Глава 10. Эпистемология и идея истории

191

исследователь в определенной степени произволен в его выборе и ограничении, и потому историческая контекстуализация остается принципиально незавершенной. Этого, как правило, не удается удерживать в сознании историку, увлеченному образом конкрет­ной исторической ситуации. Необходимо хотя бы время от време­ни занимать брехтовскую позицию отстранения, практиковать взгляд со стороны. Тогда и контекст не будет понят как абсолют, а напротив, окажется проблемой для эпистемологии. Он сам дол­жен быть поставлен под вопрос с точки зрения внутренней полно­ты и системности, втом числе в сравнении с иными контекстами и применительно к иным познавательным ситуациям. Как указыва­ет П.П. Гайденко, «в рамках различных культурно-исторических контекстов научные теории имеют свои особенности, но эти осо­бенности нельзя слишком абсолютизировать, иначе окажется не­возможной никакая историческая реконструкция прошлого»¹. И когда она воссоздает историю принципа непрерывности в фи­лософии и математике от Аристотеля и Евклида до Дедекинда и Кантора, то показывает как существенное различие, так и взаимо-переводимость длинной череды теорий, каждая из которых фор­мировалась в своем культурном контексте.

Таким образом, идея мировоззренческих универсалий выступает в качестве априорно-логического выражения культурно-историче­ской континуальности, что делает возможной интеллектуальную историю вообще. На выявление же своеобразия каждого этапа, каждой ситуации, составляющих историю, направлен метод «case studies» (ситуационных исследований). Согласно Л. Витгенштей­ну, значение терминов языка возникает в ситуациях их употребле­ния. По аналогии с витгенштейновским анализом различных язы­ковых ситуаций как разных форм жизни ситуационные исследо­вания раскрывают содержание некоторой проблемы или системы знания в контексте конечного набора условий, исходя из того, ка­кие социокультурные функции она выполняет². Case studies, давая дескриптивно-феноменологическую картину познавательной си-

¹ Гайденко П. П. Научная рациональность и философский разум. М., 2004. С. 291.

² Корни эпистемологических case studies обнаруживаются в функционализме и контекстуализме Б. Малиновского, видее «полного описания» Г. Райла, в концеп­ции онтологической относительности У. Куайна, в гештальтпсихологии, в методе «grid and group analysis» M. Дуглас, в методике «thick description» К. Гирца, в при­кладной социологии А. Шюца, в «микроистории» авторов «Анналов».

192

Раздел 11, История познания: принципы и примеры

туации, демонстрируют дискретность истории, самоценность всякого ее эпизода, проблематичность его вписывания в любую общую схему. Благодаря этому решаются некоторые якобы тупи­ковые методологические проблемы, дискуссии о которыхдлились десятилетиями. Дилемма экстернализма-интернализма, нераз­решимая, например, для истории науки, находит свое разрешение в исторической эпистемологии в форме специфически истолко­ванного принципа дополнительности. Одновременно с этим воз­никают новые проблемы, заставляющие переосмысливать прин­ципы теоретико-познавательного анализа (проблема соотноше­ния нормативизма и дескриптивизма). Параллельно осознается необходимость оценить не только роль и значение истории для теории познания, но и саму ее конкретную фактуру в данном кон­тексте.

Дело в том, что здесь имеют дело не с «сырой», эмпирической историей, и даже не с теоретической историей, но с исторической ситуацией, которой придается форма универсального представи­теля многообразия конкретных событий. Здесь идея историзма как направленной, ориентированной изменчивости смыкается с представлением о культурной относительности и с репрезента­тивной теорией абстракции, что и образует проблему исторических априори. Эти понятия требуют пояснения.

Историзм, относительность, репрезентативность

Идея универсальности и неизменности разума, понятого сна­чала как божественный, а затем как человеческий в его всеобщих и необходимых характеристиках, лежала в основе представления о единообразии природных и общественных закономерностей. От­клонения рассматривались как случайные, обязанные в основном аналитической слабости отдельного человеческого ума и его одер­жимости аффектами. Потребовались установление религиозной веротерпимости, развитие натуралистического естествознания, обширные международные контакты, чтобы единство и рацио­нальность мира могли быть убедительно оспорены. В то время как изменчивость природы и человека завоевала окончательное право на существование благодаря эволюционизму в геологии и био­логии, историзм общественной жизни не достиг подобной дос-