1. 2 Луигников а.М. Армия, государство и общество: система военного образования в социально-политической истории России (1901-1917 гг.). Ярославль, 1996. С. 115.

2. Редкий случай, когда историческое описание традиции “цука” не содержало негативной оценки, представляет книга А.Маркова “Кадеты и юнкера” (Буэнос-Айрес, 1961).

1. ⁴ Майский И.М. Воспоминания советского посла. Кн. 1. М., 1964. С. 40-41.

1. ⁵ Деникин А.И. Путь русского офицера. М, 1991. С. 45.

1. б Зайоиикоеский Л.А. Самодержавие и русская армия на рубеже ХIХ-ХХ столе­тий. М., 1973. С. 238-239.

1. 7 Деникин А.И. Указ соч. С. 45.

2. 8 Игиевский Г. Честь. Мюнхен, 1957. С. 43.

3. ⁹ Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т.1. Париж, 1969. С. 13.

4. ¹⁰ По мнению историка Х.-П.Штейна, кадетско-юнкерский термин “цук” ведет

1. происхождение от немецкого Zug, либо Zucht, что в переводе означает “цуг” (запряжка лошадей гуськом, парами одна за другой) или, соответственно, “разведение” , “вырашивание” (Sr'ein Н.-Р. 'оп. 0ег оffгсег с1е5 russischen Неег8 im Zeitabschnict zwischen 1{еСоглн ипд Revolution (1861-1905) // Forschungen гиг osteuropaschen Geschichte. 1967. Вд. 13. S. 395).

5. 11 Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М., 1989. С. 59.

6. 12 Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб., 1992. С. 35-36. 1з Кекугиев Н.Л. Звериада. М., 1991. С. 9.

7. 14 Сухомлинов В. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 4.

2. 15 Н.К.М. Цук // Педагогический сборник. 1908. Кн. 501. С. 200-212.

1. 16 Галин Ю. Звериада. Записки Черкесова. Рига, 1931. С. 201.

2. 17 Марков А. Кадеты и юнкера... С. 178.

3. ¹⁸ Куприн А.И. Юнкера // Куприн А.И. Собр. соч. в 9-ти т. М., 1973. Т. 8. С. 231.

1. 19 Там же. С. 417.

4. ²⁰ Танутров Г.Ф. От Тифлиса до Парижа. Париж, 1976. С. 6б.

5. 21 Куприн А.И. Указ. соч. С. 258.

6. 22 Вадимов Е. Корнеты и звери (Славная школа). Белград, 1929. С. 48. 2з Грулев М. Записки генерала-еврея. Париж, 1930. С. 114.

7. 24 РГА ВМФ. Ф. 1276. Оп. 1. Д. 66. Л. 13-14.

8. 25 Лотаааи Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 174.

1. 26 Строфа из “Звериадь1” Омского кадетского корпуса. См.: Государственный Архив Омской области (далее - ГАОО). Ф. 2200. Оп. 2. Д. 2381. Л. 145.

2. ²⁷ Деникин А.И. Указ. соч. С. 50-51.

3. 28 Цит. по: Маркое А. Кадеты и юнкера... С. 18.

4. 29 ГАОО. Ф. 2200. Оп. 2. Д. 2381. Л. 145.

5. з0 Крестовский В.В. Очерки кавалерийской жизни. М., 1998. С. 241-242.

1. з1 ГА РФ. Ф. 4018. Оп. 1. Д. 3. Л. 93.

6. з2 Ларионов В. Последние юнкера. Франкфурт-на-Майне., 1984. С. 13.

1. Д.И. Олейников

1. ПРОТИВОРЕЧИЯ КУЛЬТУРНОГО БИЛИНГВИЗМА: ОСОБЕННОСТИ ПСИХОЛОГИИ РУССКОГО ОФИЦЕРА-ГОРЦА В ПЕРИОД БОЛЬШОЙ КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЫ

0. настоящее время Большая кавказская война (традиционно дати-

1. рующаяся 1816-1864 гг.) уже не рассматривается просто как вооружен­ное противостояние, а тем более — как вооруженное противостояние “всех” горцев против “всей” Российской империи. Даже собственно по­нятие “война” оказывается весьма размытым, поскольку речь идет о конфликте культур в районе цивилизационного разлома (пользуясь тер­минологией С.Хантинстона).

1. Новый подход, отражающий современное состояние гуманитарных наук, основан на рассмотрении границ не как “барьеров”, а как “контактных зон”, порождающих важнейший для общественного разви­тия “культурный билингвизм”. Это понятие, в частности, употреблено в недавнем сборнике “Восток России: границы и народы империи. 1700­1917”¹ под редакцией профессора Брауэра. Действительно, раньше упор делался на разъединение народов и территорий жесткими барьерами, больше напоминающими сплошную линию фронта двух минувших ми­ровых войн, нежели собственно границу. Понятие граница, тем не ме­нее, может рассматриваться не только как “Ьота'ет”, но и как “/топйегэ>. Общение автора статьи даже с искушенными отечественными кавказо­ведами показывает, что разграничение этих понятий пока не является отчетливым. Между тем разница представляется существенной. Грани­ца-6order — это линия, которая отделяет одну страну от другой. Граница­froпtier — это линия, точнее даже полоса, которая соединяет страны. Са­мо понятие “фронтир” существует как термин в русском языке, однако воспринимается в категориях североамериканской истории XVIII^—XIX веков. Между тем, еще в 1890-х гг. было начато исследование американ­ского “фронтира”, как типичного явления мировой истории.

0. свое время заметный резонанс получила работа чикагского исто­рика Макнейла о “степном фронтире Европы” — пограничной зоне ме­жду Отгоманской империей и европейскими странами и народамиг. Даже история Украины раннего нового времени трактуется порой, как история пол ьско-русско-туре цкого фронтира, региона свободы и равен1­ства, дающего третий путь для недовольных государственной властью (вместо протеста или покорности — исход)з.

1. отечественной исторической науке уже сложилась традиция ин­терпретировать понятие “frontieп> как “контактную зону”. Сам термин “контактная зона” предложил почти 30 лет назад В.Д.Королюк (применительно к границам Византийской империи). Однако серьезные попытки введения термина в устойчивый научный оборот сделаны в России только в середине 1990-х гг.⁴ Во многом вследствие взаимодей­ствия с российскими историками, работающими в этом направлении,

появилась работа американского историка Томаса Барретга о терских казаках⁵. В ней автор выступил против восприятия границ России и Северного Кавказа, как постоянной и исключительной линии фронта, по разные стороны которых историки разводят горцев и казаков. Томас Барретг считает необходимым видеть движение народов, появление се­лений и общин, преобразование ландшафта, а главное - взаимодействие соседних народов в повседневной жизни⁶.

При новом подходе исследовательский акцент делается на взаимо­действие в рамках “контактной зоны”. Ценность в исследованиях могут представлять именно примеры и обобщения, касающиеся общих пере­мен в различных областях жизни, происходящих вследствие контактов народов на личном уровне. О самих этих переменах написано относи­тельно много, но их значимость для исторического процесса и истори­ческого исследования казалась неизмеримо меньшей, нежели значи­мость боевых действий и конфликтов вообще. Нынешнее изменение отношения к социальной истории и истории повседневности поднимает ценность таких, например, наблюдений: “Рыцарская Кабардд была за­конодательницей мод и вкуса для всех воинствующих адыгских обществ от Сунжи до Черного моря... На каждой вещи и вещице лежала печать тонкого вкуса, изящной простоты, правильности, соразмерности, эко­номии... Такую одежду, такое снаряжение приняли гребенские казаки от кабардинцев еще в первом поколении. С одеждою и снаряжением они усвоили военное воспитание адыгов, их игры и скачки, боевую гимна­стику, выправку и все приемы и турдефорсы блестящего адыгского на­ездничества. В свою очередь, они послужили примером для других по­селявшихся на Кавказской линии казаков... По тому же закону добро­вольного предпочтения своего худшего соседскому лучшему, и гребен­ские казачки приняли одежду и уборы кабардинских женщин... Гребен­ская женщина, во множестве случаев, была местного горского происхо­ждения. Она сообщила гребенцу, увесистому русскому человеку, легкие статьи и живые черты южного аборигена, а сама заимствовала от него рост и мускульную силу и мужественный характер русской женщины... После одежды и снаряжения, домашний быт гребенских казаков также сложился по кабардинскому образцу... Удержалась, однако ж, русская печка, русские лавки и высокий стол, а в красном углу, завешенном разноцветной пеленой, - чего уж никак не могло быть в кабардинском уне, - киот с дедовскими образами... Когда бы вanи в гостях кабардин­цы, чеченцы, кумыки, образная пелена поднималась и закрывала святы­ню красного угла...” " документальному повествованию обстоятельного историка позапрошлого века вторит современный исследователь: “Каза­чество сублимировало характерные черты и особенности как славян­ских, так и кавказских этносов, обусловившие его особый психотип и специфический социум. Феномен казачества - яркая иллюстрация син­теза культур в _{границах} контактной зоны”⁸.

