимальную концентрацию негативных стереотипов на образе немца-врага, олицетворением которого стала фигура Вильгель­ма II. Он был избран основной мишенью для насмешек; Франц-Иосиф и турецкий султан занимали соответственно второе и третье места⁷¹.

Немцы в течение столетий проживали в России и лучше других на­родов были известны русским. Определенная традиция, стереотип вос­приятия немца-чужака сложились в русской народной культуре еще в XVII-XIX вв. По данным С.В.Оболенской, в конце XIX в. немец оста­вался в ней главным образом фигурой комической, которую будет не­трудно победить в бою⁷². В народном сознании, хранившем фольклор­ную традицию, присутствовало представление об исторических победах над немцами:

...Вперед! Немецкие столицы Россию видели в гостях, Их наши матушки-царицы В своих считали областях".

Очень скоро, однако, стереотип восприятия немца-врага, которого

русские всегда побивали, был развеян на полях сражений, где россий-

ской армии пришлось испытать всю тяжесть немецкого “бронирован-

ного кулака”. Почувствовав на себе смертоносное воздействие немецкой

военной техники, русские солдаты (при нехватке в 1914 - 1915 гг. в

армии самого необходимого вооружения: тяжелой артиллерии, боепри-

пасов, винтовок и патронов) испытали настоящий психологический шок. У них сформировался своеобразный комплекс неполноценности перед лицом немецкой военно-технической мощи, а противник-немец стал приобретать в их глазах черты сверхчеловека, наделенного могучим разумом, волей и даже магическими, сверхъестественными способно­стями, недоступными русскому человеку.

Приведем наиболее характерные рассуждения солдат на эту тему, показывающие силу и глубину названных психологических явлений: “У немца башка, ровно завод хороший. Смажь маслицем, да и работай на славу, без помехи. А мы что?... Перво-наперво, биты много. Вон мне и по сей день, кроме побоев, ничего не снится”; “А у нас теперь все нем­ца хвалят. По-нашему, теперь, что немец, что ученый мудрец, - все едино... А все с того началось, что сами больно глупы оказались... Вот уж верно, что - молодец посередь овец, а противу молодца - сам овца”;

“Знают немцы такое свое слово особенное. Ладится у них все не по-

нашему. Ни в одеже в ихней, ни в питье да пище, ни в оружье каком не видать пороку... И что за слово у них такое? Может, и мы бы то слово нашли, да приказу нету”⁷⁴.

Образ внешнего врага, не только стремившегося к мировой гегемо­нии, но и обеспечившего “немецкое засилье” внутри страны,, формиро­вавшийся в массовом сознании солдат под влиянием официальной про-

паганды, нес в себе опасность, при существовавшей в России остроте социальных конфликтов, экстраполяции представлений о “внутреннем

немце” на правящие верхи, что, в свою очередь, грозило подрывом бое­способности армии. Наряду с тенденцией дегуманизации образа немца-врага по мере затягивания войны и конкретизации ее образа в сознании участников, наметилась противоположная ей гуманистическая линия “очеловечивания”, отказа от стереотипов, навязываемых официальной пропагандой и культурной традицией⁷⁵.

Начиная со второго года войны происходило развитие синдрома не-

доверия солдат к власти, которое было обусловлено рядом факторов:

затягиванием войны, неудачным ходом военных действий, разочарова­нием в союзниках, обострением внутренних экономических трудностей,

нарастанием внутриполитической нестабильности и лавины слухов о6

измене во всех эшелонах власти, в том числе в “верхах”. Это сопровож­далось разочарованием в официально декларируемых целях войны, на-

растанием ощущения ее ненужности и навязанности России во имя чу-

ждых народу интересов, психологической “демобилизацией” по отно-

шению к внешнему противнику.

