Часть II. Дом Боратынского в Муранове: житейский и художественный проект

Кратко изложив причины и обстоятельства строительства мурановского дома, попытаемся дополнить общеизвестные тексты Боратынского описанием построенного им по собственному проекту здания. Оригинальных чертежей Боратынского не сохранилось. Их отсутствие могло быть продиктовано тем соображением, что формально поэт владельцем имения не являлся, а потому извещал Опекунский совет лишь о ремонте старого дома Энгельгардта, ничего не сообщая о строительстве нового. Этим, как указывает Л. Вайнтрауб «объясняется быстрота и некая «анонимность» постройки дома поэта»¹⁶¹. Хранящиеся в собрании

¹⁶¹ Вот что по этому поводу пишет Л.Р. Вайнтрауб: «...интересно <...> прошение [в Дмитровскую уездную опеку - A.M.], написанное рукой Е.А. Боратынского <...> в 1842 г., в котором он отметил, что «лес рубится на перестройку, пришедшего в совершенную ветхость господского дома, которому ныне более 60 лет и куда по совету медиков опекунши намерены перевезти брата своего». Пожалуй, это единственное упоминание в документах опеки о строительстве нового дома в Муранове. Даже в более поздних отчетах, поданных уже после кончины Е.А. Боратынского, отмечался «господский дом деревянный ветхий». Это же относится и к скупому перечислению ремонтно-строительных работ по другим постройкам: оранжерее, теплице, риге, амбарам и плотине. <...> Конкретно по истории постройки нового усадебного дома в Муранове, материалы опеки сведений не дают. Не последнюю роль здесь играла незаконность крупных строительных работ в имении, принадлежавшем опекаемому П.Л. Энгельгардту. Дмитровская уездная опека и уездный суд следили за ходом каких-либо работ в имении. В официальных

143

мурановского музея неоднократно публиковавшиеся акварели Д.В. Путяты и Несевина, выполненные в 60-х годах прошлого века, а также архитектурно-строительные изыскания треста «Мособлреставрация», произведенные в 1985 году во время последнего ремонта музея, позволяют получить представление о первоначальном облике здания¹⁶².

Дом Евгения Боратынского состоит из трех частей: двухэтажного основного объема, одноэтажной деревянной пристройки и фланкирующей ее с юго-западной стороны прямоугольной деревянной башни. Главный объем, почти квадратный в плане (17,40 на 17,20 м), выполнен из вертикально поставленных бревен, перевязанных в местах примыкания междуэтажных перекрытий горизонтальными венцами, и обложен снаружи кирпичом. Данная конструктивная система не была необычной: в некоторых московских усадебных домах XVIII века, а также при строительстве останкинского дворца, деревянный брус также ставили вертикально. К подобной практике прибегали, когда требовалось выстроить здание в короткий срок - вертикальная постановка бревен давала гораздо меньшую усадку, а потому к отделочным, в частности штукатурным работам, можно было приступать, не дожидаясь, что конструкция просохнет. Речь может идти об использовании Боратынским строительной артели, освоившей данную методу в Москве и ее ближайших окрестностях, а затем перенесшую полученный опыт в более отдаленные места. С технологией строительства с использованием вертикально поставленных бревен Боратынский также мог познакомиться во время своей финляндской ссылки. При сооружении

отчетах прихода и расхода сумм невозможно было упоминать о счетах по строительству. Так же нельзя было в расходных статьях писать о счетах архитектора, подрядчика и т.д.» (Вайнтрауб 2002, 301-302).

¹⁶² После смерти Боратынского Н.В. Путята в 1865 г., а затем его зять И.Ф. Тютчев, сын Федора Тютчева, в 1876 и 1877 гг. подвергли дом некоторым перестройкам: при главном входе было сооружено остекленное крыльцо, зимний сад разобран (на его месте осталась открытая терраса), верхнее остекление бельведера демонтировано, высота самого бельведера увеличена на три венца, а в его боковых стенках прорублены узкие и длинные окна. Изменениям подверглась и деревянная пристройка к дому - у нее появился второй этаж, а крыша строения стала двускатной.

144

финских крестьянских домов XVII - XVIII века среди прочих применялась и подобная практика¹⁶³.