Эти примерь[ показывают, что при исследовании феномена “кон­тактной зоны” следует учитывать, что сам “контакт” происходит на уровне конкретного человека, а поэтому оказывает на его сознание определенное

(и достаточно сильное) воздействие. В результате “на вы хрде” формирует-

ся определенная система оценок и суждений, которая определяет поступ-

ки (юридически говоря, деяния, т.е. либо действие, либо бездействие) и тем самым оказывает прямое влияние на ход истории.

В связи с этим и источниковая база исследования сознания человека контактной зоны будет базироваться в основном на документах личного происхождения, поскольку они содержат оценочные суждения и опре­деленный самоанализ личности. Субъективность в этом случае не опас-

на, - она необходима. Определенную роль играют и такие конкретно-

исторические факты и события, которые позволяют сопоставлять мыш­ление и деятельность конкретных исторических персонажей.

Базовым для этой конкретной работы, ввиду ее небольшого объема, будет такой малоизвестный источник, как редчайшие мемуары Муса-

паши Кундухова. Эти мемуары не введены в научный оборот по ряду

обстоятельств. Во-первых, это труднодоступность источника: русский текст мемуаров публиковался в 1936-1937 гг. в таком малотиражном эмигрантском издании (именно в силу незначительности не включенном,

кстати, в последнее по времени справочное издание по периодике рус-

ского зарубежья), как журнал “Кавказ”. Во-вторых, сам автор, окончив­ший жизнь в Турции, воспринимался как враг России, тем более - враг-

изменник (могилу Кундухова в Эрзуруме во время Первой мировой вой-

ны разрушили русские солдаты; песня нижегородских драгун “изменник паша-Кундухов” просуществовала до конца императорской армии). Этот факт не мог не препятствовать введению мемуаров в научный оборот.

Несколько слов об авторе мемуаров. По происхождению он - осе­тин-тагаурец, из рода алдаров (владетелей), родился в 1818 г., по обра­зованию - выпускник Павловского кадетского корпуса. Он начал служ-

бу в 1837 г., в качестве переводчика сопровождая в поездке на Кавказ

императора Николая Павловича. В русской армии служили его дядя и младший брат. Старший же ушел к Шамилю, но там к нему относились с подозрением: не русский ли шпион? Муса Кунцухов участвовал в Вен­герской кампании 1849 г. В 1860 г. он достиг должности начальника всех войск в Чецне (а это одна пехотная бригада, пять линейных батальонов пехоты, драгунский и четыре казачьих полка). Пытался влиять на полити­ку имперской администрации в отношении горцев, но разочаровался в русских властях и в период большого исхода горцев с Кавказа в Турцию (в 1865 г.) переселился туда вместе с семьей. В должности уже турецкого генерала командовал во время войны 1877-1878 гг. на анатолийском фронте дивизией, а потом был начальником штаба всей анатолийской армии; сдавал ключи Эрзерума своему противнику Лорис-Меликову. Умер в 1889 г. Сын Кундухова был министром иностранных дел Турции.

В журнал “Кавказ” мемуары попали случайно: их предоставил внук Кундухова, Шефкет.

Главной особенностью психологии именно офицера-горца периода

большой ^{Кавказской} войны является то пограничное состояние, при

котором внутри человека долг и чувство находятся в постоянном проти­воречии. Силу этого противоречия можно вернее почувствовать, если вспомнить, что борьба долга и чувства со времен античности является движущей силой трагедии.

Но для эпохи, начинающейся с 1830-х гг., противоречие это связано со временем проявления национального самосознания в русской культуре. Сама николаевская эпоха воспринималась тогда многими мыслящими людьми как новый этап в русской истории, когда после Наполеоновских войн период подражания Европе, длившийся со времен Петра и Екатери­ны, казался преодоленным. Воздействие российской культурной средь[ порождало чувство национального самосознания и у горца, получающего военное образование в столице России. Естественно, это чувство было чувством не великоросса, а именно кавказца. Историки давно подметили эту особенность идентификации личности на Кавказе: не по религии, не по народности, а по тому культурно-цивилизационному ареалу, который и определяется опытом, приобретенным жителями Кавказских гор в ре­зультате долгого культурного взаимодействия. Выше уже говорилось о вовлечении в это культурное взаимодействие и казаков.

Долг службы повелевает офицеру-горцу служить, но проявившееся на­циональное самосознание требует “быть со своим народом”, то есть не только понимать его нужды и стремления, но разделять судьбу. “Я как сол­дат принадлежал царю, но как человек ни в коем случае не мог не принад­лежать народу”, - так сформулировал это состояние сам Муса Кундухов⁹.

Отсюда и происходят такие трудности в конкретном следовании деви­зу “За веру, царя и отечество”. Ведь вера - мусульманство, отечество -Кавказ... Царь - единственный объединяющий символ. Но именно в царе разочарование Кундухова началось еще в первый год его службы на Кавказе. Визит императора Николая оказался сильнейшим раздражите­лем для Кундухова: он был близко к царю и оказался поражен тем соче­танием властности и равнодушия, которое проявил император Николай Павлович при встрече с делегатами народов Кавказа во Владикавказе. Причем, судя по воспоминаниям, властность и требовательность всерос­сийского самодержца были Кундухову понятны. Но вот равнодушие... Оно оказалось воспринято даже не как неприязнь, а как ненависть к горцам. Именно так оказалась понята и объяснена Кундуховым обычная для той эпохи бюрократическая волокита в Петербурге после того, как туда были переданы собранные, обобщенные и изложенные на бумаге просьбы горских депутатов. Из того, что эти просьбы оказались “бро­шены без всякого исполнения и ответа”, был сделан такой вывод: “Ни­колай как деспот совершенно домогался истребить дух свободы горских народов и приготовить их к безусловному рабскому повиновению” и за этим-то и приехал на Кавказ. Здесь необходимо сделать акцент на том, что приведенная фраза не характеризует реальное положение вещей, а дает понять особенности мировосприятия мемуариста. Существует дос­таточно документов, доказывающих, что реальность выглядела по-иному и была сложнее. Со времен капительного труда Н.Шильдера известны

. переписка и беседы Николая Павловича с генералом А.А.Вельямино­вым, в которых император стремился внушить подчиненным, что хочет “не побед, а спокойствия, ... что для личной его славы и для интересов России надо стараться приголубить горцев и привязать их к русской державе”. Фактическими действиями Николая уже во время пребывания на Кавказе были немедленная смена наместника (Розена), наказание наиболее очевидных злоупотреблений (в частности, разжалование князя Дадиана и отправка его под суд)¹⁰.

Любопытно, что отношение Николая к горцам и его планы относи­тельно поездки на Кавказ формировались в Петербурге под влиянием еще одного офицера-горца. Это был флигель-адъютант полковник Сул­тан Хан-Гирей, командир гвардейского Кавказского горского полуэс­кадрона, черкесский аристократ из племени бжедухов. Его записка, по­данная в 1837 г. на имя военного министра Чернышева, содержит нема­ло “экспертных оценок” ситуации на Северном Кавказе. Дальнейшая служебная переписка показывает, что Николай испытал определенное воздействие идей Хан-Гирея и ехал на Кавказ в надежде “положить прочное основание к успокоению кавказских горских племен и к уст­ройству будущего их благосостояния наравне с прочими народами, под благотворным скипетром Его Величества благоденствующими” ¹г. Как далеко это от представлений Кундухова! Тем не менее, все недоброжела­тельные действия в отношении подвластных русскому царю горцев трактовались именно как выполнение замыслов самого Николая. Кунду­хов был свидетелем того, как генерал Пулло “под предлогом обезору­жить чеченцев потребовал с каждых десяти дворов по одному ценному ружью и, получивши их, продавал в свою пользу, покупая на их место (для отчетности в Арсенал) дешевое и негодное оружие. То, что новый наместник, Головин, не прислушался к жалобам чеченцев и к той инфор­мации, из которой было ясно, что притеснения Пулло приведут к восста­нию весной 1840 г., отнюдь не добавляло авторитета русской власти. Вос­стание произошло - чеченцы примкнули к Шамилю, считая его своим заступником. Интересно, что двое чеченцев, оставшихся преданными России (корнеты, служившие в императорском конвое), пока жили в Грозной, не общались с генералом Пулло и называли его “врагом народа”.

Необходимо отметить, что Кавказ 1830-х - начала 1840-х гг. был ме­стом поиска славы и чинов, а поэтому отправлялись туда те чиновники, которые не могли рассчитывать на повышение по службе в центральной России. Это было связано с возможностью не сдавать (как это было необ­ходимо в России) экзамен на получение дающего потомственное дворян­ство чина VIII класса (майор или коллежский асессор). Отсюда и гоголев­ский майор Ковалев - “особого рода” коллежский асессор - “кавказс­кий”. Понятно, что чиновничий состав на Кавказе в массе своей менее всего пекся о “приголубливании горцев”. Понятно, что офицеры-горцы, видевшие и понимавшие это, чувствовали неприязнь со стороны “пред­ставителей” империи, ощущали себя чужими и временными.