Особое озлобление солдат вызывали слухи о6 измене в высших эше-

лонах власти, предательстве воинского начальства, которые получили,

по данным источников, широкое распространение. Виновницей такого положения (в представлении солдат) была императрица, окружившая престол немцами и обеспечивавшая их “засилье” в стране. Произошел перенос императрицы из общности “мы” в противоположную общность

<юни” - носителей враждебной (немецкой) культуры, целей и намере-

ний. Александра Федоровна и тяготеющие к ней придворные круги (“немецкая партия”) оказались удобным объектом для конструирования образа внутреннего врага, локализации одной из фундаментальных ду-

альных оппозиций традиционного этнического сознания - представле-

ний о существовании источника зла. Это было закономерно в условиях развития революционного кризиса в стране, когда в ситуации общест­венного конфликта пришли в действие социально-психологические ме­ханизмы поляризации. Происходил перенос комплекса отрицательных эмоций ненависти и ожесточения, связанных с образом внешнего врага, на образ врага внутреннего - “внутреннего немца”.

Указанные обстоятельства в значительной степени определяли от-

ношение солдат к выполнению воинского долга. Постепенно уходило

сознание необходимости жертв и потерь, самопожертвования (харак­терное для первого периода войны), распространялись такие явления

как дезертирство, саморанения, братание с противником, отказы от вы­полнения приказов о наступлении, бунтарские вспышки (с осени 1916 г.) в войсках. Анализ погромных выступлений солдат-новобранцев в период призыва ратников второго разряда как нельзя лучше показывает роль об-

щественного кризиса, менталитета масс и социально-психологических закономерностей поведения в толпе в актуализации традиционалистских

психоментальных механизмов социального поведения.

Выводы, сделанные на основе анализа комплекса разнообразных ис­точников официального и личного происхождения, подтверждаются данными проведенного нами количественного исследования солдатских писем⁷б. Контент-анализ 189 писем критического содержания, задер­жанных военно-цензурной комиссией Казанского военного округа в

1915 - начале 1917 гг.⁷⁷ позволил реконструировать базовые установки,

определявшие солдатское отношение к войне и его эволюцию, выявить доминирующие мотивы солдатского недовольства, проследить их дина­мику в этот период. Определение относительной величины смысловых единиц (высказываний солдат) к общему их количеству, содержащемуся в письмах критического содержания, позволило выстроить систему при­оритетов в сознании солдат, определявшую нарастание критических настроений по отношению к войне и правительству. Содержание и ие­рархия системы доминирующих представлений в критических письмах свидетельствуют о начале девальвации в 1915 г. в глазах солдат концеп-

ции справедливой Отечественной войны, ослаблении идейно-психо-

логического воздействия формулы “За Веру, Царя и Отечество”, сниже­нии их патриотического духа по сравнению с первыми месяцами войны, нарастании ощущения обмана и бесполезности приносимых жертв.

Другой характерной тенденцией было нарастание неприятия солдатами всех представителей привилегированного общества, олицетворением

которых в глазах солдат стали офицеры. Результаты контент-анализа писем за ноябрь 1916 - февраль 1917 гг. показали подвижки в системе суждений, изменение ее приоритетов, свидетельствующие о созревании

под влиянием разочарования в войне предпосылок солдатского бунтар­ства, о морально-психологической готовности солдат к революции на-

кануне Февраля.

См. об этом: Лоршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, кресть­ян и солдат России в период Первой мировой войны (1914 - март 1918 гг.). Ека­теринбург, 2000. С. 68-79.

г з

4

5

б

7

в

9

1о

11

12

13

14

15

16

17

1в

19

20

См.: Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Казань, 1932.

Вахрушева Н.А. Солдатские письма и цензорские отчеты как исторический источник (1915-1917 гг.) // Октябрь в Поволжье и Приуралье. Казань, 1972. Федорченко С. Народ на войне. Фронтовые записи. Киев, 1917; Она же. Народ на войне. М.-Л., 1925; Она же. Народ на войне. М., 1925. Т. II. Революция. Трифонов Н.А. Предисловие к книге С.З.Федорченко “Народ на войне”. // Федорченко С. Народ на войне. М., 1990. С. 21.

Там же. С. 20.

См.: Войтоловский Л.Н. Всходил кровавый Марс: По следам войны. М., 1998. С. 9, 27-29, 37, 43, 58, 63, 68 и др.

См.: Трифонов Н.А. Указ. соч. С. 5, 7, 15.

Там же. С. 20.

