Ассоциация военно-исторической антропологии и психологии “Человек и война”

Институт российской истории РАН

ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКАЯ

А НТРОПОЛОГИЯ

ЕЖЕГОДНИК

2002

Москва РОССПЭН

2002

© Коллектив авторов, 2002.

© Институт российской истории РАН, 2002. © Издательство “Российская политическая

ISBN 5-8243-0312-б энциклопедия*, 2002.

ББК 68; 88.4; 88.52 В 63

Ответственный редактор и составитель: доктор исторических наук Е. С. Сенявская

Редакционная коллегия:

доктор исторических наук Л.Н.Пушкарев, доктор исторических наук А.С. Сенявский

Автор идеи создания ежегодника - организатор и руководитель круглого стола” “Военно-историческая антропология” Е. С. Сенявская

Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002. Пред-

мет, задачи, перспективы развития. - М.: “Российская политиче­ская энциклопедия” (РОССПЭН), 2002. - 400 с.

Оглавление

Е.С.Сенявская - Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки.

В.В.Серебрянников - Человек и война в зеркале социологии.

А.Г.Караяни - Психология войны: постановка проблемы с позиций военно-психологической науки.

А.С.Сенявский - Психологическая регуляция и подготовка воинов в различных исторических и этнокультурных условиях.

И.В.Журавлев - Обучение и воспитание воинов армии Арабского халифата (конец vi – середина Хiii вв.).

С.Е.Александров - Немецкий наемник конца Xv – середины Xvii вв.: грани ментальности.

В.Р.Новоселов - Обычаи войны Xvi в. и мотивация поведения наемных солдат.

В.А.Артамонов - Боевой дух русской армии Xv–Xx вв.

Л.В.Жукова - Проповедническая деятельность военного духовенства в русско-японской войне.

С.В.Волков - Русское офицерство как историко-культурный феномен.

Н.Н.Аурова - Атмосфера и быт в кадетских корпусах Российской империи в конце Xviii – первой половине Xix вв.

Е.А.Комаровский - Воспитательные аспекты кадетских традиций в российских императорских кадетских корпусах Xix - начала Хх вв.

В.Л.Кожевин - Неформальные традиции российской военной школы конца Хіх ‑ начала Хх вв.

Д.И.Олейников - Противоречия культурного билингвизма: особенности психологии русского офицера-горца в период Большой Кавказской войны.

Е.Ю.Сергеев - Представленческие модели российской военной элиты начала Хх в.

О.С.Поршнева - Ментальный облик и социальное поведение солдат русской армии в условиях Первой мировой войны (1914 – февраль 1917 гг.).

А.Б.Асташов - Война как культурный шок: анализ психопатологического состояния русской армии в Первую мировую войну.

С.Н.Базанов - Разложение русской армии в 1917 году (К вопросу об эволюции понимания легитимности Временного правительства в сознании солдат).

В.С.Тяжельникова - «Военный синдром» в поведении коммунистов 1920-х годов.

М.И.Мельтюхов - Материалы особых отделов НКВД о настроениях военнослужащих РККА в 1939-1941 гг.

Л.Н.Пушкарев - Источники по изучению менталитета участников войны (на примере Великой Отечественной).

А.В.Голубев - Антигитлеровская коалиция глазами советского общества (1941-1945 гг.).

Ю.Н.Иванова - Гендерный подход в военной антропологии.

С.Л.Рыков - Профессиональное воспитание военнослужащих-женщин в экстремальных условиях воинской деятельности.

З.П.Вашурина - Служба женщин в Вооруженных Силах России.

Книга представляет собой первое коллективное исследование, по­священное новой отрасли исторической науки - военно-исторической

антропологии. Проблема “человек и война” рассматривается н ней как

междисциплинарная, требующая системного подхода на стыке наук -

истории, психологии, социологии, культурологии и др.

На материалах российской и зарубежной истории VI-ХХ вв. ос­вещаются особенности сознания и поведения воинов разных стран и эпох, культурно-историческая специфика военной элиты России

XVIII-ХХ вв., влияние мировых войн на массовое сознание и истори­ческую память народов, гендерный аспект военной истории.

В книге собран уникальный исторический материал, который будет интересен не только специалистам - исследователям, преподавателям,

профессиональным военным, но и самому широкому кругу читателей.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Война всегда была одной из наиболее популярных среди историков тем. Армия и флот, оружие и битвы, военное искусство и роль полко­водцев, - все это весьма подробно освещалось в мировой и отечествен­ной историографии, однако “человеческое измерение” войны долгое время оставалось вне сферы ее внимания. Освоение отдельных аспектов этой области происходило преимущественно в рамках психологии и социологии. Историческая наука обратилась к проблеме человека в кон­тексте военных потрясений значительно позднее - сначала на Западе, и лишь с конца 1980-х гг. - в нашей стране.

С середины 1990-х гг. в российской историографии произошел не просто активный рост, а буквально взрыв интереса к таким темам, как “человек на войне”, “человек и война”, “психология войны” и т.п. По данной проблематике вышел ряд монографий, преимущественно на рос­сийском материале, а на рубеже веков почти одновременно, в 2000 г., состоялось несколько научных конференций.

Настоящее издание представляет собой публикацию статей, подго­товленных по материалам одной из них. Его особенность состоит в том, что, с одной стороны, впервые ставится вопрос о необходимости осмысле­ния “человеческого измерения” войны в рамках новой отрасли исторической науки - военно-исторической антропологии; с другой, - предлагается обоснование такой постановки вопроса, определяются предмет, задачи, инструментарий новой отрасли, намечается программа исследований, обо­значаются основные направления. Само содержание сборника статей не только намечает, но и начинает воплощать реализацию этой программы по изучению и разработке целого ряда крупных тематических блоков: сознания и поведения воинов в различных исторических условиях, куль­турно-исторических особенностей военной элиты России, воздействия мировых войн на общественное сознание, гендерного подхода в военной антропологии и др. Несмотря на то, что хронологический, географиче­ский, социокультурны й, проблемный диапазон тем, представленных в сборнике, чрезвычайно широк, все составляющие его статьи тесно взаи­мосвязаны, дополняют и продолжают друг друга, освещая проблему “человека на войне” в исторической динамике, на многообразном мате­риале разных эпох, стран и народов, что обусловило присутствие в книге значительного компаративного элемента. Вместе с тем, в основу содержания сборника положены события, явления и процессы прежде всего российской истории.

В книге представлен значительный спектр исследовательских подхо­дов и даже парадигм в рамках исторической науки: социальная история, историческая психология, история ментальностей, история повседнев-

Ответственный редактор

ности, микроистория и др. Однако, хотя каждая из статей отражает ин­дивидуальную авторскую позицию, оказалось, что они весьма гармо­нично “стыкуются”, внося свой вклад в формирование конкретных гра­ней военно-исторической антропологии.

Сама постановка вопроса о военно-исторической антропологии как новой отрасли исторической науки стала возможной в результате бур­ного накопления знаний как в трудах историков, так и их коллег в других общественных и гуманитарных дисциплинах. Область военно­атропологических исследований является междисциплинарной, и освое­ние ее возможно только совместными усилиями ряда наук. Такой под­ход нашел отражение и в предлагаемом вниманию читателей издании, где в теоретическом разделе “человеческое измерение” войны характе­ризуется с позиций не только истории, но и социологии и психологии, а среди авторов других разделов есть также культурологи, этнографы, представители педагогической науки.

Подготовка сборника стала результатом плодотворного сотрудниче­ства гражданских и военных исследователей. Основу авторского коллек­тива составили сотрудники Российской академии наук, прежде всего Института российской истории РАН, а также Московского государст­венного университета им. М. В.Ломоносова, Российского государствен­ного гуманитарного университета, Института военной истории и Воен­ного университета Министерства обороны РФ и других научных и учеб­ных учреждений. Среди авторов - как самые известные исследователи военно-антропологической тематики из числа историков, социологов и психологов, так и молодые ученые, сравнительно недавно подключив­шиеся к ее разработке.

Хотя ключевые исследовательские подходы, нашедшие отражение в данной книге, весьма близки, в ней представлены разные точки зрения, которые не всегда совпадают с мнением редколлегии.

Настоящий сборник - первый выпуск издания, которое станет се­рийным и будет формироваться на основе материалов ежегодного “круглого стола” “Военно-историческая антропология”. Пришло время перейти от спорадического и фрагментарного к целенаправленному и системному изучению антропологического аспекта истории войн, и в этой научной ситуации постоянно действующий “круглый стол” Инсти­тута российской истории РАН становится организационным центром исследований в данной области, точкой притяжения для специалистов из разных наук, учреждений, регионов России.

Считаю своим долгом выразить личную благодарность Фонду содействия отече­ственной науке, финансовая поддержка которого способствовала реализации моего долгосрочного проекта по изучению войны в “человеческом измерении” и переходу от индивидуальных поисков к коллективному освоению нового научного пространства.

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ВОЕННОЙ АНТРОПОЛОГИИ

Е. С. Сенявская

ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ КАК НОВАЯ ОТРАСЛЬ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ

Вся история науки характеризуется несколькими основными тен-

денциями. Первая из них - постоянное расширение круга изучаемых явлений; вторая - углубление специализации. Третья тенденция, зако­номерно вытекающая из первых двух, - междисциплинарная коопера-

ция и интеграция наук. В ХХ веке наиболее перспективные направле-

ния исследований и, соответственно, принципиально новые результаты возникали именно на стыке различных дисциплин, на основе либо при­менения принципиально инновационных для науки подходов, либо но­вых для конкретной области знания методов, взятых из других научных отраслей и ассимилированных для решения нетрадиционных задач в рамках традиционных наук.