Быть может, поэтому доверие к конкретному, осязаемому начальни­ку, чьи дела на виду, ставится офицером-горцем выше всей системы чинопочитания. Для офицера-горца гораздо более значительную, чем для русского офицера, роль в воинских взаимоотношениях играет сис­тема личной преданности. Начальник (конечно, справедливый началь­ник, или, точнее, начальник, соответствующий представлению подчи­ненных о справедливости) является боготворимым и потому более авто­ритетным, нежели более высокое, но абстрактное начальство. В 1849 г. в Венгрии горцы конно-горского дивизиона соглашались служить только под началом Мусы Кундухова. В противном случае они были готовы по­кинуть службу. “Мы шли с Кавказа с Мусою и с ним хотим служить, -писали делегаты князю Бебутову, - другого начальника быть не может, и если наше желание не будет исполнено, ... то потом уже никто не обманет наших соотечественников и ... никакая власть и сила не может принудить оставаться служить под командой другого. Если нам придется умереть - умрем до последнего, зато соотечественники будут знать, ка­ково им было служить!.. Что хотите, то и делайте”¹з. Заинтересованное в сохранении на русской службе горских частей, имперское начальство было вынуждено принять, выполнить и оставить без последствий по­добное ультимативное требование. Среди русских генералов преданно­стью, любовью и уважением горцев пользовался, например, генерал П.П.Нестеров. Было замечено, что именно при его отрядах боеспособ­ность горской милиции была даже выше, чем у солдат и казаков.

Одной из форм проявления противоречия между чувством служеб­ного долга и горским самосознанием становится необходимость разре­шения конфликта закона и обычая, причем зачастую в пользу обычая. Характерен, хотя в нынешних представлениях, достаточно экзотичен эпизод, в котором Муса Кундухов рассказывает о выполнении им обря­да кровной мести. В 1845 г., днем, на глазах офицеров и просто жителей Владикавказа, он застрелил чеченского старшину Бехо, убившего за 15 лет до этого троих его сородичей. Любопытны комментарии Кундухова к встрече с Бехо: ощущение безопасности и покровительства имперских законов со стороны чеченского старшины тагаурец с российским высшим военным образованием трактует как “наглость”. Нелишне отметить, что убийство сошло Кундухову с рук (он отделался непродолжительным аре­стом): генерал Нестеров доложил в Тифлис Воронцову, 4то “это дело для спокойствия крап необходимо предоставить народному обычаю” i4

Русский офицер-горец среди немирных соплеменников - еще один сюжет, требующий рассмотрения. Такой случай не единичен, однако обычно переход со службы царю на службу имаму (и наоборот) был свя­зан с личной выгодой горца. Характерны примеры генерала Даниял­бека Элисуйского или знаменитого Хаджи-Мурата (не успевшего, прав­да, получить офицерский чин). Тем не менее, история сохранила осо­бый сюжет, позволяющий проследить поведение русского офицера-

-z~

горца в окружении “немирных” соплеменников. Это судьба одного из сыновей имама Шамиля — Джемалутдина.

Джемалутдин был отдан в аманаты¹⁵ генералу П.Х.Граббе в 8­милетнем возрасте, во время осады аула Ахульго в 1839 г. Он прожил в России 15 лет, получил военное образование в 1-м Кадетском корпусе, стал поручиком Уланского Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Павловича полка и уже обговаривал женитьбу на внучке президента Академии Наук Елизавете Олениной (сам царь обещал быть на свадьбе посаженным отцом). Но в 1854 г., в результате набега отца на Грузию, Джемалутдина вернули Шамилю по его требованию — в обмен на княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. “В будущем, которое его ожидало, —записал один из российских знакомых Джемалутдина, — он не обманы­вал себя никакими крылатыми фантазиями, но, сознавая свой долг и имея достаточно силы к выполнению его, доверчиво шел ему навстре­чу...”¹б Второй раз круто переменилась судьба: отец женил сына на до­чери чеченского наиба Талгика и поселил в ауле Карата. Шамиль наде­ялся использовать знания сына в борьбе против России, но вышло по-другому. Россия получила мощного агента культурного влияния бук­вально по правую руку Шамиля. “Он был умнейший и образованней­ший человек”, - передает свои впечатления Гаджи-Али, один из лето­писцев шамилевской эпопеи¹⁷. Другой сообщает, что Джемалутдин и еще один возвращенный подобным образом пленник (племянник Ша­миля Хамзат) “стали уговаривать и подстрекать имама на заключение мира с русским царем”¹⁸. Судя по материалам пребывания в России самого Шамиля, рассказы Джемалутдина о России, ее огромных разме­рах и ресурсах, о реальной политике русского правительства, вызвали недоверие и неприязнь имама и его окружения, однако, вместе с тем, и оказали на него определенное влияние. Косвенно об этом свидетельству­ет обращение Шамиля через лазутчиков к русскому командованию с просьбой прислать русского доктора для заболевшего “неизвестной” бо­лезнью (предположительно чахоткой) сына. Доктора тайно привезли, хотя он не смог спасти Джемалутдина (есть предположение, что Джемалутдина и Хамзата отравили медденнодействующим ядом противники примирения с Россией). Тем не менее, от смерти отставного поручика Джемалутдина до капитуляции Шамиля на Гунибе прошло чуть более года.

**ж

Подводя итого, стоит отметить, что “культурный билингвизм” офицера-горца делал его одновременно своим и чужим для обеих сторон, участво­вавших в Большой Кавказской войне. Это относится и к внешнему поло­жению, и к внутреннему самоощущению личности. Такое положение зачас­тую вы зывanо нестандартные, эмоционально ярко окрашенные поступки, трагические переживания, и — трагическую судьбу. С другой стороны, это _•положение и делало трагическую личность офицера-горца тем связующим звеном в контакте непохожих культур, которое превращало “траницу­стену”, border, во frontier, то есть границу — контактную зону.

г

3

4

5

Ь

7

в

9

1о

11

12

1з

14

15

16

17

1в

Russia's Orient. Imperial Borderlands апд Peoples, 1700-1917. Indiana Univ. Рге, 1997. P.XVII.

МсNег/! W.K. Еигоре's Steppe Frontier. Chicago, 1964.

Kirshmaп А. Exit, voice апд 1oyalty. Cambrige, Ма., 1970.

Контактные зоны в истории Восточной Европы: перекрестки политических и

культурных взаимовлияний. М., 1995. В этих материалах конференции, про­веденной в ноябре 1994 г. в Институте российской истории РАН, несколько докладов - Л.С.Гатаговой, М.М.Вачагаева, А.А.Ялбулганова - посвящены

региону Северного Кавказа.

Вагге11 Thomas М. А the Edge оГ Empire. The Terek Соас1 ана the North Caucasus Fгontier. 1700-1860. Westview Pгess, 1999.

Там же. С. 3.

Лопко Иван. Терские казаки со стародавних времен. Исторический очерк.

Вып.1. Гребенское войско. СПб., 1880. С. 112-117.

Контактные зоны в истории Восточной Европы... С. 126.

Кавказ. 1936. Ns 1(25). С. 13.

Шильдер Н.К. Император Николай 1. Его жизнь и царствование. Кн. 2. М.,

1998. С. 624-625.

РГВИА. Ф. 405.Оп. 6. Ед.хр. 2176. Л. 187-203 о6.

Цит. по.: Гордин Я.А. Земля и кровь. Россия в Кавказсой войне XIX в. СПб.,

2000. С. 150-151.

Кавказ. 1936. Ns 4. С. 22.

Кавказ. 1936. Г1 3. С. 16.

Аманат - род зanожничества; выдавался в залог крепости определенной дого-

воренности и находился скорее в статусе гостя, чем пленника.

Цит. по: Доного Хаджи Мурад. Дети имама Шамиля. Махачкала, 1997. С. 32.

Гаджи-Али. Сказание очевидца о Шамиле. Махачкала, 1990. С. 75.

Мухаммед Тахир-аль-Карахи. Блеск дагестанских сабель в некоторых шами-

левских битвах. Ч. 2. Махачкала, 1990. С. 67.

Е.Ю. Сергеев

ПРЕДСТАВЛЕНЧЕСКИЕ МОДЕЛИ РОССИЙСКОЙ ВОЕННОЙ ЭЛИТЫ НАЧАЛА ХХ ВЕКА

В рамках разработки новых подходов к исследованию характера и особенностей влияния психологии отдельных социanьны х групп на по­литические процессы ХХ в. особый интерес вызывает оценка систем представлений властных злит с точки зрения анализа информации, не­обходимой для принятия важных государственных решений в такие пе­реломные периоды новейшей истории, какими являлись годы, предше­ствовавшие началу Первой мировой войны¹.

