Правление Иэцуна

Тем не менее правление сёгуна Токугава Иэцуна началось в 1651 г. со знаменитой драмы, в которой, по мнению правителей, чувствовался сильный душок Симабары, — заговора ронинов . В самом деле, тогда ходили слухи, что многие из этих людей задумывали, не имея иной возможности дать услышать свой голос, убить находящихся во власти людей и занять их место во всех крупных городах (во всяком случае, в Эдо, Киото и Осаке). Этот замысел потерпел неудачу, как ранее и восстание несчастных на Симабаре. В конечном счете проблема невостребованности ронинов решилась сама по себе — они состарились, а потом умерли, и мятеж имел по крайней мере одно положительное последствие: с тех пор бакуфу старалось по возможности избегать ситуаций внезапного и некомпенсированного сокращения официальных должностей, в результате чего появлялись ронины .

Едва улеглась эта тревога, как столицу постигла ужасная катастрофа: в 1657 г. гигантский пожар («пожар Мэйрэки», от названия эры, на которую он пришелся) обратил в золу город Эдо — совсем новый город, но построенный, как в прежней Японии, из досок и бумаги. Говорят, тогда погибло более 100 тысяч человек, а расходы на восстановление — впрочем, пошедшее городу на благо с точки зрения его планировки — разорили новое государство настолько, что эта ситуация породила ужасные финансовые затруднения, с которыми сёгунат, производя девальвацию за девальвацией, столкнулся позже, в начале XVIII в.

Что приобрел сёгун, вступление которого в должность произошло в такой сложной ситуации, — мудрость или подорванное здоровье? Похоже, долгое правление Иэцуна (до 1680 г.) отмечено прежде всего успокоительными и мудрыми мерами, как во внешней политике, так и во внутренней. Так, в 1658 г. правительство отказалось ответить на просьбу о помощи, направленную ему с Формозы знаменитым «пиратом», известным в Европе под именем Коксинга, и последними отпрысками династии Мин (Южная Мин), желавшими вырвать Китай из рук маньчжуров, которые в 1644 г. вытеснили оттуда их род и основали династию Цин. Возможно, власти Японии действовали применительно к обстоятельствам, но для Иэцуна мечта о континентальной авантюре, похоже, утратила всю привлекательность после обидных поражений Хидэёси, случившихся двумя поколениями раньше. Он всех призывал быть спокойней: например, в 1663 г. запретил «самоубийства вослед» (дзюнси ), которые снова стали практиковать, демонстрируя преданность умершему господину, а в 1673 г., озаботившись судьбой крестьян и доходностью хозяйств, издал новый запрет, касавшийся на сей раз чрезмерного дробления земель.

Конец «бель-эпок» («прекрасной эпохи») «Культура эры Гэнроку» (1688–1704)

Стабилизировавшееся, а потом изолированное от внешнего мира, как выздоравливающий больной, японское общество второй половины XVII в. несомненно однажды заметило, что оно глубоко изменилось. Старинная аристократия и религиозные общины замкнулись в своих мирках, оставив реальную власть и престиж, связанный с таковой, даймё и разным буси . Последние, те и другие, хорошо освоившись со своими ролями, стремились не столько придумывать, сколько совершенствовать, оттачивать то, что помогло им подняться, причем в очень строгих рамках, за которые, по всей полицейской очевидности, нельзя было выходить. Наряду с «верхней стороной» (ками гата ) — регионом Киото, где утвердилась культура, проникнутая величайшей изысканностью, существовал Канто (Восточная Япония, столицей которой был Эдо), политический центр, где отныне царил дух строгой законности и морали, пронизанных филологической и административной китайской культурой.

Однако подлинные новшества приходили из других мест, и их создавали другие люди: буржуа, торговцы, предприниматели, избыточное крестьянское население, которое земля уже не могла прокормить, — демографический парадокс относительного сельского благосостояния, — и которые шли в город, чтобы искать или создавать новые средства существования. Это была культура эры Гэнроку, особо блистательная в Осаке, где процветала энергичная торговая и финансовая буржуазия; художники и литераторы-традиционалисты сохранили об этой культуре ностальгические воспоминания и несомненно во многом ее приукрасили. Действительно, в правление сёгуна Токугава Цунаёси (1680–1709) Япония пережила времена, считающиеся, обоснованно или нет — коллективная память не всегда справедлива, — периодом наибольшего процветания за всю эпоху Эдо.

Тогда эволюционировало всё: литература, театр, жизненная обстановка. Эти люди не интересовались рыцарскими эпопеями и не разделяли вкусов буси , пламенных и неврастеничных. Горожане любили деньги, приятную жизнь, любовные истории и секс. Об этом свидетельствуют литература и живопись того времени: крестьяне, буржуа и самураи — все забывали социальные барьеры и проводили хотя бы раз в жизни сказочную ночь в веселых кварталах — как и прочие, последние имели строгие границы внутри городов из соображений общественного порядка, безопасности и приличий. Эта социальная двойственность, которую признавали официально и которой требовали, отчетливо читается во всех произведениях изобразительного искусства эпохи Эдо.

По сути конъюнктура сложилась благоприятно, пусть в разной степени, для всей Восточной Азии. По обеим сторонам Восточно-Китайского моря воцарился авторитарный, но просвещенный патернализм, поддерживаемый более или менее интенсивным, но находящимся на полном подъеме земледелием и развитием международной торговли, притом в достаточной мере регламентированным, как в Китае, так и в Японии, чтобы не подрывать традиционную региональную экономику.