Историческая наука, безусловно, при всем своем консерватизме, подчинялась и подчиняется этим закономерностям. Само ее становле-

ние явилось следствием расширения и специализации знания, выделе-

ния истории в отдельную научную дисциплину. Позднее происходило

углубление специализации, причем не только в хронологическом и тер­риториально-страноведческом отношениях, но и по предметам изучения (политическая, экономическая, социальная истории и др.), по подходам

и методам, обусловившим развитие специальных исторических дисцип-

лин, и т.д. Одновременно происходила и кооперация с другими наука­ми. Если взять наиболее близкие к нашему предмету рассмотрения об­ласти, то речь может идти о взаимодействии, во-первых, истории и во-

енной науки, которое немало дало для развития военной истории как особой исторической отрасли, во-вторых, истории и психологии, спо-

собствовавшем возникновению еще недавно отвергавшейся, но сегодня весьма авторитетной исторической психологии.

Военная история - давно и плодотворно разрабатываемая область ис-

торических исследований. Нет смысла перечислять ее достижения, в том числе в изучении отечественной истории. Они очевидны, и без них нельзя представить не только историю войн, но и общегражданскую историю. Вместе с тем, очевидно и другое: вплоть до недавнего времени военная

история, особенно в нашей стране, концентрировалась на изучении соб­ственно военных, военно-политических и _{военно-экономических} аспек-

тов. Она также характеризовалась “событийным” подходом, в рамках ко­торого освещался ход боевых действий, крупные сражения и битвы, уча-

стие в них больших войсковых масс, видов и родов вооруженных сил.

Рассматривались также - преимущественно в мемуарном или публици­стическом ракурсах - роль крупных военачальников и ряд других тем.

К сожалению, до недавнего времени за рамками предмета изучения

исторической науки - и в первую очередь это относится к отечествен-

ной военной истории, - оставался простой человек с его мыслями, чув­ствами, мотивациями поступков и реальным поведением, а также его

повседневная жизнь.

Но можно ли понять причины поражения России в русско-японской

войне и, тем более, катастрофический для нее исход Первой мировой без анализа психологической атмосферы в армии и обществе, общественных настроений, в том числе среди конкретных социальных групп населения, их влияния на власть и военное командование, на положение в стране? Нельзя раскрыть и действительные, глубинные причины победы страны и ее народа в тяжелейших условиях, если оставить без внимания человече­скую составляющую истории фронта и тьма Великой Отечественной. То же самое можно сказать практически о любом вооруженном конфликте, в котором роль человеческого фактора оказывалась отнюдь не меньшей, чем политического, экономического, технологического и т.д.

Это давно уже стало осознаваться военными теоретиками и практи-

ками, причем следует отметить, что отечественные специалисты в ос-

мыслении данной проблемы отнюдь не уступали зарубежным исследова­телям. Например, зарождение и становление как военной психологии, так и военной социологии на рубеже XIX-ХХ вв. еще в рамках синкретического, нерасчлененного знания о человеке на войне происходило именно в России. Хотя позднее, после 1917 года, в силу ряда причин эти исследования гораздо более интенсивно развивались на Западе. В 1920-е -

30-е гг. деятелями русской военной эмиграции (Н.Головин, П.Краснов, Р.Дрейлинг, А.Керсновский и др.), а в СССР - старыми военными специа­листами (Г.Ф.Гирс, П.И.Изместьев, А.Е.Снесарев и др.) затрагивались от­дельные сюжеты, посвященные психологической проблематике на материа­лах Первой мировой войны, но преимущественно с прикладными задача­ми. Позднее узко-утилитарный аспект военно-психологических исследова­ний на многие десятилетия стал доминирующим, так как занимались ими почти исключительно внутри военного ведомства.

Общемировая тенденция антропологизации науки и особенно гумани­тарного знания охватила зарубежную историческую науку преимущественно начиная со “Школы "Анналов"” (Марк Блок, Люсьен Февр, и др.)². Смена парадигм привела к 1970-м гг. к утверждению “социальной истории” как одного из лидирующих исследовательских направлений “новой исторической науки”, влияние которого в последующие годы нарастало, переплета­ясь с собственно историко-антропологическими исследованиямиз.

Нашу страну антропологизация науки существенно затронула лишь в последние 10-15 лет, причем историю с еще большим запозданием. Ос­воение достижений западной антропологии в отечественной философии, культурологии и других гуманитарных дисциплинах началось еще в 1980-е годы⁴, а в 1990-е шло активное комплексное освоение этой области⁵.

В отечественной историографии утверждение антропологических тенденций началось в немногочисленных работах известных советских

историков (Б.Ф.Поршнев, А.Я.Гуревич, М.А.Барг и др.), но разверну­лось преимущественно с конца 1980-х гг.⁶ Эти тенденции характеризо-

вались использованием категорий изучения “ментальности”, “роли че­ловеческой субъективности”, “исторической психологии”. С середины

1990-х гг. все больший вес набирает направление “социальной истории”. Это выразилось и в публикации переводных работ западных исследова­телей, и в собственных работах российских ученых, в том числе в дос­таточно удачных попытках включиться в общемировой исследователь-

ский процесс⁸. Наконец, историческая антропология становится пред-

метом саморефлексии исторической науки. Так, в феврале 1998 в Рос­сийском государственном гуманитарном университете прошла конфе­ренция на тему “Историческая антропология: место в системе наук, ис-

точники и методы интерпретации”, где прозвучало немало интересных

теоретических докладов⁹. А в Российском университете дружбы народов с 2000 г. работает Межвузовский центр сопоставительных историко­антропологических исследований ¹⁰, который в феврале-мае 2001 г. организовал проведение международной интернет-конференции “История в XXI веке: историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества”.

Однако изучение человеческой составляющей войн и вооруженных

конфликтов продолжало оставаться фрагментарным, хотя западная ис-

ториография довольно активно разрабатывала эти проблемы. При этом

основные достижения зарубежных ученых относятся преимущественно к изучению психологических аспектов двух мировых войн, в том числе на материалах “устной истории”. Здесь можно упомянуть работы таких авторов как Макс Хастингс, Альфред Воу, Джон Яновитц, Денис Вин-тер, Э.Лид, Джон Конелл, Джон Киган, Ричард Холмс и др.¹¹, чьи ис­следования "war mentality" построены на анализе западных армий.

Что касается изучения антропологических аспектов российских

войн, то ни отечественные, ни зарубежные историки до недавнего вре­мени не ставили перед собой такую научную задачу. В нашей стране

новая тенденция в области военно-исторических исследований вообще

развивалась существенно медленнее, чем в “гражданской” истории. Об этом свидетельствует тот факт, что до середины 90-х годов военнопсихологических исследований в российской историографии были считанные единицы, а монографических исследований по данной пробле­матике не бьио совсем. Лишь сегодня мы становимся свидетелями взрывного роста интереса к “человеческому измерению войны”, особен­но среди молодого поколения российских историков. Это объясняется, с

одной стороны, радикальными переменами в обществе в целом, повли­явшими и на общественные науки, в которых произошел отказ от дог­матизма и идеологических ограничений; с другой, — сильным влиянием на отечественную историографию новых тенденций в мировой истори­ческой науке, в том числе укрепления позиций такого направления, обращенного к исследованию человека, как социальная история. В ре­зультате 'за короткое время в этой сфере произошел действительно каче­ственный прорыв, который можно оценить как начало становления но­вой отрасли отечественной военной истории¹г.

Становление новых отраслей науки или даже целых научных дисци­плин происходит только тогда, когда, во-первых, в этом возникает объективная и настоятельная потребность; во-вторых, — количественное

накопление конкретных исследований, не укладывающихся в сугубо

традиционные тематические и методологические рамки, приводит к

саморефлексии новых областей знания, к их самоосознанию в качестве относительно автономных. Оба этих обстоятельства тесно взаимосвяза-

ны, поскольку потребность в “самоопределении” новых отраслей явля­ется следствием осознания учеными недостаточности традиционных методов, необходимости углубления специализации, а также привлече-

ния теоретического и инструментарного потенциала как из смежных, так и из других научных дисциплин.

Сегодня можно констатировать подобную ситуацию и в области во­енно-исторических исследований. Прежде всего, количественное накоп­ление работ, посвященных “человеческому измерению” войн и выходя-

щих за тематические рамки традиционной военной истории, само по себе ставит перед исследователями вопросы о необходимости коопера-

ции, обмена опытом, объединения усилий в освоении новых областей знания, для чего, в частности, требуется привлечение целого ряда новых подходов, методов и источников.

О6 этом свидетельствует и ряд проведенных и готовящихся конфе­ренций. Например, в апреле 2000 г. состоялось сразу два научных меро­приятия, имеющих непосредственное отношение к изучению войны в “человеческом аспекте”. Коротко охарактеризуем обозначившиеся на них тенденции.

Организаторы международной конференции “Человек и война. (Война как явление культуры)”, проходившей в Челябинске, акцентиро-

вали внимание на культурологическом подходе к войне как социальному

явлению, что отразилось и в концепции данного мероприятия, и в работе секций, и в содержании большинства докладов. При этом на двух секциях относительно широко освещалась историко-психологическая проблемати-

ка, а на других внимание было полностью сосредоточено либо на пред-

ставлениях о войне интеллектуальной элиты общества (писателей, фило­софов, историков, религиозных мыслителей, политиков и т.д.), либо на образе войны в коллективной памяти современников и потомковгз. На межрегиональной конференции “"Ното be11i" —"человек войны" в мик-

роистории и истории повседневности” в Нижнем Новгороде был пред-

ставлен существенно более широкий спектр подходов и конкретных тем. Сама концепция научного форума предполагала охват максимального

числа специалистов из различных гуманитарных дисциплин, соприка-

сающихся с изучением войны в контексте социальной истории с древ-

нейших времен до наших дней. Иным был и диапазон исследовательских

уровней, включивший теоретические, конкретно-научные и научно-прикладные доклады и сообщения. Конференция продемонстрировала

продуктивность совместной работы историков, философов, политолоroв,

юристов, филологов и представителей других наук в изучении “челове-

ческого измерения” войн и вооруженных конфликтов при сохранении приоритета собственно исторического подхода¹⁴.