Из 15,8 млн мобилизованных в русскую армию к осени 1917 г. 12,8 млн были призваны из деревни. (См.: Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). М., 1925. С. 4, 49.

См.: Данилова Л.В., Данилов В.Л. Крестьянская ментальность и община // Менталитет и аграрное развитие России (ХIХ-ХХ вв.). М., 1996. С. 23. См.: Лоршнева О. С. Указ. соч. С. 105-112.

См.: Оськин Д. Записки солдата. М., 1929. С. 165-166; Лирейко А. На фронте империалистической войны. Воспоминания большевика. М., 1935. С. 18-26; Ершов С. Ф. Страницы прошлого. Записки старого солдата; Войтоловский Л.Н. Указ. соч. С. бб; Драгуновский Я.Д. Моя жизнь _/1 Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-е - 1930-е гг. М., 1989. С. 343; Кандидов Б. Религия в цар­ской армии. М., 1929. С. 16-20.

Гордон А.В. Тип хозяйствования - образ жизни - личность /1 Крестьянство и индустриальная цивилизация. М., 1993. С. 121; Успенский Г. Власть земли. М., 1988. С. 216-217.

Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. В 2-х т. Париж, 1939. Т. 2. С. 120-121.

Федорченко С.З. Народ на войне. С. 111.

Войтоловский Л Н. Указ. соч. С. бб.

Ггап nach Osten. Из секретной докладной записки германского большого Генерального штаба. 1913 г.// Родина. 1993. Г 8. С. 14.

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 1994. С. 270-271.

Короленко В.Г. Земли! Земли! // Новый мир. 1990. МО 1. С. 181.

²¹ См.: Деникин А.И. Очерки Русской Смуты. Крушение власти и армии, фев­раль-сентябрь 1917. М., 1991. С. 98.

22 Степун Ф. Указ. соч. С. 270-271; Брусилов А.А. Мои воспоминания. М.-Л., 1929. С. 71-72; ОськинД. Указ. соч. С. 73.

2з Мезенцев Е.В. Вера и мужество. Из истории российского военного духовенст­ва // Отечество. Краеведческий альманах. Вып. 12. (2-е полугодие 1997 г.) М., 1997. С. 72.

2а Головин Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 123.

25 Касьянова К. О русском национальном характере. М., 1994. С. 25-26.

2ь Там же.

²⁷ Лурье С.В. Как погибла русская община _/1 Крестьянство и индустриальная цивилизация. С. 138.

²⁸ Успенский Г. Собр. соч. М., 1956. Т. 5. С. 215.

²⁹ Россия в мировой войне 1914 - 1918 гг. (В цифрах). С. 18.

30 Там же. С. 17.

з 1 Там же. С. 4, 49.

з2 Френкин М. Захват власти большевиками в России и роль тыловых гарнизо­нов армии. Иерусалим, 1982. С. 7; Волобуев Л.В. Пролетариат и буржуазия России в 1917 г. М., 1964. С. 20.

зз Тютюкин С.В. Первая мировая война и революционный процесс в России (Роль национально-патриотического фактора) // Первая мировая война: Про­лог ХХ века. М., 1998. С. 240; Лоршнева О. С. Указ. соч. С. 106-107.

за Федорченко С.З. Народ на войне. С. 10.

з5 Оськин Д. Указ. соч. С. 59.

36 Там же. С. 81; Федорченко С. Народ на войне. Фронтовые записи. С. 7, 9, 18, 30; Вахрушева Н.А. Указ. соч. С. 73; Войтоловский Л.Н. Указ. соч. С. 63, 68, 75-76,153.

з7 Изместьев Л.И. Очерки по военной психологии. (Некоторые основы тактики и военного воспитания). Пг., 1923. С. 12.

з8 Солдатские песни. Сборник военных песен. Ярославль, 1915. С. 7.

з9 Частушки // Библиотека русского фольклора. М., 1990. Т. 9. С. 139.

40 Войтоловский Л. Н Указ. соч. С. 63.

41 Степун Ф. Указ. соч. С. 271.

а2 Волнения мобилизованных не имели антивоенного характера, были обуслов­лены, как показано в новейшей историографии, комплексом социально-

психологических причин.