Изучение этой проблемы трудно представить себе не только без анализа совокупности факторов внутреннего порядка, обусловленных “анатомией” правящих “верхов”, но и без рассмотрения внешних воз­действий, которые формировали модели восприятия окружающего мира элитными группами, одной из которых традиционно вы ступanа верхуш­ка офицерского корпуса России.

При этом необходимо подчеркнуть, что современное понимание тер­мина “элита” (от франц. elite - отборный, лучший) обусловлено реальным существованием в обществе особого, высшего слоя, пользующегося набо­ром привилегий в силу социального происхождения, административного статуса, имущественного состояния. Философы, социологи и политологи, внесшие наибольший вклад в разработку теории злит - Г.Моска, В. Парето, М. Вебер, Р. Михельс, Х.Ортега-и-Гассет, И. Шумпетер и другие, сформулировали наиболее общие закономерности их генезиса и эволю­ции в условиях индустриальной цивилизации ХХ столетия.

В своем исследовании мы исходили из того, что “совокупное” соз­нание элитной общности не есть простая сумма представлений, ценно­стей и ориентаций членов, а некое качественно новое поле со своей структурой и диапазоном. На наш взгляд, роцесс его формирования состоит в переходе от актуального информационного пространства внешней среды в потенциальное информационное пространство субъек­тивированных значений, принимающих вид представлений.

Ключевую динамическую роль здесь играют модели, которые орга­низуют представления в некий ситуационный комплекс для индивидов, вхо­дящих в данный социальный организм. Другими словами, представленче­ские системы, существующие во времени, могут быть реализованы в виде практических действий только на основе ситуационных моделей, имеющих две взаимообуслоаленные функции:

1. упорядочение информации в различных формах;

2. формулирование целей и предпочтений как субъекта, так и всей группы.

Таким образом, именно поле сознания является той средой, через ко­торую происходит формирование предсгавленческих моделей социальных

групп. В свою очередь, эти модели приобретают мотивацию и эмоциональ­ную окраску в процессе соотнесения с реальностью, т.е. ее верификации.

Поэтому автор поставил перед собой три главных задачи: во-первых, рассмотреть структуру военной элиты России накануне мировой войны, во-вторых, проанализировать специфику ее образных ориентаций по срав­нению с восприятием внешнего мира высшими офицерами других, западных стран, в-третьих, попытаться дать типологизацию представленческих моделей российской военной верхушки в первые два десятилетия ХХ в.

В процессе изучения данной тематики нам пришлось столкнуться с це­лым рядом непростых методологических проблем, наиболее существенными из которых являлись недостаточная степень проработки категориального аппарата, необходимость постоянной верификации источников личного происхождения, обеспечение корректности компаративного анализа.

Переходя к решению первой из поставленных задач, следует обра­тить внимание на вершину имперской военной пирамиды. Мы имеем в виду самого Николая I1 и других представителей клана Романовых -великих князей, занимавших ряд высших военных постов (например, инспекторов родов войск).

Ведущая роль главы государства в обеспечении обороноспособности страны вполне очевидна. Как справедливо заметил британский вице­маршал Э.Дж.Кингстон-Макклори, “человек на этом посту является краеугольным камнем системы военного руководства, которое он осу­ществляет через министерства, гражданские ведомства и военные шта­бы. Он не только снимает разногласия между министрами и отдает в определенных условиях предпочтение армии или флоту, но и одобряет стратегические замыслы и планы, представляемые военными руководи­телями, поскольку только он располагает наиболее полными данными о ресурсах страны_. и ее союзников”г.

И хотя последний русский царь официально не окончил Академии Генерального штаба, он, будучи наследником, прослушал у академиче­ских профессоров соответствуюший курс лекций. Поэтому трудно согла­ситься с мнением некоторых западных историков о том, что идеалом офицера для царя являлся-де гвардеец-кавanеристз. Думается, что пре­красно образованный Николай II, несмотря на приверженность гвар­дейским традициям, достаточно ясно осознавал возросшую роль в воо­руженных силах профессиональных специалистов - офицеров-геншта­бистов. По свидетельству близко знавших последнего самодержца гене­ралов, он неплохо разбирался в стратегических вопросах, хотя и не об­ладал широким военно-техническим кругозором⁴.

Наибольшим влиянием на решение государственных вопросов в царствование Николая II из великих князей, бесспорно, обладал Нико­лай Николаевич (младший), который после окончания инженерного училища и Академии Генерального штаба (с серебряной медалью) был в 1895 г. назначен генерал-инспектором кавалерии, а с 1905 по 1908 г. возглавлял Совет государственной обороны⁵. “До мозга гостей военный, отлично образованный в военном отношении, он всем своим существом

любит военное дело, чувствует и понимает дух его”, - так высоко оце­нивал личность великого князя один из хорошо осведомленных совре­менников⁶. И хотя было бы преувеличением называть его равно “злым гением России”, как это неоднократно делает в своих мемуарах В.А.Сухомлинов⁷, или ее “фактическим военным диктатором с 1905 г.”, как пишет современный американский историк А.Уайлдманв, огромная роль Николая Николаевича в утверждении новой российской военной элиты представляется бесспорной.

Казалось 6ы, следующими по иерархии группами военных, заслужи­вающих включения во властную элиту, необходимо признать офицеров свиты и гвардии. Однако такой вывод, с нашей точки зрения, является ошибочным. Дело в том, что как первые, так и вторые не отвечали всей совокупности критериев, применимых для подобной оценки. Если их социальное происхождение и семейное воспитание не вызывало сомне­ний, то образовательный уровень, служебная карьера, а главное степень воздействия на разработку и принятие решений общегосударственной важности далеко уступали генштабистам.

Напомним, что свита Его Императорского Величества в период цар­ствования Николая 11 состояла примерно из 150 офицеров (генерал-адъютантов, свитских генералов и флигель-адъютантов) - главным обра­зом, бывших конногвардейцев, подобранных министром двора графом Б.В.Фредериксом, или лиц, отмеченных царской милостью за особые заслуги. Как правило, члены свиты выполняли представительские и це- ремонимейстерские функции, либо вы ступanи в роли дежурных и пору­ченцев. Поэтому они не могли оказывать какого-либо политического воздействия на царя. Доказательством служат воспоминания хорошо осведомленного современника - генерала А.Мосолова, бывшего началь­ника канцелярии министерства императорского двора, который, в част­ности, пишет: “Принадлежа к русской знати, то есть к категории лиц, естественно стоящих в некотором отдалении от других классов общест­ва, люди эти поступали в придворное ведомство в большинстве случаев с образованием Пажеского корпуса или военного училища и жизненным опытом, приобретенным за десяток лет службы в элегантном и светском полку. Бывали и офицеры глубоко образованные, но большинству не­доставало того тренинга, через который необходимо так или иначе пройти, чтобы успешно заниматься государственным делом. Да их и не брали в придворное ведомство для решения государственных задач, а лишь для исполнения административных специальностей [курсив мой - Е. С.]”⁹.

В отношении гвардейских частей, которые к началу Первой миро­вой войны составляли примерно 4 % русской армии (3 полка пехоты, 2 полка кавалерии, 4 стрелковых полка, 4 артиллерийские бригады и 1

инженерный полк) и на протяжении XVIII^-XIX вв. традиционно рас­сматривались как элитные войска, следует выдвинуть аналогичные воз­ражения. Еще Ф.Энгельс, анализируя ход Крымской войны, высказывал сомнения по поводу их боеспособности, героизированной обывателями: “Так, в каждой европейской армии существует вид войск, именуемый

гвардией, которая претендует на то, чтобы быть элитой армии, тогда как

0. действительности она состоит просто из наиболее высоких и широко­плечих людей, каких только можно было набрать. Русская и английская гвардии особенно отличаются в этом отношении, хотя ничем не доказа­но, что они превосходят храбростью и боеспособностью другие полки соответствующего рода войсю>I°.

1. К началу мировой войны гвардия как особый военный институт уже

0. значительной мере утратила свое прежнее значение, сохранив остатки ритуальных обязанностей во время торжественных церемоний, а посто­янная служба в ней (подчеркнем - постоянная, поскольку она продол­жала выполнять роль наиболее удобной стартовой площадки для посту­пления в Академию Генерального штаба) привлекала внимание частью высокородных, частью состоятельных, но на практике далеко не всегда способных к профессиональной военной деятельности молодых людей. В результате возникало противоречие между видимостью статусного положения гвардейских офицеров, обусловленного традиционным кру­гом льгот по службе (главной из них являлось ускоренное чинопроиз­водство), и реальным кругом военно-политических задач, которые мог­ли быть ими разрешены с точки зрения государственных интересов. И эту тенденцию хорошо осознавали в армии. Мемуары А.Ф.Редигера, потерпевшего на посту главы военного ведомства неудачу с уравнением гвардейских и армейских офицеров, подтверждают наши выводы. “Дороговизна жизни в гвардии приводила к крайне нежелательным яв­лениям, - пишет бывший министр, - так как лучшие ученики училищ весьма часто должны были выходить в армию по недостатку средств для службы в гвардии, а в гвардейские полки поступали посредственности по успехам, но обладавшие средствами”. И далее: “Гвардия заполнялась неучами, а армия стала негодовать, что такие неучи пользовались всеми привилегиями, даваемыми службой в гвардии, ставшими теперь уделом не лучших офицеров, а наиболее состоятельных.