Обе конференции отразили как существующее на данном этапе по-

ложение, так и новые тенденции в обозначенном ракурсе военно-исторических исследований. С одной стороны, в их работе проявились

пока еще остающаяся размытость той предметной области, которая, на наш взгляд, может быть обозначена как военно-историческая антрополо­гия, неопределенность ее тематических границ, подходов и методов, не­четкость взаимоотношений с конкретными научными дисциплинами, что выразилось в большой фрагментарности, проблемном и хронологическом “разбросе” докладов. С другой стороны, оба научных форума выявили

намечающийся прорыв в новой междисциплинарной области исследова-

ний, которые не только вовлекают все большее число ученых-гуманитари­ев, и прежде всего историков, но и уже переходят в стадию саморефлек-

сии научного направления. Свидетельство последней тенденции - появ-

ление отдельных теоретических докладов, пытающихся комплексно охва­тить важные аспекты антропологического взгляда на историю войн.

При этом следует отметить, что объектом пристального внимания ис­следователей “человеческого измерения” вооруженных конфликтов стано­вятся прежде всего мировые войны. Не случайно обе названные конфе­ренции были приурочены к 55-й годовщине Победы над фашизмом: хотя

тематически, хронологически и концептуально они выходили далеко за

рамки истории ХХ века и тем самым выбивались из общего русла тради­ционных юбилейнь1х мероприятий, Вторая мировая война занимала в них весьма значительное место. Кроме того, еще в ноябре 1999 г. в Санкт-Петербурге состоялась российская научная конференция “Первая мировая война: История и психология”¹⁵, а в августе 2001 г. в г.Пермь - научно-практическая конференция на тему “Человек на войне. (Социально-психологические аспекты истории Первой Мировой войны)> ⁶. Таким

образом, постановочные проблемы военно-исторической антропологии

решаются сегодня преимущественно на материале мировых войн, что, впрочем, не мешает многим исследователям обращаться с тех же позиций к другим историческим периодам и военным событиям.

Наконец, следует подробно остановиться на еще одном научном ме­роприятии, которое стало важным шагом в непосредственном конституи­ровании новой отрасли знания. 23 ноября 2000 г. в Москве, в Институте российской истории РАН состоялось первое заседание “круглого стола”

“Военно-историческая антропология: предмет, задачи, _{перспективы} раз­вития”, в работе которого приняло участие более трех десятков специали­стов, изучающих войну в “человеческом измерении””. Здесь собрались не только историки, но и психологи, социологи, философы, культурологи. Собравшиеся были единодушны в том, что антропологический аспект истории войн лишь недавно стал объектом внимания отечественной нау­ки, но интерес к нему быстро растет, и уже пришло время поставить во­прос о целенаправленном и систематическом его изучении.

Заседание состояло из двух частей. В первой части были заслушаны доклады по теоретическим и общим проблемам военной антропологии, обозначившие подходы разных наук (истории, психологии, социологии) к изучению проблемы “человека на войне”. Во второй прозвучали вы­ступления по конкретно-историческим аспектам военно-антропологи­ческих исследований, включая проблемы боевого духа, военной добле­сти, психологической подготовки, обучения и воспитания воинов в раз­ных странах в разные исторические эпохи - от древности до наших дней; отражение войн в общественном сознании и исторической памяти народов, их социально-психологические последствия, и др.

Подводя итоги “круглого стола”, его участники пришли к выводу о плодотворности совместной работы в новой междисциплинарной облас­ти представителей разных общественных и гуманитарных наук и о необ­ходимости продолжить это полезное начинание. Выло принято решение сделать “круглый стол” по проблемам военной антропологии постоянно действующим и проводить регулярные заседания.

Итак, исследовательский процесс закономерно приводит специали­стов, работающих подчас в очень разных хронологических и конкретно-тематических рамках, к выводу, что все они так или иначе действуют в контексте единого направления или даже особой исследовательской области, относительно автономной в границах исторической науки. Ус­пех уже проведенных конференций и неослабевающий интерес к этой проблематике свидетельствуют о большом потенциале междисципли­нарного подхода в изучении сложных гуманитарных проблем, когда в гармоничном сочетании используются возможности разных наук, и о перспективах нового направления, которое, на наш взгляд, постепенно может перерасти из межотраслевой сферы исследований в особую от­расль исторической науки.

При этом происходит и будет происходить весьма активное вовле­чение в разработку данной исторической проблематики специалистов из смежных наук - психологии, социологии, военной науки, педагогики, культурологии и других, обогащающее подходами и методами историче­скую науку. Впрочем, это весьма полезно и для самих этих дисциплин, поскольку происходит взаимообогащение наук идеями, фактическими данными и методиками исследований.

На наш взгляд, уже пришло время перейти от фрагментарного изу­чения, подчас случайного выхватывания из огромной историко-ант­ропологической проблематики отдельных ее аспектов, к комплексному

осмыслению этой области в целом, на теоретико-методологическом

уровне, что должно привести к качественным сдвигам и в конкретно-

исторических исследованиях.

В этой связи возникает целый комплекс вопросов, а иногда и сомнений.

Для чего нужно самоосознание новых областей знания и конституиро­вание их в качестве особы отраслей науки? Что дает это самой науке?

Прежде всего, это позволяет организационно объединить усилия ранее разрозненных ученых из различных исследовательских сфер и научных дисциплин для решения новых актуальных проблем. Во-вторых, это дает возможность сосредоточить усилия на наиболее значи­мых и в то же время наименее отработанных направлениях исследова­ния. В-третьих, такое конституирование выводит исследователей с уров­ня конкретно-эмпирического анализа, как правило, случайно ставящих-

ся новых проблем в рамках традиционных исследований, на уровень теоретического знания, системного и систематического освоения новых областей. В-четвертых, происходит отбор, систематизация всего ком­плекса методов для изучения новой предметной области, причем, как

адаптирование традиционных методов для решения новых задач, так и выработка принципиально нового инструментария, в том числе привле­ченного из смежных и иных научных дисциплин. Наконец, можно гово-

рить о формировании новой научной среды, которая характеризуется

как более активным вовлечением исследовательских кадров в новую сферу, становлением новых научных школ и направлений, так и воз­никновением новой научной парадигмы, включающей все уровни науч-

ного потенциала новой предметной области - от теоретико-методологи­ческого до конкретно-прикладного.

0. какой мере эти общенаучные закономерности относятся к военно-исторической антропологии? Нужно ли вообще и для чего именно ее вы­членение в какую-то самостоятельную область? Что реально это может дать конкретным историческим исследованиям?

1. в данной области, безусловно, существует такая проблема, выте­кающая из специализации исследователей, как их разобщенность, при-

1. чем не только дисциплинарная, но и хронологическая, и тематическая. Перед исследователями “человеческого измерения” войн, как правило, стоят очень близкие проблемы, независимо от того, какую страну они

2. изучают, какую эпоху, и даже в рамках какой научной дисциплины. Уже

3. одно осознание этого обстоятельства, налаживание научных коммуни-

1. каций в рамках междисциплинарных, межстрановедческих и хронологи­чески “сквозных” проектов способно дать принципиально новые резуль-

4. таты и в области обмена опытом, и в части его синтеза. Такой подход

5. позволяет проводить невозможные в иных условиях компаративные ис-

6. следования, причем как в рамках социокультурной, этнокультурной и межрегиональной компаративистики, так и сравнительно-исторические исследования в хронологическом ракурсе.

0. настоящее время резко возросла актуальность военно-истори-

1. ческой проблематики. Другой тенденцией является утверждение новой,

2. антропологической парадигмы в исторических исследованиях. Однако антропологический аспект военно-исторического знания остается слабо изученным и фрагментарным, хотя и содержит немало отдельных инте­ресных работ. На наш взгляд, сегодня перед исторической наукой встает важная фундаментальная проблема - восполнение отсутствующей систем­ности в военно-исторических исследованиях, касающихся “человеческого измерения” войн и вооруженных конфликтов, на основе обобщения отече­ственного и зарубежного научного опыта, использования и синтеза тра­диционных и нетрадиционных методов исследования с конкретно-научными подходами ряда дисциплин. Решение ее возможно именно на базе конституирования военно-исторической антропологии в качестве новой отрасли исторического знания.

3. При этом необходимо отметить, что смысл такого конституирования заключается вовсе не в том, чтобы искусственно изобретать какую-либо новую науку или предлагать универсальный методологический ключ военно-исторических исследований. Это и невозможно - хотя бы пото­му, что антропологический аспект военной истории представляет собой пусть и очень большую, может быть, даже ключевую, но все-таки часть исторической реальности. Задачи, на наш взгляд, скромнее и в то же вре­мя более перспективны. Важнейшие из этих задач состоят в том, чтобы:

0. во-первых, определить предметно-тематические рамки военно-антропологических исследований в истории;

1. во-вторых, сконцентрировать внимание ученых на этой области военной истории, которая ранее либо игнорировалась, либо была на периферии исследований;

2. в-третьих, интегрировать подходы и методы разных смежных дис­циплин для разработки проблематики “человеческого измерения” в ис­тории войн;

3. в-четвертых, освоить широкий пласт зарубежных исследований по проблематике, целенаправленно осваивать достижения мировой исто­риографии в этой области;

4. в-пятых, опираясь на достижения как собственно исторической науки, так и других дисциплин, более успешно разрабатывать специфи­ческий понятийно-категориальный аппарат и инструментарий исследо­вания данной проблематики; определять и выявлять адекватную иссле­довательским задачам источниковую базу и методы работы с него;

5. в-шестых, апробировать и отработать комплекс современных междисциплинарных и собственно исторических подходов и методов с последующим системным конкретно-историческим исследованием войн и вооруженных конфликтов в антропологическом измерении;

6. в-седьмых, наладить эффективную научную коммуникацию в иссле­довательской среде, целенаправленно объединяя и координируя усилия специалистов на наиболее перспективных направлениях, что будет полезно как в целом ддя исторической науки, так и для конкретных ученых.

