Глава 23, Всегда иной и прежний. Об а. Никифорове

481

пронизывают все его бытие. И именно они придают ему тот самый смысл, который распространяется на языковые выражения и от­дельные предметы. Думаю, что А.Л. принял бы это уточнение, ес­ли бы согласился, что смыслообразование — это всегда творчест­во, а не данность.

Однако сами смыслы, казалось бы, представляют собой неиз­бежные данности нашего сознания. Э. Мах, Р. Грегори и другие подсказывают А.Л. тоже самое, что и его собственное самонаблю­дение — никуда не деться от мира осмысленных предметов. А не случалось ли А.Л. спать без сновидений? Испытывать действие наркоза, алкоголя, иных химических препаратов, которые приво­дят к измененным состояниям сознания? Не получается ли в этом \ случае, что мир предметов либо исчезает вообще, либо начинает терять свои четкие контуры? И если мы при этом не встанем с ди­вана, то никакой разницы не почувствуем. Когда же мы начинаем действовать или общаться, то первоначальная трезвая картина не­медленно вступает в свои права, о чем говорит известный лозунг «Выпил - за руль не садись!». К сожалению, в той впечатляющей картине познания, которую создало перо нашего автора, не на­шлось места ни деятельности, ни коммуникации. А ведь именно они позволяют нам отделить мух от котлет, т.е. всякого рода иллю­зии от правильного, адекватного, истинного, если хотите, знания (правда, тоже не всегда и не везде, но все же...). Характерно, что, критикуя концепцию B.C. Степина, А.Л. не обращает внимания на деятельностный подход к познанию, который тот развивает и в котором теоретические представления выступают как свернутые схемы экспериментальных ситуаций. Откуда же берутся те зна­ния, которые, согласно А.Л., входят в структуру смысла и без кото­рых невозможно интерпретировать воздействия внешнего ми­ра, т.е. приобретать знания? Получается, что перед нами замкну­тый круг - нельзя получить знания без того, чтобы ими уже обладать. И здесь истоки проблем, над которыми основательно потрудилась история философии, не в последнюю очередь в лице Декарта, Юма и Канта. Как же избежать юмовского скептицизма и кантовского априоризма?

А ведь с самого начала А.Л. формулирует замечательный тезис, который, повторимся, начинается так: «Мы живем в мире...» Именно это выделенное нами курсивом обстоятельство является столь важным для эпистемологии. Мы не просто познаем в отрыве

482

Раздел IV. Полемика

от жизни, не живем благодаря познанию мира, но живем (действу­ем, общаемся), а поэтому познаем. Именно на это обращает вни­мание неклассическая эпистемология, будь то в натуралистиче­ски-эволюционистском или в социально-культурном варианте. Мир природы, в котором человек как животное sui generis сфор­мировал определенные способности, определяет устройство «по­знавательного аппарата» человека. Это важно в первую очередь для понимания особенностей обыденного (вообще донаучного) познания, в котором природа на равных взаимодействует с обще­ством и культурой. Влияние последних начинает решительно пре­обладать в научном познании, которое предполагает обширный набор инструментальных и семиотических ресурсов, выводящих познающего человека далеко за пределы его природных когнитив­ных способностей и возможностей. Однако в обоих случаях речь идет о том, что познание должно быть понято, как мог бы выра­зиться А. Бергсон, в контексте человеческой жизни, или экзи­стенции, говоря словами Ж.П. Сартра.

Впрочем, А.Л. демонстрирует постоянное стремление отве­чать на все новые и новые вопросы, в том числе и те, которые ра­нее находились за пределами его внимания или же полагались не­существенными. Следует ли признать, что вся история до- и вне-научного познания является лишь кладбищем заблуждений? Как быть с когнитивным развитием человека до того момента, как он формирует в себе развитую способность к рефлексивной оценке? Как быть с теми нашими современниками, которые успешно тру­дятся, общаются, строят общество будущего, но при этом не обла­дают тем, что А.Л. еще недавно именовал знанием и истиной? Александр Леонидович, полагая, что философия — это самосозна­ние интеллектуальной элиты, приходит к выводу, что эта элита не должна столь резко недооценивать познавательный опыт всех тех, кто к ней не относится. Неужели он тоже хочет избежать отрыва знания от контекста своего функционирования и развития — от живого процесса познания, от деятельности и коммуникации ре­альных человеческих индивидов? Однако тогда нужно расставать­ся и с особым абстрактным способом философского рассмотре­ния, который почерпнут в опыте классического естествознания. Иначе есть риск попасть в ту же натуралистическую ловушку, в которой уже сидят многие аналитические философы. Ведь та же реальность социально-гуманитарного знания, относительно не-