Внутренние стены дома поэт велел обмазать глиной. Этот способ Боратынский вывез из Тамбовской губернии. «Под краской, - сообщал он об этой методе Н.В. Путяте, - нет никакой разницы с настоящей щекатуркой, и прочность совершенно та же» (Цит. по: Каждан. Из истории русской усадьбы. 1997,133).

Фасады главной части дома Боратынский решил весьма лаконично. Плоскость восточной стены была им практически не разработана, если не считать примыкающих к ее углам тянутых треугольных подпорных стенок-контрфорсов из кирпича. Основной вход архитектор-дилетант расположил сбоку, следуя распространенной в усадебных постройках эпохи романтизма типологии, и предусмотрел над ним скромный трехскатный консольный навес. Северный и южный фасады получили трехчастное членение, их центральная зона была выделена заглубленными в ниши эркерами (трапециевидными в плане). К фасадам примыкали расположенные

¹⁶³ Любопытно, что Е.Потапова, пишет об использовании Боратынским практически на всех работах исключительно вольнонаемного труда (Потапова 2003, 10). Крепостной труд применялся только для подвоза леса к лесопилке. Это обстоятельство несомненно ставит вопрос об отношении поэта к крепостному праву. Из устного сообщения харьковского литературоведа Л. Фризмана, сделанного на международной научной конференции, посвященной 200-летию Боратынского, нам известно, что это отношение было негативным, однако Фризман не предоставил свое сообщение для публикации в посвященном конференции сборнике (М.: ИМЛИ РАН, 2002), иных же печатных свидетельств его научных разысканий на данному вопросу обнаружить не удалось. Из советских источников на эту тему доверимся самому авторитетному знатоку Муранова К.В. Пигареву. «У нас нет данных судить о том, каковы были взаимоотношения Боратынского-помещика с крестьянами, - констатирует он в путеводителе по музею 1948 г., считающимся образцовым до сих пор. - Все же можно пологать, что не одними практическими соображениями Боратынского-хозяина объясняется его сочувствие делу раскрепощения. Появление манифеста об обязанных крестьянах застало Боратынского в Артемове. «У меня солнце в сердце, когда я думаю о будущем. Вижу, осязаю возможность исполнения великого дела и скоро и спокойно», - писал Боратынский Путяте. «В разговорах со мною об этом предмете, - передает Путята, - он выражал мнение, что освобождение не должно свершиться иначе, как с наделом земли в собственность крестьян, при вознаграждении помещиков финансовою операцией, но какою, - прибавлял он, - этого я не берусь указывать: финансы не мое дело» (Пигарев 1948,32).

145

зеркально открытые веранды. С южной веранды открывался замечательный вид на воспетый Боратынским в «Есть милая страна, есть угол на земле» мурановский «ясный, чистый» пруд (Боратынский 1982, 138) и находящиеся за ним холмы, окаймленные на горизонте тонкой полоской елового леса. Северная веранда лежала на оси так называемой «розовой аллеи» — каменной лестницы с ведущей от нее прямой дорожкой, усаженной по бокам редкими сортами роз. Все строение было компактно и увенчано шестигранным бельведером с двускатным стеклянным фонарем, зажатым невысокими ступенчатыми щипцами.

Асимметричный характер зданию придавала одноэтажная деревянная

~ « 164

пристройка, примыкающая к центральному ядру с западной стороны . Пристройка была выполнена из сруба и увенчана односкатной крышей. Ее южная стена полностью скрывалась за остекленным зимним садом, устроенном в углублении, образовавшемся между главной частью и башней. Эта башня, равная по высоте основному объему и в унисон с ним обложенная кирпичом, акцентировала юго-западный угол пристройки. Башня имела пирамидальную крышу, которая заканчивалась шпилем.

Поэт расположил свой дом по полуденной линии на склоне холма на берегу запруженной речки Талица в нескольких десятков шагов от того места, где находился дом его тестя (Пигарев 1948, 32). Вытянутый объем с парадным и служебным входами, соответственно, в восточном и западных торцах вносил в пространственную структуру усадьбы дополнительное «осевое» разделение: на cour d'honneur и задний служебный двор, вокруг которого группировались хозяйственные постройки¹⁶⁵. Меридиональная же

Среди некоторых сотрудников мурановского музея существует мнение, не подтвержденное документально, что данная пристройка представляет из себя старый энгельгардтовский дом, поглощенный новым зданием Боратынского.