1. Таким образом, принадлежность офицера к гвардии в рассматри­ваемый период отнюдь не означала автоматическое пребывание в соста­ве военной элиты, хотя облегчала молодому человеку путь наверх.

2. В этой связи также далеко неоднозначно можно оценивать положе­ние выпускников других ((про фильных)> академий России: Михайловской артиллерийской, Инженерной, Военно-юридической, Военно-Медицин­ской и Интендантской, возникших во второй половине XIX - начале ХХ вв. С одной стороны, выпускники этих высших учебных заведений, как правило, отличались более высокой компетентностью по сравнению

0. обычными армейскими офицерами, и поэтому обычно занимали должности начальников соответствующих служб в штабах частей и со­единений¹². Однако, с другой стороны, - “разночинное” социальное происхождение при том, что высшее командное звено почти полностью находилось в руках потомственных дворян, отсутствие источников су­ществования вне службы, а главное - узкая специализация, не позволя­ли современникам рассматривать их в качестве элиты русской армии.

1. По оценке офицера Генерального штаба Б.В.Геруа, “преимущества у этих “академиков” тоже были, но умеренные, и ученые артиллеристы и военные инженеры не бросались в глаза как каста”¹³.

1. Поэтому, с нашей точки зрения, затрагивая эту категорию россий­ского офицерства, следует говорить лишь о наметившейся в начале ХХ в. тенденции рекрутирования ее представителей в элитную группу воен­ных профессионалов.

1. Аналогичная ситуация в предвоенные десятилетия сложилась и с во­енными моряками. Как известно, первые морские учебные заведения были создань1 в России еще Петром Великим: в 1701 г. - Школа мате­матических и навигацких наук, в 1715 г. - Академия морской гвардии, в 1752 г. - Корпус гардемаринов. Важным шагом на этом пути стало от­крытие Николаевской морской академии (1827 г.), преобразованной в офицерские классы морских наук спустя тридцать пять лет, а с 1877 г. вновь получившей прежнее наименование¹⁴.

1. По воспоминаниям современников, поступление в Морской кадет­ский корпус и далее в Академию ограничивалось рамками социального происхождения: “В мое время [т.е. 1895 г. - Е.С.], - пишет, например, капитан 1 ранга Л.В.Ларионов, - прием был строго сословный: только дети потомственных дворян и дети морских офицеров”. Однако и здесь возникали противоречия: “Дети офицеров корпуса флотских штурманов или механиков, не имевшие потомственного дворянства, в корпус не допускались. Эта была колоссальная несправедливость и подчеркнутое деление на кораблях на белую кость - строевых офицеров и черную -механиков, штурманов и корабельных инженеров. А в бою об этой раз­нице забывали и гибли вместе”¹⁵.

2. Другой особенностью службы офицеров ВМФ по сравнению с ар­мейскими в России являлась тесная связь первых с корабельным соста­вом, что означало их нередкую “перетасовку” между боевыми судами с началом очередного сезона навигации. Отсюда подмеченное современ­никами “растворение” офицера в “обширном и не разделенном полко­выми перегородками море личного состава флота”¹⁶, которое затрудняло для военных моряков формирование системы личных связей и соответ­ствовавшее ей статусное самосознание.

1. Кроме того, продолжительное отсутствие особой структуры ВМФ -Морского Генерального штаба (МГШ) сдерживало конституирование на флоте корпуса офицеров-генштабистов. Й хотя авторитетные голоса в поддержку создания этого органа раздавались в России еще с конца XIX в. (например, в 1888 г. в журнале “Русское судоходство” была опублико­вана статья адмирала И.Ф.Лихачева под заголовком “Служба Генераль­ного штаба во флоте”¹⁷), решение этого вопроса вступило в практиче­скую фазу только после Цусимской катастрофы, точнее, в апреле 1906 г. по инициативе лейтенанта А.Н.Щеглова - одного из наиболее извест­ных российских военно-морских агентов (в Турции) .

2. Для нас особенно важно, что в отличие от сухопутного Генерального штаба, существовавшего как самостоятельная структура в 1905-1908 гг. и

3. продолжавшего впоследствии сохранять значительную степень автоно­мии, официальное создание МГШ не означало предоставление ему ка­кого-то особого статуса, поскольку, согласно директивным документам, этот орган целиком входил в состав Морского министерства¹⁹. Более того, Комиссия по выработке “Положения о прохождении службы по МГШ”, заседавшая в 1908 г., пришла к выводу о нецелесообразности формального создания (!) корпуса офицеров Морского Генерального штаба как особой “касты” вооруженных сил империи²⁰.

4. Следует также учитывать традиционно сдержанное отношение пра­вительственных кругов и российской общественности к проблемам обеспечения морского могущества страны. Как будет показано ниже, в представлениях большинства политических и общественных деятелей Россия оставалась континентальной сухопутной державой²¹, и уже по­этому высшие офицеры российского ВМФ не могли играть в процессе принятия и разработки стратегических решений роли, сравнимой с вы­пускниками Академии Генерального штаба, учитывая болезненный ре­зонанс, вызванный поражениями на Дальнем Востоке. По свидетельству очевидца, “русская публика флота не знала, мало им интересовалась”, особенно за пределами Санкт-Петербурга: “Было неприятно в форме показываться в общественных местах, всегда можно было нарваться на скандал. Пожимание же плечами или неодобрительный шепот за спи­ной - были заурядным явлением”²².

1. Все эти соображения заставляют нас, как и в случае с сухопутной военно-технической интеллигенцией, с известной долей условности включать представителей Морского Генерального штаба в состав рос­сийской военной элиты. На наш взгляд, в данном случае следует гово­рить лишь о созревании условий для развертывания этого процесса.

1. Таким образом, основой, ядром формировавшейся профессиональной военной элиты России мог быть только корпус офицеров Генерального штаба, в списке которого к 1908 г. насчитывалось 1454 чел.: 378 генера­лов, 330 полковников, 235 подполковников, 201 капитан и 144 лиц, причисленных за боевые заслуги (характерная деталь, свидетельствовав­шая о6 элитном статусе этого института!)²³.

2. Опираясь на официальный “Список Генерального штаба”, датирован­ный 1 июня 1914 г. (ст. ст.), попытаемся дать статистическую характеристи­ку доминирующего слоя военной элиты нашей страны - генерanитеry - по возрасту, вероисповеданию, образованию и должностному статусу²⁴.

3. В группе полных генералов (82 чел.) средний возраст составил 64 го­да. Только 14 чел. не принадлежали к православной вере (1 католик и 13 лютеран, евангелистов-лютеран и евангелистов-реформистов); 8 генера­лов перед поступлением в Академию Генерального штаба окончили Па­жеский корпус, остальные - различные кадетские корпуса и военные училища (кавалерийские, инженерные, артиллерийские и т. п.), хотя несколько лиц начали службу с военных гимназий, а 2 чел. окончили Московский и Санкт-Петербургский университеты. Что касается зани­маемых должностей, то практически все лица данной категории явля-

5. лись _{военными} министрами, членами Государственного Совета, Воен­ного совета, командующими войсками округов или их помощниками, командирами корпусов или начальниками крепостей 1 класса.

1. Средний возраст генерал-лейтенантов (115 чел.) оказался 57 лет, причем к православным из них относилось 97 чел, к католикам - 1, а к реформистским церквам - 17. В отношении образования картина соот­ветствовала вышеизложенной (причем 8 чел. окончили Пажеский кор­пус), а в служебном аспекте характеризовалась занятием ими различных ответственных штабных должностей, а также постов командиров корпу­сов, начальников дивизий и крепостей, атаманов казачьих войск, гене­рал-губернаторов, директоров военно-учебных заведений и департамен­тов гражданских ведомств.

6. Наконец, группа генерал-майоров (225 чел.) характеризовалась сред­ним возрастом 49 лет, православным вероисповеданием 208 чел. (остальные - адепты реформаторской церкви - 15 и 2 мусульманина), большим по сравнению со старшими по чину коллегами числом закон­чивших Пажеский корпус (15) и в основном функционально значимыми штабными должностями в округах, корпусах и дивизиях, а также поста­ми командиров отдельных полков, градоначальников, директоров воен­но-учебных заведений, и что особенно важно для нашей темы - воен­ных атташе в других странах²⁵.

1. Эти данные убедительно подтверждают вывод о том, что именно офицеры Генерального штаба - выпускники Николаевской академии могли без всяких оговорок рассматриваться как военная элита нашей страны накануне Первой мировой войны.

