Монгольская угроза

Отчаяние, столь постоянно выражавшееся в XIII в., может удивить — ведь регенты Ходзё изо всех сил добивались мира в провинциях. Так, в 1232 г. они издали свод законов — т. н. свод законов эры Дзёэй, определявший основы хорошего поведения служащих (гокэнин ), которым предлагалось вписываться в систему вертикального подчинения и строго ограничиваться правилами, некогда установленными в сёэн .

Надо полагать, этот текст во многом остался мертвой буквой; во всяком случае, он мог разрешать сложные ситуации только на этом свете, но не на том. Поколением позже Иппэн (1239–1289) проповедовал с 1276 г. учение школы «Мгновения» (Дзисю ). Достаточно, — говорил он, — «на мгновение» позвать Амиду во время великого перехода, чтобы тот оказал милосердие. Таким образом, чувство страха по-прежнему терзало самых обездоленных. Правда, реальность часто способствовала ожиданию худшего: свою лепту в это попытались внести и монголы.

В 1268 г. посланники монголов явились в Дадзайфу (порт па севере Кюсю, где с древних времен приставали китайские и корейские суда), но Ходзё нелюбезно отослали их обратно; когда монголы вернулись в следующем году, официальные лица в бакуфу на сей раз проигнорировали их. Несомненно, это было грубой ошибкой. Через три года — что представляется нормальным с учетом расстояний — монгольские армии, уже практически господствовавшие над всем Китаем, в 1271 г. попытались вторгнуться в Японию, рассчитывая найти там много золота. Это была легенда, побуждавшая верить в необоснованные россказни, но ложные представления часто живучи. К счастью для японцев, монголы еще плохо справлялись с кораблями, которые отобрали у китайцев. Так что вторая попытка, в 1274 г., закончилась не лучше первой. Однако третья едва не завершилась успехом, тем более что монголы, избавившись от китайского фронта, поскольку Китай был полностью завоеван, теперь могли бросить все силы против маленького строптивого государства. Но, когда монголы появились вновь в 1281 г., с большими силами, чем когда-либо, флот династии Юань был уничтожен божественным тайфуном (камикадзе ) в бухте Хаката (Фукуока). Те из монголов, кто чудом спасся от гибели, сумели бежать, чтобы уже больше не возвращаться. Понемногу страсти улеглись, и на смену воинам пришли интеллектуалы. В 1299 г. через посредство монахов интеллектуальные связи с Китаем снова оживились.

Именно с этого момента — отразив монгольские вторжения — японцы усвоили тот этноцентризм, в котором их столь часто упрекают сегодня. Поскольку известно, какое место в японском обществе занимает буддизм, вполне очевидно, что он привнес доктринальную подоплеку в этот этноцентризм, за что некоторые ныне охотно порицают его, но это другая история. Достоверно лить то, что в XIV в. буддизм стал одновременно национальным и антиклерикальным: с одной стороны, японцы еще меньше, чем когда-либо, желали полагаться на духовенство, сформированное в другом месте, на континенте. Однако на практике ситуацию осложняло то, что тогдашние властители, буси , числили в своих рядах лишь невежественных солдафонов. Общая неразбериха во власти приводила даже к тому, что самые могущественные из них не могли обойтись без изысканного воспитания; а ведь такое воспитание они могли получить только от монахов, проникнутых высокой эталонной культурой, то есть китайской. С другой стороны, в жизни воинов, часто беспокойной и опасной по своей природе, где за ними неутомимо охотились кровные мстители, только монастыри могли давать возможность спасительного убежища.

Поэтому персонаж буси , сбривающий волосы и становящийся монахом на время, пока они отрастут, в то время занял важное место, которое позже отдадут ему романы, но которое не было выдумкой литераторов. Тогда же и буддизм (в данном случае в основном Дзэн), казалось, предоставлял теоретические обоснования для социальной дискриминации (особенно людей, не входящих в касты), отчего в наше время прошли дебаты, посвященные «критическим исследованиям» японского буддизма, участники которых стремились доказать, что Дзэн — уже не буддизм, потому что делает акцент скорее на понятиях природы вещей, чем на понятиях причинности; этот спор далеко не привел к ясным выводам и с обеих сторон был лишен политических намерений, но все-таки указал новые подходы к проблеме.