Японский новый порядок

Именно этим контекстом необходимого, но авторитарного восстановления порядка объясняется обнародование самых известных за рубежом юридических текстов в японской истории — законов о военных домах («Букэ сёхатто», 1629 г.). Первоначально это была книжечка из тринадцати частей, или статей, которую написал Токугава Хидэтада (1579–1632), третий сын Иэясу и второй сёгун (1605–1622) Эдо, фактически исполнявший свои функции под контролем отца, пока последний был жив. Модифицированные лет через тридцать, в 1663 г., чтобы запретить «самоубийства вослед», порой превращавшие кончину главы дома в гекатомбу, эти законы, зафиксированные в конечном счете в 1683 г., вызвали к жизни неиссякаемый поток литературы, посвященной чести и морали самураев. Если бросить взгляд на предыдущую японскую историю, то эти законоположения можно скорее одобрить как попытку правительства — подкрепленную угрозами — навязать кодекс чести людям, не знавшим иных моральных норм, кроме демонстративной и кровавой верности клану.

В этом смысле законы о военных домах (букэ ) вполне достигли своей цели: за два поколения они превратили прежних свирепых буси в лояльных жандармов (тех, кто был самым непритязательным) либо в интеллектуалов, потому что от них требовалось читать, писать, организовывать, судить, разбирать дела, понимать, что происходит вокруг. Но эти законы также содержат в зародыше все парадоксы японского общества нового и предшествующего времени: конечная цель воспитания, а если брать шире — культуры состояла в том, чтобы беречь боевую и военную силу, не позволяя ей обращаться против какого-либо иного врага, кроме себя самого. В крайнем случае, когда буси совершал тяжелый проступок или терял честь настолько, что в его глазах это было непереносимо, ему оставалось обратить свою способность к насилию, долго подавляемую, против собственной персоны; но если он выражал желание покончить с собой (традиционно посредством сэппуку , «разрезания живота», после чего ассистент отрубал голову), нужно было еще получить разрешение у вышестоящего лица — даймё должен был обращаться к сегуну, — которое могло и отказать. Если кандидат на добровольную смерть не подчинялся и кончал с собой несмотря на запрет, о котором ему объявили, то его владения конфисковывались, его семья изгонялась из них, а дети лишались наследства.

Итак, в правление сёгуна Токугава Иемицу (1623–1651) административная система утвердилась во всей своей квазитотальности. Таким образом, этот человек остался в истории тем, что закрыл Японию для иностранцев и заставил даймё регулярно приезжать для жительства в Эдо, чтобы свидетельствовать уважение сёгуну и отчитываться перед ним в своем управлении, что заодно не давало им возможности превращаться в поборников независимости регионов.

Сёгун хотел контролировать и духовную жизнь подвластного населения. Так, в 1627 г. император Го-Мидзуноо потерял право назначать монахов — глав великих храмов. Хоть он и был зятем сёгуна Хидэтада, на дочери которого женился, но скоро понял, что от родства далеко до реальной власти. В 1629 г. он предпочел отречься в пользу собственной дочери, которой было всего пять лет. Так девочка стала первой женщиной, воцарившейся в Японии после знаменитых императриц эпохи Нара в VIII в. Но если она выросла носительницей высшего титула, это отнюдь не означает какого-либо прогресса феминизма, скорее наоборот — отражает крайнюю слабость императорской власти в ту эпоху. Что касается Го-Мидзуноо, он прожил остаток жизни (он умер только через полвека, в 1680 г.) в своем чудесном буколическом дворце Сюгакуин на окраине Киото, у подножия горы Хиэй, и посвятил себя поэзии, что было и способом воплотить японский дух в самом чистом виде.

Другим важным решением было перенесение новой власти сегунов в Эдо (нынешний Токио), в Канто, поближе к Камакуре и подальше от миазмов и застывшей изысканности Киото, оставшегося императорской столицей. Ради этого расширили сеть традиционных дорог (гокайдо ), снабдив их крайне жесткой системой контроля над проезжими, чтобы помешать как проникновению в Эдо огнестрельного оружия, так и бесконтрольному перемещению женщин — японки издавна были страстными путешественницами. Но по мере смены поколений сквозь ячейки сети проскальзывало все больше людей, и правительство не препятствовало этому, так как проныры не представляли особой опасности. Наконец, официальное соединение обеих половин Японии — Канто и Кансая — магистралью, оборудованной гостиницами, приютами, полицейскими и таможенными заставами, также было способом воссоединения нового правительства с Киото и с прошлым, наглядного возвращения к старинным ценностям, которые традиция и эпический театр XV в., но, связывали с героями XIII в.: Токугава опять-таки демонстрировали свою

––––––––––––––––––––––––––––––––––