2. Остановимся подробнее на характеристике структуры и особенно­стей мировоззрения ее представителей.

7. Зарубежные исследователи, посвятившие свои работы анализу мен­талитета командного состава вооруженных сил в ХХ в., как правило, подчеркивают следующие характерные черты восприятия ими внешнего мира: во-первых, метафизичность, поскольку упорядоченность и без-альтернативность выполнения приказов вышестоящих начальников со­ставляет “альфу и омегу” военной службы²⁶. Относительно известной части российской военной элиты, как показывают источники, это суж­дение в целом справедливо. Во-вторых, политический консерватизм, обу­словленный поддержкой авторитарных правителей и их режимов в силу присущей им иерархичности²⁷. Что касается подавляющего большинства высших командиров “старой армии”, то, по свидетельству самих ген-штабистов, “офицер в России был монархистом не только потому, что в присяге сливались преданность Родине и царю, но и потому, что вер­ховное возглавление царем вооруженных сил страны соответствует во­ински-простому пониманию вещей: мое право единоличного командо­вания зиждется на моем подчинении единоличному вождю”²⁸. Указан­ная особенность накладывала отпечаток и на характер поведения элит­ных военных на службе и вне ее, поскольку человеку с республикан­скими взглядами и неограниченными традиционными рамками нравст-

8. венными нормами (среди сослуживцев, в общественных местах, у се­мейного “очага”) было практически невозможно сделать карьеру. В-третьих, снобистски-презрительное отношение к гражданским лицам как людям “второго сорта”, неспособным к корпоративной солидарности, офицерской (в своей основе - феодально-рыцарской) чести, наконец, ответственности за речи и поступки²⁹. Блестящей иллюстрацией служат произведения А. И. Куприна, например, роман “Поединок” или повесть “Юнкера”, на страницах которых раскрыты негативные моменты взаи­моотношений военных и гражданских в России начала ХХ в. Наконец, в-четвертых, общая конфликтная картина окружающей действительно­сти, подчиненная тезису о враждебности соседей России, только и ожи­дающих удобного момента для нападения и захвата ее территории. При этом, как справедливо отмечает С.Хантинггон, “в оценке угроз нацио­нальной безопасности военные обращают внимание скорее на потенци­ал другого государства, чем на собственные намерения”зо

9. В этой связи стоит упомянуть о проблеме определения критериев достаточности территориального расширения империи. Если одна часть властной, включая военную, элиты во главе с самим царем продолжала ориентироваться на внешние захваты, то среди других, трезво мыслящих представителей офицерского и дипломатического корпуса постепенно утверждались идеи естественных границ России. Приверженцы точки зрения о завершении экстенсивного пути развития в истории Россий­ского государства и необходимости перехода к политике сохранения статус-кво, особенно в Европе, следующим образом обосновывали свои взгляды: “Много веков народные силы направлялись главным образом вширь, уходили на борьбу с пространством и за пространство [выделено мной - Е. С.], и это накладывало особый отпечаток однообразия и по­вторения на наше прошлое”. Но теперь, после имевшего знаковый смысл поражения России на Дальнем Востоке, ситуация изменилась. “Наши помысль[ и заботы должны направляться не вширь, а вглубь”, -пишет все тот же сторонник политики “разумного консерватизма” в отношениях с Западомзн

10. Еще одной дискуссионной проблемой для российской военной вер­хушки в предвоенные годы являлся национальный вопрос, а в более ши­роком, международном контексте - восприятие панславянской общности. Большая часть правящих кругов страны выступала за то, чтобы сочета­нием различных мер политического, хозяйственного и культурного ха­рактера привлечь славянские народы к союзу с Россией для сдержива­ния пангерманизма, одновременно стремясь к окончательному решению в свою пользу Восточного вопроса³². С другой стороны, некоторые представители военно-дипломатической элиты, например, А. Н. Куропат­кин, Г. М. Волконский или Р. Р. Розен, высказывали более осторожные суждения о значимости, а главное - практической осуществимости для Петербурга идеи создания общеславянской конфедерации под “дланью российского самодержца”зз

11. . Без сомнения, следует также упомянуть возрастание экономического фактора в оборонных усилиях крупнейших государств. Новые реалии хозяйственной жизни, по свидетельству источников, вызывали разногла­сия среди военных - адептов модернизации по западноевропейскому образцу и традиционалистов, которые делали акцент на особом, отлич­ном от мирового, пути развития романовской империи. Стремясь убе­дить последних в острой необходимости либерализации хозяйственных устоев для реализации идеи “Великой России”, П.Б.Струве, в частности, писал, что “чем выше экономическое развитие страны, тем, при прочих равных условиях, выше её боевая готовность, и тем значительнее та си­ла, которую данная страна может развить в военном столкновении”за

12. Указанная дифференциация представлений внутри российской во­енной элиты, конечно же, сказывалась на конфликтном восприятии “верхами” общества абсолютного большинства событий в стране и мире. Социальные движения, национально-освободительная борьба, кокфес­сиональные противоречия - все они укладывались в образ “враждебного Запада”, который распространялся сначала на Великобританию, затем на Австро-Венгрию, а к 1910-1912 гг. и на Германию. Так называемые “малые державы” Старого континента, типа Швеции, балканские стра­ны и малозначимые для России государства, вроде Испании и Португа­лии, а также США в серьезный расчет обычно не принимались, хотя перспектива создания на границах России враждебной коалиции также предусматриваласьз⁵

2. Исследователи уже достаточно подробно проанализировали генезис стереотипного образа “Запада, враждебного России” с IX-XII вв.зб Мы же в хронологических рамках темы кратко остановимся лишь на ключе­вых направлениях эволюции этих представлений.

1. Итак, к 1900 г. в сознании военной элиты Российской империи “угроза с Запада” связывалась прежде всего с колоссальной территори­альной протяженностью страны, вызывавшей “зависть и недоброжела­тельство” других держав. Во всеподданнейшем докладе А.Н.Куропаткина от 14 марта 1900 г. (ст. ст.) подчеркивалось, что Россия достигла естест­венных географических пределов в процессе расширения своей террито­рии, окончательную точку в котором могла поставить китайская экспе­диция в Маньчжурии и присоединение к империи её северной частиз⁷. Необходимость защиты столь протяженных рубежей от Северного Ледо­витого океана до Желтого моря, по мнению большинства дипломатов и военных, требовала крайней осмотрительности в осуществлении внеш­неполитических шагов и значительных бюджетных затрат.

1. Вторым моментом, который был характерен для оценки сложив­шейся ситуации российским Генеральным штабом, являлось двойствен­ное отношение к нормам международного права, причем не только с ази­атскими странами, как подчеркивает известный отечественный специа­лист в области истории внешней политики России рассматриваемого пе­риода А.В.Игнатьевзи, но и с теми европейскими государствами, которые не входили в узкий круг “великих” держав, например, Швецией, Норве-

2. гией, балканскими странами. К ним можно добавить США и латиноаме­риканские республики. Да и контакты с такими “первоклассными” госу­дарствами, как Великобритания, Франция, Германия, Австро-Венгрия, Италия строились прежде всего на основе пресловутого “баланса сил”, и только вслед за этим с учетом норм международного права.

1. Отмеченное выше обстоятельство, по нашему мнению, не в послед­нюю очередь обусловлено влиянием исторического опыта страны со времен освобождения от монголо-татарского ига. События того далекого от нас времени прочно вошли в архетип, пользуясь термином М.Вебера, служилой дворянской злить[, составив представления об “опоре на соб­ственные силы” в качестве ключевого фактора сначала достижения, а потом и обеспечения суверенитета и территориальной целостности Рос­сийского государства. Согласно глубокому убеждению большинства представителей высшей бюрократии, только усилившемуся в результате неудачной войны 1904-1905 гг., никакая помощь со стороны других стран не могла иметь решающее значение для России с точки зрения обеспечения её безопасности. Только сами россияне были способны отстоять рубежи обширной империи³⁹

3. Характерно, что период преобладания “азиатской” составляющей внешнеполитического курса официального Петербурга в 1898-1905 гг. отмечен продолжением традиционного противостояния России с морской державой номер один - Великобританией, которая являлась неуязвимой для “сухопутной” России. Иллюстрацией того раздражения, которое вы­зывала эта страна у царских сановников, служит следующий отрывок из аналитической записки министра иностранных дел М.Н.Муравьева, дати­рованной январем 1900 г.: “За истекшие полвека Англия, вследствие своей алчной, корыстной и эгоистичной политики успела возбудить против себя неудовольствие почти во всех государствах континентальной Европы; пользуясь своим исключительным островным положением, первыми по силе и могуществу военным и коммерческим флотами, англичане сеяли раздор и смуту среди европейских и азиатских народов, извлекая для себя из этого всегда какую-либо материальную выгоду„⁴о

1. Основываясь на донесениях русских военных агентов и дипломатов с берегов Темзы⁴¹, нетрудно увидеть первопричину традиционного нега­тивного восприятия Англии правящей элитой России в практическом отсутствии совместимости (гомогенности) всех основных составляющих государственной и общественной жизни этих стран, подразумевая поли­тику, экономику, идеологию, культуру, традиции⁴². Чуждая, непонят­ная, абсолютно отличная от привычного россиянам стереотипа страна угрожала Российской империи повсюду, оставаясь фактически вне до­сягаемости Петербурга. Именно поэтому на протяжении многих десяти­летий правящая верхушка Романовской России лелеяла замысел нанесе­ния удара по единственной уязвимой для русского оружия британской территории - Индии, кстати сказать, передав этот так и нереализован­ный прожект “в наследство” большевикам.