И однако судьба Цунаёси, правление которого продлилось весь этот период, оказалась драматической и не слишком банальной. Вступив в должность, он выказал большую озабоченность нравственным порядком и социальной справедливостью. Действуя в этом духе, он официально подтвердил привилегированный статус конфуцианства (сэйдо ) и позаботился, чтобы закон обязал власти прислушиваться к голосу крестьян; поэтому с 1683 г. жалобы земледельцев и их обращения в суд с требованием возмещения или пресечения ущерба, который, по их мнению, был им нанесен, должны были рассматриваться судебными чиновниками, а не просто доводиться до сведения даймё или местного самурая; это было мудрым решением, так как по большей части причиной таких жалоб как раз и были некомпетентность, злая воля и даже испорченность последних. При этом Цунаёси предпринял один из самых основательных пересмотров законов о военных домах («Букэ сёхатто»), выходцы из которых в принципе изначально и неоспоримо обладали правом на жизнь и смерть подвластных им людей. Историки в этой. борьбе за конфуцианские добродетели, как правило, усматривают руку главного советника сёгуна — Хотта Масаёси (1634–1684).

Но вдруг произошло немыслимое: в 1684 г. Масаёси был убит одним из своих кузенов, прямо во дворце сёгуна, что еще скандальней — в зале Совета, причем, похоже, никто так и не понял причин этого поступка. То, что убийца тоже расстался за это с жизнью в силу действующих юридических установлений, ничего не изменило в сути проблемы: преступление такого рода, совершенное в кулуарах правительства, еще раз показывает, насколько в обществе Эдо, даже запрятанном под крышку выкованного сёгунами Токугава котла законов и морали, было живучим индивидуалистическое насилие прежних веков.

Похоже, Цунаёси очень потрясла эта история. С тех пор он отказался ходить на заседания Совета и общался с его членами только через посредников. С годами он все меньше интересовался делами и все больше полагался на нового советника — Янагисава Ёсиясу (1658–1714), которого вельможи постоянно высмеивали за скромное происхождение и за то, что своим успехом он был обязан только ненадежному расположению сёгуна. Но что мог поделать Ёсиясу с ухудшением ситуации в экономике, баланс которой, непостоянный по своей природе, теперь начал сменяться иногда подъемами, а все больше спадами, повлиять на которые не мог никто? Правительству пришлось прибегнуть к обычным средствам — неизбежному чередованию девальваций (первая случилась в 1695 г.) и повышений налогов, чтобы поддерживать существование административной системы, которая, так же как и класс самураев, ее лучший цвет, из поколения в поколение в демографическом плане развивалась непропорционально ресурсам, предназначенным для ее сохранения. В 1690 г. некий Мицуи, фабрикант сакэ (рисовой водки) из Эдо, стал финансовым агентом как сёгуната, так и императорского дома, спасая сильных мира сего за счет денег, которые зарабатывали буржуа новых городов. В 1694 г. десять гильдий Эдо получили официальное одобрение, которое сёгунат умел обращать в деньги, когда считал нужным. Но за несколько поколений накопились долги — которые никогда не возмещали, кроме как привилегиями или почестями, столь же завидными, сколь и неприбыльными, — и кредиторы разорились точно так же, как и их высокопоставленные должники.

Этим временем отмечен и заметный рост числа мусюку , «бездомных», которое каждую зиму пополняла масса крестьян, пришедших в город искать счастья и, увы, не нашедших его. Все оказывались на улице, рядом с разорившимися ремесленниками и с торговцами, вынужденными закрыть свои лавки, оттого что не смогли вернуть долги. В 1687 г. Цунаёси пожалел их, как жалел всех бедных на свете. Он ввел практику собирать больных — а также зачинщиков смут, рассматриваемых как душевнобольные, — в дома заключения (тамэ ). Благотворительность и введение перегородок в обществе шли рука об руку, как и повсюду.

Однако Цунаёси тоже начал чувствовать себя плохо, очень плохо. Он страдал, помимо прочего, оттого, что у него не было наследника мужского пола, и в конце концов счел это следствием давнего греха, совершенного в прошлой жизни. Его мать, которую он почитал, нашла ответ в астрологии: Цунаёси родился в год Собаки, и это могло означать либо то, что в одном из прошлых воплощений он был жесток с одной или несколькими собаками, либо то, что позже он переродится в теле подобного животного. Поэтому в 1687 г. Цунаёси издал еще несколько эдиктов о защите живого вообще и особенно о защите собак. Он велел собирать в Эдо бродячих собак и селить их в приюте, организованном в долине Мусаси, в то время как за жестокость к животным сурово наказывали, мучителей могли приговорить к смертной казни, чего современники ему не простили.

Сегодня трудно оценить влияние подобных действий; бесспорно одно — никто не воздал сегуну должное за его благотворительные дела, вполне реальные, пусть даже представления того времени могут нас шокировать. Цунаёси получил лишь саркастическое прозвище «Ину-кубо», «собачий сёгун». Такова история, которую скоро триста лет как рассказывают хронисты. Современный историк может увидеть здесь и другое: весьма последовательное буддийское мировоззрение, питавшее очень современную чуткость к сообществу всех живых существ, но слишком мало соответствовавшее представлениям времени — не жалевшего крови ни людей, ни животных, — чтобы несчастный сёгун не стал объектом насмешек, сказавшихся в конечном счете и на его деятельности.