1. Конституирование новой области знания предполагает, прежде всего, определение объекта и предметных границ исследований. Объектом во-

2. енно-исторической антропологии, на наш взгляд, должны явиться чело­век и общество в экстремальных условиях вооруженных конфликтов, а также те аспекты жизни “гражданского”, мирного общества, которые те­ризуют его подготовку к подобного рода экстремальным историческим ситуациям и отражают их последствия. То есть историческим фоном дан­ной проблематики является подготовка общества и человека к войне, “вхождение” в нее, ход военных действий и “выход из войны”. Централь­ным объектом изучения является армия, прежде всего в военное, но также и в мирное время, ко не менее значимо изучение “человеческого измере­ния” всего общества, особенно в собственно военной ситуации.

3. Предметные границы любой науки, тем более, ее отдельной отрасли, всегда условны. Тем не менее, и здесь следует очертить те рамки, в которых может функционировать военно-историческая антропология как эффектив­ный инструмент исторического познания. Она должна интегрировать как часть предметной области традиционной исторической науки, так и ряд предметных аспектов других научных дисциплин, занимающихся изучением общества и человека “под военным углом зрения”, ассимилировав и адап­тировав их для решения собственных задач. Это, в частности, некоторые аспекты предметов изучения таких наук, как военная психология, военная социология, военная культурология, военная педагогика, а также таких ис­торических дисциплин и отраслей исторической науки, как историческая демография, историческая психология, этнология и ряд других. Что касает­ся смежных научных дисциплин, то это, прежде всего, те области указан­ных наук, которые изучают прошлое, исторический опыт, то есть, по сути, также обращены к историческому объекту исследований.

4. Несколько слов следует сказать и о соотношении военно-историчес­кой антропологии с более широкой областью исторической науки -исторической антропологией. Может возникнуть вопрос, а почему, соб­ственно, нужно выделять ее военную отрасль? Ответ простой: именно потому, что война является специфическим общественным явлением, характеризующим экстремальное состояние общества в противостоянии другим социумам, что, безусловно, требует и специфических подходов и методов его изучения. Ведь не случайно военная история является дос­таточно специanизированной областью исторического знания. Вместе с тем, военно-историческая антропология призвана не только и не столько к специализации в исследовании войн, сколько к интеграции знания о них, получаемого различными гуманитарными и общественными науками.

5. Естественно, нельзя чисто механически разграничить, что относится к предмету военно-исторической антропологии, а что нет. Это покажет реальная практика целенаправленной работы большого числа ученых из разных отраслей знания, которые заинтересованы в освоении новой предметной области. Но, вместе с тем, уже сейчас можно обозначить комплекс ключевых задач конкретно-исторических исследований в пред­метных рамках военно-исторической антропологии. Это прежде всего:

6. - определение того общего во всех войнах, что влияет на психоло­гию социума в целом и армии в частности, и особенного, в зависимости

1. от специфики конкретной войны с присущими ей параметрами (мас­штабы войны, ее оборонительный или наступательный характер, значе­ние для государства, идеологическое обоснование целей, социально-политический контекст, включая общественное мнение и отношение к данному конфликту внутри страны, и т.д.);

0. анализ ценностей, представлений, верований, традиций и обычаев всех социальных категорий в контексте назревания войны, ее хода, за­вершения и последствий;

1. изучение взаимовлияния идеологии и психологии вооруженных конфликтов, в том числе идеологического оформления войны, механиз­мов формирования героических символов, их роли и места в мифологи­зации массового сознания;

2. изучение диалектики соотношения образа войны в массовом об­щественном сознании и сознании ее непосредственных участников;

3. изучение эволюции понятий “свой-чужой” и формирования об­раза врага в различных вооруженных конфликтах, в том числе в сравни­тельно-историческом анализе мировых и локальных войн;

4. анализ проявлений религиозности и атеизма в боевой обстановке, включая солдатские суеверия как одну из форм бытовой религиозности;

5. реконструкция совокупности факторов, влияющих на формирова­ние и эволюцию психологии комбатантов, на их поведение в экстре­мальных ситуациях;

6. изучение психологических явлений и феноменов на войне: психо­логии боя и солдатского фатализма; особенностей самоощущения чело­века в боевой обстановке; героического порыва и паники; психологии фронтового быта;

7. выявление особенностей психологии рядового и командного со­става армии, а также военнослужащих отдельных родов войск и военных профессий в зависимости от форм их участия в боевых действиях;

8. изучение влияния вневойсковых социальных и социально-демографических факторов и параметров на психологию военнослужа­щих: возрастных характеристик, социального происхождения и жизнен­ного опыта, образовательного уровня и др.;

9. рассмотрение основных социально-психологических и социально-демографических феноменов мировых и локальных войн, в том числе массового участия женщин в войнах ХХ столетия;

10. определение того, как условия конкретной войны влияют на дальнейшее существование комбатантов, включая проявление постграв­матического синдрома, проблемы выхода из войны, механизмы и спосо­бы адаптации к послевоенной мирной жизни.

1. Естественно, данный перечень не является исчерпывающим.

1. Для решения теоретических, источниковедческих, методических и конкретно-исторических задач военно-исторической антропологии, без­условно, необходимо изучение войн и вооруженных конфликтов всех исторических периодов и разных регионов мира. Вместе с тем, приори­тетным объектом исследования в отечественной историографии, на наш

2. взгляд, должны явиться войны с участием России (СССР). При этом ключевыми направлениями могут стать:

0. изучение опыта участия России (СССР) в мировых и локальных войнах в историко-антропологическом аспекте;

1. сравнительно-исторический анализ российских войн как социаль­ного, социо- и этнокультурного,социально-психологического явлений;

2. сравнительное изучение психологии разных категорий военнослужа­щих русской и советской армий на разных этапах российской истории.

1. Особое значение для новых сфер научного знания имеет определе­ние их методологической основы. Для военно-исторической антрополо­гии наиболее продуктивным, на наш взгляд, является синтез идей и методологических принципов трех основных научных направлений -историкеской школы “Анналовл>, философской герменевтики и экзистенциа­лизма. Хотя это вовсе не значит, что данная отрасль исторической науки должна быть “методологически закрытой” системой. На стадии форми­рования новых научных направлений и отраслей особенно важны мето­дологический плюрализм, концептуальная гибкость, возможность асси­милировать и интегрировать различные теоретические подходы для по­строения целостной системы знаний.

2. Тем не менее, рассмотрим в первую очередь методологические идеи обозначенных направлений, которые стояли у истоков тенденции ан­тропологизации науки.

1. Основополагающим принципом исторической психологии, выдви­нутым французскими историками школы “Анналов”, является осознание и понимание эпохи, исходя из нее самой, без оценок и мерок куждого ей по духу времени¹⁸. Этот принцип близок одному из положений ранней фи­лософской герменевтики, в частности “психологической герменевтики” В.Дильтея, - идее непосредственного проникновения в историческое прошлое, “оживания.” исследователя в изучаемую эпоху, во внутренний мир создателя источника. Такой метод познания духовных явлений получил название психологической реконструкции, то есть восстановления опре­деленных исторических типов поведения, мышления и восприятия¹⁹.

1. Во многом этот научный метод близок методу художественному, ха­рактерному для многих писателей, пишущих на исторические темы. В основе его лежит убеждение в том, что для понимания истории главное -проникнуть в субъективный мир исторических персонажей. В значи­тельной степени это проявление их творческой интуиции: художествен­ное освоение области исторической психологии вообще началось гораз­до раньше, чем научное. Интересно, что принцип “взгляда на прошлое из прошлого” действует и там, где речь идет о событиях, пережитых самим автором и описываемых им какое-то время спустя. “Я стараюсь писать “из того времени”, - признавался писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев, - и мой герой не должен знать то, что знаю я сегодня, как автор. Иначе будет неправда” г⁰. Такого же понимания историзма при­держивался и Константин Симонов, когда работал над собиранием и записью “солдатских мемуаров”г 1.

2. Для историков такой подход к прошлому - явление сравнительно редкое. Тем любопытнее пример английского исследователя Макса Хас­тингса, который в своем труде “Оверлорд”, посвященном открытию вто­рого фронта во Второй мировой войне и основанном на воспоминаниях участников событий, прямо признается в том, что “пытался мысленно совершить прыжок в то далекое время”, что, по его мнению, очень важ­но для написания книг подобного рода²². Он даже намеренно смодели­ровал сходную ситуацию, приняв участие в учениях английского воен­но-морского флота, и считает, что полученный при этом опыт раскрыл ему “нечто новое о природе сражения и о том, как ведут себя солдаты в бою”. Не менее интересной является попытка автора мысленно поста­вить себя на место противника и взглянуть на войну с “чужой стороны”. “Я пытался беспристрастно описать переживания немецкого солдата, не касаясь всей одиозности того дела, за которое он сражался”, - пишет М.Хастингс. И это классический пример “психологического вживания” исследователя во внутренний мир исторического субъекта.