4. . Что касается Германии и Австро-Венгрии, то они на протяжении первого пятилетия ХХ в. рассматривались скорее как “скрытые, потен­циальные” противники России в центре Европы и на Балканах. Посто­янные реверансы Вильгельма в отношении “кузена Ники”, Мюрцштег­ское соглашение 1903 г. и скандально известный эпизод в Бъорке 1905 г. убеждали российскую военно-политическую элиту в гораздо более низком уровне опасности со стороны континентальны государств, чем морских держав, типа Англии, Японии или США. Главная угроза империи виде­лась им в объединении усилий первых и вторых, поскольку такая комби­нация практически не оставляла шансов сохранить территориальную це­лостность империи и существовавший автократический режим.

5. Однако и в эти годы, как уже отмечалось, все слышнее становились голоса сторонников “общеславянского дела”, подвергавших резкой кри­тике германофилов в России. На протяжении 1906-1910 гг. происходит постепенная трансформация образа “враждебного Запада” в восприятии российской правящей элиты. Любопытно отметить, что негативизм вос­приятия англичан постепенно уходил на “второй план” менталитета военно-политической элиты, подобно тому, как конфликтность двух­сторонних отношений все больше вь[теснялась на периферию мировой политики. “Да, Великобритания - это по-прежнему чуждая нам по духу страна, но не опасная в настоящее время, потому что причины для столк­новения с ней после провала дальневосточной авантюры, потери флота и либерализации внутри страны значительно уменьшились”, - так или примерно так рассуждали военные России, настроения которых, однако, (и это весьма симптоматично) вплоть до лета 1914 г. не развеяли тревоги Лондона по поводу возможности восстановления “добрых отношений” между Петербургом и Берлином за счет “дружбы с англичанами”аз.

6. Неудачи русской дипломатии на Балканах и нарастание сепаратист­ских движений в западных частях империи (Польше, Финляндии), пользовавшихся тайной поддержкой австрийцев и немцев, превратили Австро-Венгрию, а через поддержку последней и Германию в главных “врагов” славянского мира вообще и его лидера - России, в частности. Важно подчеркнуть, что к 1914 г. на смену “династической солидарно­сти” в Европе окончательно пришли национальные интересы, которые заставляли военную элиту России пересматривать привычные оценки в поисках новьгх ориентиров. И вот уже такие авторитетньге, но “несовременные” с точки зрения задач ускоренной модернизации стра­ны по западному образцу деятели, как Р.Р.Розен или П.Н.Дурково^4а, оказывались в меньшинстве перед прагматичными сторонниками, осо­бенно из числа офицеров Генерального штаба и сотрудников внешнепо­литического ведомства, еще более тесного сближения с республикан­ской Францией и демократической Англией. Верность традициям усту­пала место трезвому расчету, а воспоминания о благословенных време­нах “Союза трех императоров” - проведению регулярных совещаний начальников Главных штабов стран Антанты и разработке сценариев военных действий против пангерманцев.

7. Однако “полная оборонная беспомощность” России в период 1906­1910 гг., используя выражение руководителя русской военной разведки генерала Ю.Н.Данилова⁴⁵, в значительной мере сдерживала германофо­бию, хотя по отношению к австрийцам в столицах уже не стеснялись. Это объяснялось некоторой переоценкой военного потенциала Герма­нии военными кругами России, что особенно заметно при ознакомле­нии с путевыми впечатлениями русских офицеров по итогам их служеб­ных командировок в эту страну⁴⁶, и гораздо более сниженной взвешен­ной тональностью восприятия Австро-Венгрии, которая среди военно­политической элиты Романовской империи характеризовалась как не­жизнеспособное государство, обреченное на скорый распад, прежде всего благодаря внутренним, этно-конфессиональным противоречиям, ускорить разлагающее воздействие которых и была призвана ставка Пе­тербурга на сербских националистов⁴⁷.

1. Важным психологическим элементом оценки боеспособности войск Дуалистической монархии в российских военных “верхах”, по-видимому, также являлись исторические ремининсценции из эпохи наполеоновских войн и революции 1848-1849 гг., во время которых, с точки зрения высшего офицерства, австрийская армия ничем вьщающимся себя не проявила.

8. Накануне мирового глобального конфликта опасность установления германо-австрийской гегемонии в Европе и перспективы окружения России враждебными тевтонскими, а также пользовавшимися все воз­раставшей поддержкой Берлина и Вены мусульманскими государствами в значительной степени определяла модель восприятия внешнего мира имперской военной элитой. Балканские войны, активизация Германии на берегах Босфора, усиление немецкого проникновения в Скандина­вию (особенно Швецию) - все эти события выстраивались в причинно-следственную цепочку, основные звенья которой формировали злове­щий образ “тевтонского меча, занесенного над Россией и славянскими народами”. В качестве дополнения к этой мрачной картине следовало отнести и агрессивные замыслы Японии, готовой, по оценкам Гене­рального штаба, открыть “второй фронт” против России на берегах Ти­хого океана при малейших симптомах ее ослабления⁴⁸. К тому же рево­люционные события в Китае 1911-1913 гг. дополняли алармистские на­строения по поводу “желтой опасности” на берегах Невыа⁹.

9. Таким образом, представленческий образ Запада, “угрожавшего безопасности” России как государственного образования, в оценке её верхов на протяжении 1900-1914 гг. принял форму реальной опасности для существования прежде всего традиционных социальных (монархия и дворянство) и этно-конфессиональных (православие и славянское един­ство) составляющих имперской идеологии.

1. Отсюда устойчивость доминировавшей среди российской военной элиты модели представлений, которая характеризовалась стойкой при­верженностью к автократии, национально-религиозной самобытности и конфликтности по отношению к либералам, инородцам, неправослав­ным и вообще к сторонникам переноса в Россию опыта западных стран

10. в политической, экономической и культурной сферах развития (исклю­чая военно-технический аспект). При всей условности любых определе­ний для модели подобного типа можно предложить термин континен­тально-евразийская, учитывая особое геополитическое положение и тра­диционный сухопутный статус нашей страны.

1. Очевидно, что на другом полюсе ей противостояла атлантическая англо-американская представленческая модель, отличительными чертами которой выступали ориентация на либеральные демократические ценно­сти, защита прав личности от государства, гораздо большая степень то­лерантности по отношению к людям иных этно-конфессиокалькых групп, меньшая отчужденность офицерства (не исключая и высшее) от гражданского общества. При этом образные картины немецких и фран­цузских военных занимали промежуточное положение, тяготея больше к российской (первые) или атлантической (вторые) модели. Что касается других наций Европы, то их представленческие системы также группи­ровались вокруг двух указанных выше типов.

11. Дальнейшие компаративные исследования помогут детально обос­новать по крайней мере еще два типа моделей представлений военных злит. Мы имеем в виду азиатский (японо-китайский) и латиноамери­канский варианты, отдельные черты которых, по свидетельству источни­ков, могли проявляться в мировосприятии российского офицерства, особенно в кризисные периоды (например, путчизм).

1. В заключение отметим, что, несмотря на преобладание среди офицеров Генерального штаба континентальной евразийской модели, опиравшейся на идею исторической самобытности русского народа, часть представителей сголичкых элитных слоев (т.н. “молодые турки” — Н.Н.Головин, А.И.По­ливанов, Б.В.Геруа и другие, близкие к ним высшие начальники, например, Ф.Ф.Палицын) в своем восприятии новых реалий стояли гораэнцо ближе к своим французским или британским коллегам, чем к царю, двору и боль­шинству генералитета как в столице, так и губерниях.

