Географические ориентиры

Центрами наибольшей концентрации населения в то время были (с юга на север): префектуры Миядзаки, Нагасаки, Сага (три этих зоны находятся на острове Кюсю); север Сикоку; Хиросима, Асука, Нагоя, префектуры Гумма и Тиба (на Хонсю).

––––––––––––––––––––––––––––––––––

Таким образом, в разных регионах архипелага и в определенные хронологические отрезки времени памятники были похожи друг на друга. Ведь с тех пор в Японии существовало некое подобие общих ритуалов, выражающих или навязывающих всем землям в качестве образца одну и ту же концепцию жизни и смерти. В этом нет ничего удивительного — уже много веков рисоводство диктовало тем, кто им занимался, в большой мере общинный образ жизни, связанный с распределением воды, строительством малых дамб, функционированием ирригационных систем, осушением болотистых зон. Вне всякого сомнения, не случайно водяные рвы вокруг красивейших из кофун (например, императора Нинтоку) иногда были соединены с ирригационными системами: такой подход упрощал задачу строителей и имел символическое значение — эти места, несмотря на свою кладбищенскую природу, тем не менее соединялись с потоком, животворным для сообщества живых.

Эти курганные захоронения могли иметь внутренние структуры в форме полусферы, пирамиды или более сложной — «замочной скважины». Они рассыпаны от юго-востока Кюсю до Иватэ-кэн в виде доброго десятка более или менее значительных скоплений. Еще две достаточно богатых группы существуют на Японском море — в регионах Идзумо и Канадзавы. Но севернее 38-й параллели они исчезают; впрочем, демаркационная линия между Востоком и Западом, столь ощутимая в эпохи Дзёмон и Яёи, стала размываться. Начиная с этих веков великих гробниц она не столько отделяла подобие отсталого варварства от культуры, сколько отражала региональные различия, существующие и поныне.

Черты иммиграции

В это местное общество, где уже сложилась четкая иерархия, переселенцы с континента привнесли — ускорив тем самым процесс ассимиляции и создав впечатление очень быстрого развития, — множество различных технологий, которые применялись тогда в Китае и в Корее. Может быть, эти переселенцы, кикадзин , о которых японцы говорят с уважением, смешанным со снисходительностью, были прежде всего и в первую очередь захватчиками-колонизаторами, навязывавшими «цивилизацию» отсталым «варварам», населявшим архипелаг?

Японские и корейские историки сегодня ведут по этому вопросу страстные баталии, порой бессмысленные и всегда связанные с чисто современными привходящими соображениями. На помощь призываются даже западные историографы, при случае предлагающие модели, которые более или менее проясняют дело, например, теорию «миграций народов всадников» (киба миндзоку ), хлынувших на архипелаг в IV в. и создавших «культуру кофун ». Другой тезис: формирование нового социального слоя, кормящегося за счет излишков сельскохозяйственной продукции и имеющего возможность не посвящать себя вопросам пропитания как таковым, объясняется эволюцией местной экономики.

Зато никто не может отрицать, что в VI в. — в 522 г., говорят любители точности, — в большом количестве, даже массовом по меркам того времени, в районе современных Осаки и Нары поселились корейские ремесленники. Через поколение (в 538 или 552 г., согласно традиционной датировке) появился буддизм. Привезенный из Пэкче (запад Кореи), где сходились потоки из Северного и Центрального Китая, то есть принадлежащий как к «учению старейших» (тхераваде ), так и к махаяне , включающий представления о милости и элементы, пригодные для создания религии спасения, он начиная с рубежа нашей эры шел караванными путями и в конце I в. затронул Китай.