3. Вместе с тем, в современной герменевтике получила распростране­ние позиция, наиболее четко выраженная Х.-Г.Гадамером, который счи­тает, что понимание требует постоянного учета исторической дистанции между интерпретатором и текстом, всех исторических обстоятельств, непосредственно или опосредованно связывающих их, взаимодействия прошлой и сегодняшней духовной атмосферы²³. По его мнению, это не только не затрудняет, а, напротив, способствует пониманию истории. На наш взгляд, эта точка зрения нисколько не противоречит первой, а лишь дополняет ее некоторыми принципиальными положениями. Исследова­тель должен сначала восстановить первоначальный смысл, который вкла­дывал в источник его создатель, а затем выразить собственное к нему от­ношение - с позиций своего времени и соответствующей ему системы знаний и представлений об изучаемом явлении. Здесь проходит разграни­чение двух понятий - “понимания” как познания внутренней сути пред­мета из него самого и “объяснения” как толкования этого предмета на основе _{индивидуально-личностных} представлений исследователя и пред­ставлений, закрепленных в обществе на данном этапе развития.

4. Важным методологическим принципом, необходимым при истори­ко-психологическом изучении войны, является использование разрабо­танной в экзистенциальной философии М.Хайдеггера и К.Ясперса ка­тегории “пограничная ситуация”, применимой к анализу мотивов, пове­дения и самоощущения человека в экстремanьных условиях, совокуп­ность которых и представляет из себя боевая обстановка²⁴. Крайней формой проявления пограничной ситуации является бытие перед лицом смерти, когда все, что заполняет человеческую жизнь в ее повседневно­сти, становится несущественным, происходит ломка привычных пред­ставлений о мире, прежней системы ценностей, и индивид начинает по-иному смотреть на себя и окружающую действительность.

5. В “синтетическом” подходе к историко-антропологическому изуче­нию войн должны также найти отражение основополагающие принци-

6. пы социальной истории, в центре внимания которой оказывается чело­век, “причем не сам по себе, а как элементарная клеточка живого и раз­вивающегося общественного организма”²⁵. В сферу интересов социаль­ной истории входят такие вопросы как “человек и его положение в об­ществе, проблемы духовной жизни в широком плане, человек в различ­ных взаимосвязях и ситуациях, в социальной среде и в системе разно­родных групп, в семье и в повседневной жизни”²⁶. Этому научному на­правлению свойственны междисциплинарный характер, комплексные подходы и весьма широкая проблематика, в частности включающая об­ласти психоистории, устной истории, истории этносоциалькых кон­фликтов и др. Ряд методов и подходов социальной истории могут быть успешно применены при анализе историко-психологических явлений, в частности, изучение общественных процессов не “сверху”, через “офи­циальный дискурс,” который воплощает язык власти и идеологии, а как бы “снизу” и “изнутри”²⁷, - то есть, применительно к раскрытию пси­хологии комбатантов, взгляд на войну “из окопа”. Вместе с тем, безус­ловно, необходимо видеть исторические явления объемно, “гологра­фически”: сопрягать историю “снизу”, “изнутри” и “сверху”, видеть взаимосвязь собственно психологических и идеологических процессов, духовных и властных, политических механизмов.

7. Подход к “человеческому измерению” войн и вооруженных конфлик­тов как предмету изучения особой отрасли исторической науки - военно-исторической антропологии является принципиально новым для отечест­венной историографии. Эта новизна состоит в переходе от фрагментарного к системному исследованию антропологического ракурса военно-истори­ческой проблематики, что предполагает как полноту охвата ее проблемно-тематических составляющих, так и интеграцию в историческом исследова­нии конкретно-научного и междисциплинаркого инструментария, традици­онных и нетрадиционньа методов ряда гуманитарных дисциплин.

8. Совокупность подходов и методов исследований военно-исторической антропологии можно разделить на четыре группы:. теоретико-методологи­ческие, источниковедческо-методические, конкретно-исторические и меж-дисциплинарные.

9. Теоретико-методологическое направление военно-антропологических исследований в истории, как минимум, предполагает:

0. обоснование историко-антропологических исследований войны как особой области исторических исследований;

1. создание и отработку исследовательской модели системного ана­лиза войн в историко-антропологическом ракурсе;

2. разработку типологии войн в “человеческом измерении”;

3. выявление специфики больших и малых войн с точки зрения ис­торической антропологии;

4. изучение войны как общественного, социокультурного и соци­алЬно-психологического явления в историческом контексте;

5. анализ мировых войн как социокультурного и социально-психологического феномена ХХ века.

1. Источниковедческо-методцческое направление включает:

0. определение комплексов источников для исследований по воен­но-исторической антропологии;

1. разработку и апробирование возможностей конкретных методик,

2. том числе применение формальных методов для изучения антрополо­гии войны на материале мировых и локальных войн;

3. разработку программ и инструментария историко-социологичес­ких обследований участников боевых действий с позиций антрополо­гического подхода;

4. использование методов и материалов <устной истории”;

5. разработку ретроспективных аналитических анкет для извлечения

6. формализации материалов по историческим персоналиям участников войн и вооруженных конфликтов из традиционных источников;

7. разработку концептуальных моделей баз данных войн и воору­женных конфликтов в их антропологическом измерении; и др.

1. В историко-антропологических исследованиях войн должен найти применение целый комплекс общеисторических методов: историко-гене­тггческий, историко-типологический, историко-системный, историко-срав­нительный и др., а также весь арсенал собственно источниковедческих методов, которые используются при проверке достоверности и репре­зентативности источников, при извлечении и интерпретации содержа­щейся в них информации.

2. Одним из ключевым для задач такого рода исследований является историко-сравнительный метод, который позволяет наиболее продук­тивно изучать человека на войне, раскрывать общее и особенное в про­явлении массовых духовно-психологических явлений, прослеживать их историческую эволюцию. При этом следует отметить, что участники разных войн в неодинаковой степени поддаются компаративному анали­зу. Конечно, “формальные” основания для сопоставления (численность, состав и т.д.) являются общими для всех войн. Но как только мы пере­ходим в область социокультурных и психологических измерений, оказы­вается, что в наибольшей степени сопоставимы друг с другом участники равномасштабных и исторически близких вооруженных конфликтов. Так, психология мировых войн в целом оказывается существенно отлич­ной от психологии локальных войн даже в рамках ХХ века. С другой сто­роны, много общего в психологическом плане имели войны с одним и тем же историческим противником, причем, как на одном и том же теат­ре военны действий, так и на разных. Такие войны (с общим противни­ком) особенно интересны для сравнения не только потому, что на их примере можно проследить эволюцию образа конкретного врага, но и потому, что их сопоставление оказывается более “концентрированным”, ограниченным по числу основных параметров. При этом историческая эволюция сопоставляемьы психологических качеств участников боевых действий проявляется наиболее определенно, поскольку близкими оказы­ваются влияющие на них “внешние” факторы со стороны неприятеля.

3. Поскольку военно-антропологические исследования носят ярко вы­раженный междисциплинарный аспект, метанаучные для истории подхо­ды в изучении историко-психологической проблематики целесообразно дополнять методологическими принципами и инструментарием, разра­ботанным в смежных гуманитарных дисциплинах, прежде всего в пси­хологической и социологической науках.

4. Так, из псгасологических концепций для исследования “человека на войне” имеют значение некоторые идеи бихевиоризма (подход, поло­живший в основу изучения психологии анализ человеческого поведе­ния); в определенной мере примыкающей к нему теории “установки” (Д.Н.Узнадзе); течений и школ, занимавшихся изучением мотивации, а также психологии “бессознательного” в русле психоаналитического на­правления (К.Юнг, К.Хорни, Э.Фромм); теории ролевого поведения (Э.Дюркгейм, Л.Жане, Д.Мид); экзистенциальной психологии и теории личности (У.Джемс, во многом предвосхитивший философские идеи М.Хайдеггера, К.Ясперса, Ж.-П.Сартра; К.Роджерс, А.Маслоу, В.Франкл

0. др.)²⁸. Особое значение для военно-антропологической проблематики имеет такая прикладная область психологической науки, как психология выжигания в экстремальных ситуациях²⁹.

1. Социологическая наука интересна прежде всего разработкой богатого ин­струментария, прикладных методов исследования, поскольку наряду с соб­ственно историческими источниками при исследовании ряда войн ХХ века есть возможность использовать и социологические источники, в первую очередь материалы интервьюирования участников боевых действий. Дан­ный вид историко-социологических исследований широко распространен на Западе, где носит название “oral history”, или “устная история”, и приме­няется в тех случаях, когда участники и современники изучаемьос собьггий еще живы и могут служить в качестве непосредственного источника ин­формации. При этом историк получает уникальную возможность управлять процессом создания нового источника в соответствии с потребностями сво­его исследования, конкретизировать и уточнять получаемые данные.

0. целом, инструментарий военно-исторической антропологии дол­жен соответствовать современным тенденциям в мировых исторических

1. междисциплинарных исследованиях, с учетом выдвижения на первый план социальной истории, микроистории, истории повседневности, исторической психологии и общей тенденции антропологизации исто­рического знания.

2. заключение следует еще раз подчеркнуть, что новые направления и отрасли появляются лишь тогда, когда они оказываются востребованы и наукой, и обществом, а стоящие перед ними задачи становятся актуаль­ными. Мы сейчас находимся именно е такой ситуации.

1. Головин Н.Н. Наука о войне. О социологическом изучении войны. Париж, 1938; Его же. Военные усилия России в мировой войне. В 2-х т. Париж, 1939; Colovin N.N. The Russian Агту гп the Worlд ИТаг. — А восго!оугса! study. Уа!е University Ргез.з Меи'-Науеп. Сопп. U5A, 1931; Краснов Л. Н. Душа армии. Очерки

2. по военной психологии. Берлин, 1927; Дрейлинг Р.Г. Военная психология. Белград, 1935; Изместьев Л.И. Очерки по военной психологии. (Некоторые основы тактики и военного воспитания). Пг., 1923; и др.

3. г См.: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. Пер. с фр. Изд. 2-е, доп. М., 1986; Февр Л. Бои за историю. Пер. с фр. М., 1991; и др.

