Начало катастроф

XVIII в. начался плохо. В 1703 г. землетрясение большого масштаба разрушило Канто. Правительство, разумеется, ничего не сумело сделать, кроме как поменять название эры, которая, сначала способствуя экономическим успехам, теперь как будто навлекла на себя гнев природы. Так кончилась эра Гэнроку.

Последующие времена, как все и ожидали, были трудными. С 1704 г. участились крестьянские восстания против налогов: эти бунты, хотя их очень жестоко подавляли, в течение XVIII в. делались все более неприятными и наконец стали хроническими. Цунаёси тоже больше не благоденствовал: как и его верный советник счастливых времен, он был убит, вероятно — собственной женой, которая немедленно, не имея возможности избежать участи, которую навлекла на себя, покончила с собой.

Однако самочувствие клана Токугава улучшилось. После кратковременного правления двух сёгунов, каждое из которых длилось всего по три года, пришел сёгун Ёсимунэ. Он оставался на посту почти тридцать лет, то есть в течение жизни целого поколения (1716–1745).

Новый повелитель Японии был прозорливым администратором, который долго управлял леном в качестве даймё , прежде чем достиг верховной должности. Он сохранил вкус к личной власти и предпринял реформы, к которым такие мыслители, как Араи Хакусэки (1657–1725) — знаменитый специалист по Конфуцию и конфуцианству, тексты которого он адаптировал для Японии, — призывали уже много лет. Безошибочно распознав (он сам был ее жертвой в период пребывания даймё ) главную причину плохого состояния государственных финансов, за счет которых существовала вся административная система даймё и ленов, Ёсимунэ прежде всего озаботился издать законы против роскоши. От этого больше всего пострадали ремесленники, производившие предметы роскоши, и торговцы этими предметами: на жалобы на неуплату, которые поставщики подавали властям, негодуя на безденежных самураев, наложили мораторий. В основу этого комплекса мер была положена социальная мораль конфуцианского типа, выражавшая презрение к торговле, зато возносившая до небес добродетели крестьянского общества и сельской работы, что парадоксальным образом, как в Китае и по тем же причинам, обернулось против земледельцев: коль скоро все общество жило за счет их труда, их официально очень почитали, но и угнетали так, как, может быть, никогда прежде.

Ёсимунэ был также интеллектуалом и показан это: в 1720 г. он существенно смягчил законы против иностранных книг, сохранив только запрет, изданный более века тому назад, на религиозные книги, приравненные к опасной пропаганде. Испытывая интерес к наукам, особенно к ботанике, Ёсимунэ хотел черпать из всех возможных источников, чтобы улучшить внутреннее положение страны, которое современники расценивали как критическое. Природа, казалось, ожесточилась против людей. Непогода, установившаяся с 1721 г., не позволяла урожаю вызревать; в результате не поступал налог рисом, и финансовой состояние бакуфу с каждым месяцем приближалось к катастрофическому. Хоть правительство признало купеческие товарищества, что также позволило ему получить от них какие-то средства, этого было недостаточно. В 1732–1733 гг. на смену непогоде пришли насекомые, съев на корню растительность вместе с возможными источниками доходов государства. Ситуация стала настолько критической, что в 1736 г. Ёсимунэ был вынужден решиться на девальвацию. Простой народ умирал от голода, тогда как крупные торговцы зерном вздували цену на рис, который стал редкостью, и еще больше богатели. Шокированный Ёсимунэ, сочувствуя пострадавшим, велел раздавать рис из запасов государства, преследуя двоякую цель: накормить голодных и сбить цены. Он приобрел почетное прозвище «рисового сегуна» (комэ-сёгун ). Но его главным аграрным новшеством было насаждение, по совету ученого директора официальных архивов Аоки Конъё (1698–1769), на главных островах с 1734 г. батата — этот крупный картофель со сладким вкусом, мелкие торговцы которым стали обязательной частью пейзажа японских городов до конца XX в., первоначально рос только на тропических островах Рюкю. Вдохновленные столь блестящим успехом, Ёсимунэ и Аоки Конъё еще более решительно обратились к новым источникам знаний — «голландским наукам».