г з 4 5

См. напр.: Huntinglon S. The Soldier and 1зе State. Cambridge, 1957; Jaпowitz М. The Professional Soldier. Glencoe, 1960; Егпег S. The Мам оп Horseback. Вои1дег­London, 1962 (1988, 2"д ед.); A6rahamson В. Military Professionalization and Political Power. Stockholm, 1970; Nordlinger Е. Soldiers in Politics. Englewood Cliffs, 1977; Наппетап R. Military Elites and Political Executives // Journal of Political and Military Sociology, 1986, V. 14, N 1. Р. 75-89; Aselius G. The “Russian Мепасе” но 'еаеп. Тне Belief System of а ша11 Power Security Elite in гие Ауе of lmperialism. Stockholm, 1994; Маслов С.В. Военная элита: полито-логический анализ формирования // Дисс.... к. филос. н. М., 1995. Кингстон-Макклори Э.Дж. Руководство войной. Анализ роли политического руководства и высшего военного командования. М., 1957. С. 53. Fuller W.C. jr. 8ггагеу апд Power in Russia, 1600-1914. ые York, 1992. Р. 41. Курлов Л.Г. Гибель императорской России. Берлин, 1923. С. 15-26; Воейков В.Н. С царем и без царя. Гельсингфорс, 1936. С. 341-352. См.: Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж, 1930; Ша­вельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. Нью-Йорк, 1954. С. 125-138; Португальский Р.М., Алексеев Л.Д.,

1. Рунов В.А. Первая мировая война в жизнеописаниях русских военачальников. М., 1994. С. 9-53.

1. Ь РГИА. Ф. 1656. Оп. 1. Д. 87. Л. 52-52 об. Рукопись воспоминаний генерал-майора свиты Г.О.Рауха, 13 июля 1908 г.

1. 7 Сухомлинов В.А. Великий князь Николай Николаевич (мл.). Берлин, 1925. С. 54, 75, 85, 87, 98.

1. 8 Wi!дтап А. Тне Епд of the Russian lmperial Агту. Pгincetoп, 1980. Р. 64-65.

2. ⁹ Мосолов А. При дворе императора. Рига, 1937. С.92-97, 170.

3. ¹⁰ Энгельс Ф. Армии Европы. Сентябрь 1855 г. Собр. соч. Т. 11. М., 1958. С. 439.

4. 11 Редигер А.Ф. История моей жизни. Т. 2. М., 1998. С. 61-62.

5. 12 См.: бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале ХХ в. М., 1986. С. 41-47.

6. ¹³ Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т. 1. Париж, 1969. С. 150.

2. ¹⁴ Витте фон. А.Г. Очерк устройства управления флотом в России и иностран­ных государствах. Спб., 1907. С. 360-361; Бескровный Л.Г. Указ. соч. С. 217­219; Волков С.В. Российский офицерский корпус. М., 1995. С. 139, 143.

1. 15 ОР РНБ. Ф. 422. Оп. 1. Д. 1. Л. 40. Ларионов Л.В. История трех поколений моряков. Мои воспоминания для сына Андрея. Ч. 1. 1895 г.

1. 16 Витте фон. А.Г. Указ. соч. С. 3.

1. ¹⁷ ОР РНБ. Ф. 422. Оп. 1. Д. 2. Л. 84-84 об. Ларионов Л.В. Указ. соч. Ч. 2. 1906 г; Бескровный Л. Г. Указ. соч. С. 220.

2. ¹⁸ Подробнее о МГШ см.: Шацилло К.Ф. Русский империализм и развитие фло­та накануне Первой мировой войны (1906-1914). М., 1968; Симоненко В.Г. Морской Генеральный штаб русского флота (1906-1917 гг.) // Автореф. дисс. ... к.и.н. Л., 1976.

3. 19 Журнал Комиссии по выработке “Положения о прохождении службы по МГШ. Санкт-Петербург, 24 марта 1908 г. // Морской сборник. 1912. ЛЮ 10. С. 79.

1. ²⁰ Там же. С. 72-73.

3. 21 См., напр., изложение этих взглядов компетентным специалистом, гидрогра­фом А.Г. фон Витте: “Петра Великого заставила завести флот только государ-

1. ственная необходимость; русский же народ сам по себе особенной склонно-

2. сти к морю никогда не чувствовал”. - Витте фон. А.Г. Указ. соч. С. 109.

1. 22 ОР РНБ. Ф. 422. Оп. 1. Д. 2. Л. 74 об.; Ларионов Л. В. Указ. соч. Ч. 2. 1906.

2. 23 Российские офицеры / под ред. А.Б.Григорьева. М., 1995. С. 54.

1. 24 Следует подчеркнуть, что первым среди отечественных исследователей по­добную попытку предпринял А.Г.Кавтарадзе, см.: Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-1920 гг. М., 1988. С. 181­184. Из зарубежных авторов отметим статьи П.Кенеза, Д.Пономареффа и М.Майиеля, см.: Кепег Р. А Profile of the Prerevolutionary Officeг Согр8 /1 California Slavic Studies. 1973. N 7. Р. 121-158; РопотагеiГ D. Political Loyalty and Social Composition of the Military Elite: The Russian Оffгсег Со>ps, 1861-1903 /1 RАND Рарегв. 1977. $ег. Р-6052; Мауге1 М. Generals and Revolutionaries, Тне Russian General аТ during the Revolution/ А Study in the Transformation of А Military Elite. 1п: Studien гиг Militargeschichte, Militarwissenschaft ипд Konfliktforschung. 0snabпick, 1979. Вд. 19.

1. 25 Список Генерального штаба. Исправлен по 1 июня 1914 г. Пг., 1914. С. 1-267. ^2б Миллс Р. Властвующая элита. М., 1959. С. 267.

1. 27 A6rachamson В. Military Professionalization and Political Ро'чег. Stockholm, 1971. Р. 93-95, 101-111.

2. 28 Российские офицеры / под ред. А.Б.Григорьева. М., 1995. С. 20.

1. 29 Perlmutter А. The Military апд Politics in Модепт Times. Ые' Haven-LOndon, 1977. Р. 9.

3. з0 Нипнгпугоп S. Ор. си Р. 66.

4. з1 Котляревский С.А. Указ. соч. С. 58.

1. 32 См.: Вандам А.Е. Величайшее из искусств. Обзор современного международ­ного положения. Сиб., 1913.

2. зз Куропаткин А.Н. Задачи русской армии. Т. 3. Спб., 1910; Волконский Г.М. Взгляд на современное положение России. Обзор нашей внешней политики. Штутгарт, 1903; Розен Р.Р. Европейская политика России. Пг., 1917 г.

1. за Струге Л. Б. Экономическая проблема “Великой России”. В кн.: Великая Россия. Сборник статей по военным и общественным вопросам. М., 1911. Кн. 2. С. 144.

1. зв См.: Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне 1914-1915 гг. Берлин, 1924.

1. 36 См. серию сборников статей ИРИ РАН, посвященных проблемам взаимодей­ствия российской и европейской цивилизации: Россия и Европа в ХIХ-ХХ вв. М., 1996; Россия и внешний мир: диалог культур. М., 1997; Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины ХХ в. М., 1998.

1. з" РГВИА. Ф. 165. Оп. 1. Д. 666. Л. 59-61.

2. 38 Игнатьев А.В. Своеобразие российской внешней политики на рубеже XIX-ХХ вв. // Вопросы истории. 1998. ЛЮ 8. С. 38.

3. з9 Трубецкой Г.Н. Россия как великая держава. В кн.: Великая Россия. Сборник статей по военным и общественным вопросам. М., 1910. Кн. 1. С. 21-138. 40 рГВнIА. Ф. 165. Оп. 1. Д. 596. Л. 6 о6.

2. а1 См. подр.: Сергеев Е.Ю. Образ Великобритании в представлении российских дипломатов и военных в конце XIX - начале ХХ в. В кн.: Россия и Европа в XIX^-ХХ вв. С. 166-174.

1. 42 Интересные оценки перспектив сотрудничества великих держав в зависимо­сти от высокой, средней или низкой степени “совместимости” их экономики, внутренней и внешней политики можно найти в книге американского иссле­дователя С.Рока. См.: 1ос1с S.R. Why Реасе Вгеа1 Оп. Огеа Рочег Rapprochement in Historical Perspective. Chapel Hi11 - IопдоП, 1989.

1. аз Бьюкенен Дж. Указ. соч. С. 79.

2. аа См.: Розен Р.Р. Указ. соч.; Записка П.Н.Дурново (февраль 1914 г.) // Красная Новь. 1922. М 6 (10). С. 182-199.

1. as Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне 1914-1915 гг. Берлин, 1924. С. 32.

1. 46 См. напр.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 600. Л. 12-17 о6. Сведения, полученные

1. во время пребывания в заграничной командировке в г. Касселе в 1909 г. Ге-

2. нерального Штаба капитана Чернавина, Вильно, 31 марта 1910 г.

3. Там же. Д. 680. Л. 89. Донесение военного агента полковника В.М.Марченко в ГУГШ, Вена, 26 мая 1910 г.

1. 48 Сухомлиное В.А. Воспоминания. М., 1926. С. 210; Яниевецкий Д.Г. Гроза с Востока: задачи России, задачи Японии на Дальнем Востоке. Ревель, 1908.

2. а9 См.: Зубков К.И. Азиатская политика России в позднеимперский период: геополитический аспект // Общественно политическая жизнь Сибири ХХ в. Новосибирск, 1994. С. 4-18.