4. См.: Маг/агЁапе А. History, anthropology апд the study of communities // Social History. 1977. N 5; Cohn B.S. History апд Ав11горо1оу: The 8ае of Р1ау // Comparative Studies in Society апд History. 1980. Vol. 22. N 2; Burke Р. History апд Social Theory. СатЬг., 1992; Wilson А. А Critical portrait of social history // Rethinking social history: English society 1570-1920 апд its interpretation. Manchester, 1993; и др.

5. ⁴ См.: Григорьян Б. Т. Философская антропология. М., 1982; Гелех А. О система­тике антропологии // Проблема человека в современной западной филосо­фии. М., 1988; Антропологический поворот в философии 20 века. Вильнюс, 1989;и др.

6. ⁵ См.: Барулин В.С. Философско-социальная антропология. М., 1994; Орло­ва Э.А. Введение в социальную и культурную антропологию. М:, 1994; Очер­ки социальной антропологии. СП6., 1995; Лурье С.В. Культурная антрополо­гия в России и на Западе: концептуальные различия // Общественные науки

0. современность. 1997. N 2; Шаронов В.В. Основы социальной антропологии. СП6., 1997; Кузнецов А.М. Антропология и антропологический поворот со­временного социального и гуманитарного знания // Личность. Культура. Об­щество. Научно-практич. журн. Т. 11. Вып. 1(2). М., 2000; и др.

1. ь См.: История и психология. М., 1971; Пориiнев Б.Ф. Социальная психология

0. история. М., 1979; Барг М.А. О роли человеческой субъективности в исто­рии // История СССР. 1989. г 3; Гуревич А.Я. Историческая наука и истори­ческая антропология // Вопросы философии. 1988. Ne 1; Его же. Историче­ский синтез и школа “Анналов” . М., 1993; и др. С мая 1987 г. при Научном совете по истории мировой культуры Президиума АН СССР начал работать межинститутский семинар по исторической психологии (руководитель —А.Я.Гуревич), в котором участвовали историки, этнографы, искусствоведы, психологи.

1. ⁷ См.: Зидер Р. Что такое социальная история? Разрывы и преемственность в освоении социального // THESIS. 1993. Вып. 3; Шартье Р. История сегодня: сомнения, вызовы, предложения // Одиссей: Человек в истории. 1995. М., 1995; Ревель Ж. Микроисторический анализ и конструирование социально­го // Одиссей: Человек в истории. 1996. М., 1996; и др.

2. ⁸ См.: Чубарьях А.О. Современные тенденции социальной истории // Социаль­ная история. Ежегодник. 1997. М., 1998; Репина Л.Л. Смена познавательных ориентаций и метаморфозы социальной истории // Ч. 1. — Там же. 1997. М., 1998; Ч. II. — Там же. 1998/99. М., 1999; она же. “Новая историческая наука”

0. социальная история. М., 1998; Соколов А.К. Социальная история России новейшего времени: проблемы методологии и источниковедения // Социаль­ная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999; и др.

1. См.: Историческая антропология: место в системе наук, источники и методы интерпретации. Тез. дохл. и сообщ. науч. конфер. Москва, 4-6 февраля 1998 г. М.: РГГУ, 1998. Среди около сотни выступлений, прозвучавших на конфе­ренции, следует особо выделить доклады пленарного заседания: О.М.Меду­шевской “Историческая антропология как феномен гуманитарного знания: перспективы развития”, М.Ф.Румянцевой “Философское понимание индиви­дуальности как предпосылка ^{становления} антропологически ориентированной истории”, Ю.Л. Бессмертного “Историческая антропология сегодня: француз­ский опыт и российская историографическая ситуация”, С.О.Шмидта “К изу­чению источниковой базы трудов по исторической антропологии”, А.Л.То­поркова “О некоторых предпосылках историко-антропологических подходов в русской науке середины XIX века”, В.А. Муравьева “Предрасположена ли рос-

1. 1о

2. 11

3. сийская историографическая традиция к антропологически ориентированной истории” и И.Н.Данилевского “На пути к антропологической истории России”. См.: Межвузовский центр сопоставительных историко-антропологических исследований. Сборник учебно-методических материалов. Вып. 1. М., 2000.

1. Vough А.А. History of Militarism. New-York, 1950; Соппе! J. Writing аЬоп Soldiers. — Journal of the 1оуа1 United Services Institute. Ац8цц 1963; ]апоч'й]. The Professioual Soldier. Toronto, 1964;StoufJ`er А. е! а!. Тне Атеггсап Soldier. Vo1s. I, II. Princeton, 1965; 5аег С. The Рогоев Soldier. S.I. 1971; Кее,'ап J. The пасе of Battle. ~опдОЛ, 1976; Iеед Е. Г'4о Мап's [.ашд. Сова апд ldentiti in War I. 1.опдоЛ-New-York-Melbourne, 1979; Winter D. Оеа11'5 Меп. Soldiers of the Сгеа War. Hannoundsworth, 1979; Hastiпgs Мах. 0verlord: D-дау апд the battle Гог Normandy. ?'1е",-Уог1, 1984; Terke! S. The Good War. АН Ота1 History of Wor1d War 11. '1е",-Уог1, 1984; Но!тев R. Ас of War. The Behaviour of Меп in Battle. New-York, 1987.

4. 1г

5. См.: Комдакова Н.И. Духовная жизнь России и Великая Отечественная война. 1941-1945 гг. М., 1995; Козлов Н.Д. Общественное сознание в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945. СПб., 1995; Сенявская Е.С. 1941-1945: Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М., 1995; она же. Человек на войне. Историко-психологические очерки. М., 1997; ома же. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. М., 1999; Пориiмева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и сол­дат в период Первой мировой войны (1914 — март 1918 г.). Екатеринбург, 2000; Дружба О.В. Великая Отечественная война в сознании советского и постсоветского общества: динамика представлений о6 историческом про­шлом. Ростов-на-Дону, 2000; и др.

6. 13

7. В частности, наиболее близкими к нашей проблематике были такие секции как “Человек в бою”, “Война и мирное население”, “Война и коллективная память”. Ряд ключевых выступлений был посвящен теоретическому осмысле­нию антропологического ракурса исторического изучения войн, в том числе доклады Е.С.Сенявской “Человек на войне: историко-теоретические и мето­дологические проблемы”, Н.Н.Попова “Человек в российских войнах”, Н.Н.Смолина “Проблемы “боевого духа” в русской армии во второй половине XIX — начале ХХ в.”, и др. Подробный обзор конференции см.: Теоретиче­ские проблемы исторических исследований. Информационно-аналитический бюллетень Центра теоретических проблем исторической науки. Вып. 3. Но­ябрь 2000 г. (Труды исторического факультета МГУ. Т. 20). М., 2000. С. 136­147; Отечественная история. 2001, Ns 3. С. 215-216.

8. 14

9. См.: “Ното belli — человек войны” в микроистории и истории повседневно­сти: Россия и Европа XVIII — ХХ веков”. Материалы Российской научной конференции. 19-20 апреля 2000 г. Н.Новгород, 2000. На данной конферен­ции собственно военно-антропологическим проблемам было посвящено не­сколько теоретических докладов пленарного заседания (Сеняеская Е.С. “Теоретические проблемы военной антропологии: историко-психологический аспект”; Фортухатова В.А. “Военная антропология как наука о возможностях человека”; Рубах Л. С. “Человек на войне: правовая незащищенность и про­блемы выживания”), а также работа первой секции “Антропология войны: ка­зус “нота be11i” как предмет комплексного анализа” (руководители — д.и.н. Е.С.Сенявская, д.филол.н. В.А.Фортунатова), на которой были заслушаны выступления историков, философов, политологов, что позволило посмотреть на феномен ичеловека войны” с позиций нескольких научных дисциплин.

10. 15

11. См.: Первая мировая война: история и психология. Материалы Российской научной конференции. 29-30 ноября 1999 г., г. Санкт-Петербург. Спб., 1999. На конференции работали секции “Философия и психология войны” и “Ис­тория и психология Первой мировой войны”. С точки зрения военно-исто­рической антропологии обращают на себя внимание доклады А.Б.Клеонского “К изучению человеческого измерения Великой войны”, П.К.Дашковского “К вопросу о психологических последствиях Первой мировой войны”, и др.

1. Еще одна конференция, где в ряду других обсуждались вопросы “человечес­кого измерения” войн, состоялась там же в декабре 2000 г. См.: Военные тра­диции России: история, психология, культура. Материалы международной научной конференции. 21-22 декабря 2000 г., Санкт-Петербург. СПб., 2000.

1. 16 На конференции обсуждались такие проблемы, как война и культура, война и национальное самосознание, военный быт и сознание человека, война и судьбы людей.

12. '7 См.: О человеке под ружьем // Пуги к безопасности. 2001. Вып. 1 (21). С. 44-46.

1. ¹⁸ Розоеская И.И. Методологические проблемы социально-исторической психо­логии (на материале французской исторической “школы” “Анналов”). М., 1972. С. 20.

2. ¹⁹ Юозайтис А.И. Субъективная реальность и исторический субъект в филосо­фии В.Дильтея. Вильнюс, 1989. С. 8, 18; Габитова Р.М. Философия немец­кого романтизма: Гельдерлин, Шлейермахер. М., 1989. С. 102, 126; Белявский И. Г., Шкуратое В.А. Проблемы исторической психологии. Ростов-на-Дону, 1982. С. 191.

13. ²⁰ Слова, пришедшие из боя. Статьи. Диалоги. Письма. Вып. 2. М., 1985. С. 225.

14. 21 См.: Симонов К. Солдатские мемуары. М., 1985. С. 301-302.

1. 22 Хастингс М. Операция “Оверлорд”: Как был открыт второй фронт. М., 1989. С. 29-30.