аз Жилин А.Л. К вопросу о морально-политическом состоянии русской армии в 1917 г. // Первая мировая война. Дискуссионные проблемы истории. М., 1994. С. 155.

аа См.: Головин Н.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 120-121; Деникин А. И Указ. соч. С. 101; Drang nach 0s[еп. Из секретной докладной записки германского большого Генерального штаба. 1913 г. С. 14.

а5 Кандидов Б. Религия в царской армии. С. 81.

46 Мезенцев Е.В. Указ. соч. С. 72-73.

а7 Кандидов Б. Указ. соч. С. 61; Мезенцев Е.В. Указ. соч. С. 67.

а8 См.: Драгуновский Я.Д. Указ. соч. С. 332; Степун Ф. Указ. соч. С. 285; Федор­ченко С.З. Народ на войне. С. 120-121; Войтоловский Л.Н. Указ. соч. С. 37; Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. С. 30, 32.

а9 Федорченко С.З. Народ на войне. С. 120. so Войтоловский Л. Н Указ. соч. С. 37.

51 Мезенцев Е.В. Указ. соч. С. 73.

52 См.: Федорченко С.З. Народ на войне. С. 99, 100, 111, 115, 119^-121; Войтолов­ский Л.Н. Указ. соч. С. 58.

5з

Федорченко С.З. Народ на войне. С. 99-100.

5а Войтоловский Л.Н. Указ. соч. С. 58.

ss Войтоловский Л.Н. Указ. соч. С. 43.

5ь Понятие “рефлексивного мониторинга” повседневной социальной деятельно­сти как формы практического сознания людей введено Э.Гидденсом. (См.:

Гиддекс Э. Элементы теории структурации // Современная социальная тео­рия: Бурдьё, Гидденс, Хабермас. Новосибирск, 1995. С. 44).

⁵⁷ См.: Федорченко С.З. Народ на войне. С. 96-99, 110, 111, 115, 119, 121.

⁵⁸ Там же. С. 98.

59 Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е гг. С. 255, 335.

60 Федорченко С.З. Народ на войне. С. 119.

61 Там же. С. 115. 6г Там же. С. 9б.

63 Там же. С. 110.

64 Там же. С. 21.

ь5 См.: Войтоловский Л.Н. Указ. соч.; Оськин Д. Указ. соч. С. 182-184; Лирейко А. Указ. соч. С. 31-32.

ь6 Лирейко А. Указ. соч. С. 31.

ь7 См.: Гасанов И. Национальные стереотипы и “образ врага” 1/ Психология национальной нетерпимости. М., 1998. С. 190.

Ь⁸ См.: Война и народ. Юмористический и сатирический альманах. М., 1915. С. 4-б; Хубертус Ф. Ян. Русские рабочие, патриотизм и Первая мировая война // Ра­бочие и интеллигенция в России в эпоху реформ и революций. 1861 - фев­раль 1917 г. СПб., 1997. С. 383-385.

б⁹ Солдатские военные песни Великой Отечественной Войны. 1914-1915 гг. Харбин, 1915. С. 25.

70 См.: Там же. С. 32-35.

71 См.: Хубертус Ф. Ян. Указ. соч. С. 383-385.

7г Оболенская С.В. Образ немца в русской народной культуре XVIII - XIX вв. //

Одиссей. Человек в истории. Культурно-антропологическая история сегодня. М., 1991. С. 178.

7з Солдатские военные песни Великой Отечественной Войны. 1914-1915 гг. С. 53. 7а Федорченко С.З. Народ на войне. С. 84, 88-90.

75 См.: Сенявская Е С. Образ врага в сознании участников Первой мировой вой­ны // Вопросы истории. 1997. Г 3. С. 142-143, 145.

76 См.: Лоршнева О.С. Указ. соч. С. 239-242, 256-259, 262-263.

77 “Опасные” письма, прилагавшиеся в подлинниках и копиях к отчетам цензо­ров, были опубликованы в сборнике: Царская армия в период мировой войны и Февральской революцг1и. Казань, 1932.

Асташов А.Б.