2. 2з Бессонов Б.И. Герменевтика. История и современность // Гадамер Х-Г. Исти­на и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 14.

15. ²⁴ См.: Современная буржуазная философия. М., 1978. С. 300, 330.

1. 25 Соколов А.К. Социальная история России новейшего времени: проблемы ме­тодологии и источниковедения // Теоретические проблемы исторических ис­следований. Вып. 1. М., 1998. С. 108.

1. 26 Чубарьян А.О. Современные тенденции социальной истории // Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998. С. 7.

16. ²⁷ Соколов А.К. Указ. соч. С. 108-109.

1. ²⁸ Узхадзе Д.Н. Теория установки. М.-Воронеж, 1997; Франкл В. Человек в по­исках смысла. Пер. с англ. и нем. М., 1990; Фрейд З. Психология масс и ана­лиз человеческого “Я”. М., 1925; Лебон Г. Психология народов и масс. Пер. с франц. СПб., 1995; Сартр Ж.-Л. “Слова”. М., 1966; Гадамер Х-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988; Дильтей В. Описатель­ная психология. М., 1924; Яснерс К. Смысл и назначение истории. Пер. с нем. М., 1991; Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. Избранные ста­тьи позднего периода творчества. Пер. с нем. М., 1991; Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998; McNei! Е.В. Psychology of Aggression. “Jurnal of Conflict Resolution”. 1959. Vol. III. 1Ф 3; Ви.з А.Н. Тне Рус!1о1оу апд Aggression. New-York - Lо11дои, 1961; Berkowitz L. Aggression: А Social­Psychological Айа1у. '1е'у-Уог1, 1962.

2. 29 См.: Иванов Ф.И. Реактивные психозы военного времени. М., 1970; Короленко Ц.Л. Психофизиология человека в экстремальных условиях. Л., 1978; Лебедев В.И. Личность в экстремальных условиях. М., 1989; Кудрягиов Б. Выживание в зоне вооруженных конфликтов. Краснодар, 1999; Психология экстремальных ситуаций. Хрестоматия. Минск, 1999; и др.

17. ' В.В. Серебрянников

18. Человек и война в зеркале социологии

19. Связка “человек - война” у нас долгое время основательно не изу­чалась. Внимание сосредотачивалось на объективных факторах (соци­ально-экономических и политических источниках, причинах, механиз­мах рождения войн, их хода и исхода). На Западе бурно развивавшаяся “Антропология войны”, хотя и считала человека исходной, центральной и конечной точкой исследований военных ситуаций и процессов, пони­мала его весьма абстрактно, не концентрируя внимание на конкретных типах и группах людей, партиях, институтах - виновниках и организа­торах войн и вооруженных конфликтов.

20. Назрела потребность и возможность, используя все ценное, углубить представления о роли человека как субъекта войны и главного фактора в преодолении ее.

21. 1. Воинственность

22. До 1990-х годов ученые СССР отвергали западные концепции об изначально присущих человеку агрессивности, стремлениях к разруше­нию и войнам, неискоренимой воинственности.

1. Сейчас некоторые российские профессора, развернувшись на 180 градусов, переметнулись на позицию, которая прежде страстно критико­валась. Так, К.С.Гаджиев в фундаментальном труде “Политическая фи­лософия” утверждает, что “война вытекает из самой природы человека”, что тяга к войне - явление одного порядка “с тягой человека к игре, пению, снятию стресса, с потребностью в сатурналиях, в вальпургиевых ночах, маскарадах и т.п.”. Автор склоняется к тому, что “человек любит войну”, и предпринял попытку дать обобщенную характеристику тех свойств его природы, которые “делают войну дьявольски привлекатель­ной”. Перечисляются побудительные мотивы воинственности людей: психологические, нравственные, духовные, религиозные. Не останавли­ваясь на мистических, отметим указания на следующие: “предопреде­ленная страсть убивать”; “злое начало, иррациональные и разрушитель­ные побуждения”, склонность к непокорству, мятежу, хаосу; зависть, алчность; жажда господствовать, властвовать, подчинять других; често­любие, тщеславие; потребность иметь “злобного и беспощадного врага, подлежащего уничтожению”; соревновательность, конкурентность, “настроенность на войну” и т.п.¹

1. Воинственность предстает как всеобщее качество людей, господ­ствующее их родовое начало.

2. Напротив, история свидетельствует, что большинство людей всегда, даже во время крупнейших войн ХХ века, занимались извечными трудо­выми делами - производили хлеб и другие продукты, шили одежду, строили, вели научные исследования, создавали произведения искусст­ва, обучали и воспитывали людей и т.п. Не будь у них интереса и любви к делам, самопожертвования и творчества, не было бы и прогресса. Среди

3. них герои не менее значимые, чем любые воители. Они дали людям огонь и колесо, приручили животных и научили людей возделывать хлебные злаки, а затем дали производительные машины, нужную техни­ку и технологии. И то, что имена этих истинных благодетелей человече­ского рода, как и других выдающихся деятелей созидания, остаются зачастую в тени, что созидательный труд развивался преимущественно без всякого воспевания, возвеличения и героизации, свидетельствует о его немеркнущей привлекательности для людей.

4. Большинство людей, призываемых государством на войну, даже соз­нающих свой долг и обязанность перед государством и обществом, не говоря уже о принуждаемых, чтобы стать воинами, проходят сложную морально-психологическую подготовку, но и после нее делают солдатское дело чаше без удовольствия, а в силу объективной необходимости.

5. Как свидетельствует опыт войн, значительная часть людей питает отвращение к войне, даже боится ее, под любым предлогом, даже ценой преступления стремятся уклониться от нее. Дезертирство - массовое явление большинства войн, особенно ХХ века. Человек - существо, плохо приспособленное к войне. До 3/4 специально подготовленных солдат во время боя действуют безотчетно и бессмысленно, подвержены страху, панике и бегству. Отсюда - повсеместное применение каратель­ных мер: заградотрядов расстрелов трусов и паникеров, суровое обра­щение со сдавшимися в плен.

6. Многочисленные и хорошо организованные антимилитаристические, пацифистские, миролюбивые движения против войны - также свидетельст­во того, что воинственность есть не общечеловеческое качество. Среди лю­дей много миролюбцев, пацифистов, борцов против милитаризма.

7. Деление общества на воинственных и миролюбивых людей, исклю­чительная активность первых, навязывавших войны и вооруженные конфликты, которые сопровождают жизнь человечества, требуют глубо­кого изучения свойств отличительных особенностей, возможностей во­инствующих индивидов и групп.

8. Крайняя слабость разработки этих проблем обнаруживается уже в отсутствии исходных понятий - “воинственность, воинственный”. Эти категории отсутствуют в дореволюционной “Военной энциклопедии”, в 8-ми томной “Советской военной энциклопедии”, 1976-1980 гг. издания, а также в новой “Военной энциклопедии”, которая издается с 1997 г. (вышло 5 томов).

9. В существующих толковых словарях русского языка даются понятия “Воинствующий” и “Воинственный”, которые отмечают ряд аспектов этих характеристик людей: а) “очень активный, непримиримый, агрессивный”, б) “обладающий воинским духом, храбрый”, в) “свойственный воину, решительный, готовый к столкновению (также проч.)”г. Это очень рас­ширительные толкования, позволяющие относить к воинственным (носителям воинственности) людям вовсе не обладающих таким качест­вом: “очень активный, непримиримый”, “решительный” - эти характери­стики могут быть присущи и миролюбцам, борцам за мир, участникам антивоенных, антимилитаристских движений. Вряд ли можно характери-

2. зовать как воинственных военнослужащих армий миролюбивых госу­дарств, предназначенных исключительно для защиты страны, имеющих важнейшей функцией предотвращение войн и вооруженных конфликтов. “Храбрым, готовым к столкновению” может быть миролюбивый воин, ненавидящий войну, но принимающий ее как неизбежность и отдающий силы и жизнь для разгрома агрессора. Как показывают исследования, часть военнослужащих, в том числе военных профессионалов, сражаются, например, в Чечне, ненавидя войну и мечтая о мире. Даже “обладающие воинским духом” далеко не всегда воинственны. Из данных толкований “воинственных” и “воинствующих”, таким образом, остается лишь указа­ние “агрессивный”, которое требует специального пояснения.

23. Ближе всех подошел к определению воинственности Вл.Даль, кото­рый характеризует ее как “войнолюбие”, свойство “бранелюбивого”, “охочего до брани”, “возбуждающих войну” Э. Здесь упор делается на особом - “любовном” отношении к войне.

1. Как всякое человеческое свойство, воинственность имеет внешнюю, открытую, видимую и внутреннюю, скрытую стороны. Внешняя выражает­ся в комплексе действий, поступков, поведении: а) инициирование силовой политики, угроз и демонстраций, военно-насильственных акций, войн и вооруженных конфликтов; б) стремление к военному превосходству, опере­жение других в развитии оружия и военной техники (технологий), совер­шенствовании армий и мобилизационной подготовки к войне; в) увлечен­ность боевыми действиями, сражениями, боями как таковыми (поиск воз­можностей повоевать) или ради извлечения выгоды; г) восславление мили­таризма, силы, оружия, войны и т.п.; д) наиболее жесткие, решительные и неограниченные методы военно-насильственных действий, не считаясь с законами и правилами, жертвами и разрушениями.

24. Внутренняя сторона воинственности также отличается сложной структурой. Во-первых, это совокупность побудительных причин к во­инственности: интереса (потребности), установок, мотивов, стимулов, привычек к инициативному применению военного насилия. Далее, для воинственных людей характерно восприятие (сознательное и бессозна­тельное) военного дела, подготовки и ведения войн, вооруженной борь­бы, а также других форм военного насилия, как своей судьбы, необхо­димого способа удовлетворения общественных, групповых и личных потребностей, предпочтительной сферы проявления своих способно­стей, самоутверждения, творчества. В-третьих, это - внутренняя наце­ленность на поиск объектов приложения военной силы, “противников” и “врагов”. Наконец, для воинственных людей характерно особое отно­шение к жизни и смерти, выражающееся в принятии права убивать врагов и готовности погибнуть самому, как личного выбора, необходи­мого содержания избранной доли, а также способности подавлять страх, рисковать, действовать отчаянно, жертвовать собой и другими, не боять­ся крови и т.д. Подпитывать воинственность могут и подсознательные импульсы: комплекс неполноценности; психологические фрустрации -разряды накопившихся гнева и ненависти; “внутренняя смута” и т.д. Таким образом, воинственность выражается в сложном комплексе идей,

25. взглядов, принципов, нравов, психических черт, подсознательных вле­чений, а также поступков и действий.

26. Воинственность как свойство людей, как и связанная с ним война, выступает социально злодейским, варварским, диким, бесчеловечным явлением. Но до тех пор, пока существуют войны и вооруженные кон­фликты, опасность агрессии, к оценке этого свойства следует подходить с двух позиций: а) борьбы за избавление человечества от войны и б) интересов обеспечения военной безопасности своего государства, воен­ной защиты интересов тех, кто борется за свободу, прогресс, демокра­тию, социальную справедливость.

27. Люди с “военной косточкой”, считающие военное дело своим при­званием, готовые к самопожертвованию, желающие и умеющие сра­жаться, необходимы миролюбивым народам для обороны от агрессора, борцам за свободу и демократию для защиты от насилия со стороны диктаторов, поработителей, эксплуататоров. Воинственность, постав­ленная на службу возвышенных и благородных целей, хотя и наследует нечто от воинственности как таковой, услужающей несправедливости, освобождается от некоторых наиболее одиозных черт последней, приоб­ретает ряд новых, идущих от возвышенных и благородных целей борьбы (применение насилия только против насильников, ограничение метода военных действий, гуманное отношение к мирному населению, сло­жившим оружие и т.п.). Коренным образом меняются духовно-нравст­венные основания такой воинственности.

28. Это уже и не воинственность в первородном своем виде, ибо она исключает стремление захватывать, завоевывать, вторгаться, нападать ради подчинения и т.п. В основе “оборонной воинственности” - миро­любие и справедливость. Откуда берется, как зарождается, развивается, каким трансформациям подвергается воинственность? По этим вопро­сам сталкиваются два противоположных взгляда. Одни полагают, что она является развитием биологической, физиологической и психологи­ческой агрессивности, унаследованных человеком с ранних этапов эво­люции, особенно от предков животного мира. Другие исходят из при­знания воинственности как свойства, приобретенного исключительно в ходе социального развития, порожденного социальными отношениями как таковыми, независимо от их характера и типа.

29. Истина не любит крайностей и чаще всего находится посередине. Так и в данном случае. Ошибочно отрицать влияние биологической и физиологи­ческой агрессивности на воинственность человека. Тем более, что они во все большей мере трансформируются в высокую политику и политическое поведение, в том числе присутствуют в международной и военной политике государств (блоков). Например, стремление государств “золотого миллиар­да” обеспечить свои растущие потребности в чистых земле, воде и воздухе, доброкачественной растительной и животной пище, энергоресурсах био­логического происхождения и т.п. ведут к размещению грязных произ­водств, _{вредных} отходов на чужих территориях, усиленной эксплуатации природных ресурсов других стран, экологический агрессии.

30. Усиливается опасность экологических войн, которые могут стать в будущем распространенным явлением. Недооценка политикой биологи-

31. ческих и физиологических потребностей человека в СССР явилась од-

1. ной из причин крушения советского социализма. Недостатки в продук­тах питания, одежде, жилищах и т.п. явились основой массового недо­вольства населения и выступлений против власти.

1. Что касается психологической агрессивности, передающейся также

32. через генетические механизмы от поколения к поколению и являющей­ся одной из предпосылок развития воинственности, важно помнить, что она свойственна не всем людям и имеет различные формы. Долгое вре-

33. мя, абсолютизируя деление общества на социально-экономические

34. классы и группы, мы игнорировали тот факт, что существуют “психоло­гические” классы и группы. По врожденной предрасположенности люди делятся на агрессивных и миролюбивых, злых и добрых, эгоистов и аль­труистов, бунтарей и умеренных, свободолюбивых и раболепньы, вита­филов и некрофилов. Представляет большой интерес вывод Фромма о “мягкой” (ответной, защитной, оборонной) и “жесткой” (нападательной) агрессивности, разделении людей на соответствующие группы⁴.

35. Для понимания филогенца воинственности важно уяснить момент возникновения этого свойства человека. Известно, что животные не знают войны, хотя ведут борьбу за удовлетворение естественных потреб­ностей, но не меняя порядок вещей в природе. Первобытный человек,

36. участвуя от случая к случаю в столкновениях между родами и племена-

37. ми, не имел устойчивой потребности в войне и армии как постоянных социальных институтах. Присущая животным агрессивность не растет (у хищников остается на уровне физиологического потребления). Сущест­ва, рожденные в животном мире голубками, не превращаются в орланов

38. или наоборот. Превращение мирного дикаря в воинственного человека

39. стало возможным с возникновением антагонистического общества. Но-

1. вейшие археологические находки (в частности Ричарда Лики и его со­трудников) указывают на то, что возникновение и развитие человече­ской воинственности относится к периоду появления таких феноменов, как “владение” и “собственность”. Тогда началось “производство” лю-

1. дей, “предназначенных для войны”.

2. Интересны на этот счет исследования француза Жана Флори, изло­женные в книге “Идеология меча. Предыстория рыцарства”. В ней от­ражается эволюция отношения западного христианства к войне и вой­нам в IX в. нашей эры и показывается, как среди христиан появляются первые “любители войн”, “люди, живущие войной и ради нее”, “зара­женные военной активностью”, “привычные к войне”, “мужи войны”, “жаждущие кровопролития” и т.п.⁵

3. О воинственности как социально приобретенном свойстве человека свидетельствуют факты современной жизни, повседневно отражаемые в

4. средствах массовой информации.

5. Так, исследования, проведенные в Воздушно-десантных войсках, показывают, что среди поступающего призывного контингента бывает лишь до 10% желающих участвовать в боевых действиях “горячих то-

6. чек”, а спустя всего три месяца плановой боевой учебы и “пропитки” духом и традициями ВДВ их доля возрастает до 70%Ь. Через некоторое время этот уровень становится еще выше. Только морская пехота по формированию воина может сравниться с десантниками. В других же видах Вооруженных Сил и родах войск эффект боевой подготовки и воинского воспитания существенно ниже, хотя средств на боевую под­готовку всем выделяют поровну (практически не выделяют вовсе), а никакого особенного отбора людей нет.

7. Вспомним, с каким трудом в начале великой Отечественной войны пришлось преодолевать у советских людей, в том числе воинов армии и флота, благодушие и беспечность, мирный настрой, самолето- и танко­боязнь, страх, панику, отсутствие должной стойкости, мужества, самоот­верженности, дисциплины и других качеств, необходимых для эффек­тивной и победной борьбы с захватчиками, фашистским агрессором.

8. О “приобретенном” характере воинственности свидетельствует исто­рия СССР, в котором воинственность людей практически отсутствовала как сколь-либо заметное явление. Не было внутренних вооруженных конфликтов до конца 1980-х гг. Миролюбивые настроения господствовали даже среди военных. К началу 1990-х гг. 70% генералов и офицеров счи­тали Советские Вооруженные Силы прежде всего фактором предотвраще­ния войны и только 4% - орудием войны и достижения победы в ней⁷.

9. Положение изменилось в конце 1980-х - начале 1990-х гг., когда пришедшие к власти либеральные демократы взяли курс на капитализа­цию страны. Стала возрастать потребность в решительных, воинствен­ных людях, готовых с оружием прокладывать путь новой политике, по­давляя протестные выступления народа. Эта потребность наиболее ярко проявилась в характере и действиях президента РФ Б. Ельцина, который инициировал ряд жестоких насильственных акций - расстрел парламен­та и невооруженного восстания народа в октябре 1993 г., чеченскую войну в 1994 г., постоянно грозил гражданской войной, благословил создание незаконных вооруженных и полувоенны х организаций для охраны нового грабительского класса собственников. Политизирован­ные олигархи, крупные дельцы, прикормленные ими чиновники и по­литики упорно грозят войной, если будет предпринята попытка пере­смотра бандитской приватизации. “Пересмотр итогов приватизации -это гражданская война в России”, - не устают повторять Березовский, Гусинский и им подобные⁸.

2. Военные доктрины России 1990-х годов исходят из многообразия возможных внутренних вооруженных конфликтов. Воинственность про­израстает из антагонистических, эксплуататорских, несправедливых от­ношений, угнетения одних людей другими, из общественного строя, рас­калывающего людей на ненавидящие друг друга классы и группы. Войны и вооруженные конфликты плодят людей, зараженных “военным синдро­мом”. Многие из побывавших на войне не представляют себе существова­ние без войны. На 1995 г. до 12% бывших участников боевых действий в локальных вооруженных конфликтах 1980-х - 1990-х годов хотели бы посвятить свою жизнь военной службе по контракту в любой воюющей

40. армии. Они пополняют ряды сражающихся в разных горячих точках Рос­сии и мира, а также криминальные вооруженные группировки⁹.

41. Как устойчивый позыв, побуждение, внутренний зов воинствен­ность складывается в условиях войн и военной деятельности через сис­тематическое повторение военно-агрессивных действий, воспитание и пропаганду воинственных идей и нравов, через “культуру войны”. Пра­вильно говорят: солдатами не рождаются, а становятся.