¹⁶⁵ Такие как каретный сарай, объединенные под одну крышу три постройки кучерской, баня, амбар, перестроенный Боратынским из каменной кладовой XVIII в. Все эти строения показаны на единственном существенном документе, касающемся планировки имения в эпоху Боратынского, - плане

146

ось, игравшая в классицистических и предромантических усадьбах роль главного пространственного стержня, выявлялась более не планировочно (с севера она была лишь намечена парковой дорожкой, заканчивающейся лестницей и «розовой аллеей»), но ландшафтно при помощи неоднородного характера организации простирающихся по разные стороны полуденной линии природных «массивов». Надежной естественной преградой с севера дому служили деревья усадебного парка, с юга же здание открывалось окружающей его природе: под окнами был разведен цветник, а между цветником и прудом простирался широкий луг с мельницей. На противоположном берегу раскинулась посаженная Боратынским березовая роща. Говоря о виде мурановской усадьбы, К.В. Пигарев в опубликованном в 1948 году путеводителе вспоминал онегинские строки:

Господский дом уединенный,

Горой от ветров огражденный,

Стоял над речкою: вдали

Пред ним пестрели и цвели

Луга и нивы золотые.

(Глава 2-я, цит. по: Пигарев 1948, 26) Не сыскать картины более характерной для русской дворянской усадьбы. Заметим, что упомянутая в 1-й главе нашей диссертации акварель Е. Абрамова с видом державинской Званки едва ли не в точности иллюстрирует вышеприведенные пушкинские стихи.

Очевидно, что расположение дома было продиктовано Боратынскому как традиционной, описанной еще Болотовом строительной практикой, так и характером мурановской местности, а также планировочной и функциональной структурой усадьбы, включающей различные хозяйственные строения и флигели. Однако то обстоятельство, что здание закладывалось в непосредственной близости от разобранного дома

Муранова 1843-1844 гг., переданном Н.И. Тютчевым в Государственный исторический музей (ГИМ ИЗО. № 86892/9-5232).

147

Энгельгардта, приобретает с учетом мироощущения, присущего романтической эпохи, особый и по-своему важный смысл. «Романтики, - как указывает Е. Борисова, - наделены были особо живым отношением к историческому прошлому - и к недавнему и к очень давнему; историзм у них всегда и повсюду, он и в тех областях, где по тогдашним представлениям он заведомо исключался» (Борисова 1997, 126).

Следствием расположенности романтиков к пассеизму явилось трепетное чувство, возникающее по отношению к конкретному месту, связанному с определенными событиями истории или личной биографии¹⁶⁶. «Самые красивые места в мире, не пробуждающие воспоминаний, не носящие печати великих событий, не представляют никакого интереса, если их сопоставить с местами историческими», - утверждала в «Коринне» (1807) Ж. де Сталь (Цит. по: Лихачев 1998, 285). Вальтер Скотт построил себе замок в Аббошсфорде - на месте древнего жилища, некогда принадлежавшего «начальнику одного шотландского клана» (Телескоп 1833, 122). Этим писатель указал на свою не только кровную, но и духовную, в некотором роде мистическую, связь с теми, кого почитал за своих предков - средневековыми рыцарями, борцами за свободу Шотландии.

Ту же мысль Вальтер Скотт провел и в оформлении своих интерьеров. Вот выдержка из журнала «Телескоп» за 1833 год с описанием жилища поэта и романиста:

«В замок въезжают посредством небольшой осьмиугольной башни, ведущей в сени. Когда вы войдете, то почтете себя перенесенным внезапно во времена рыцарства <...>; в каждом углу на пиэдестале рыцарь в броне с опущенным забралом, с копьем наготове, как будто вызывая входящих на

«Человек, как звено в целом творении, по необходимости связан с лицами и вещами его окружающими, - писал видный эстетик эпохи А.Ф. Мерзляков. - Он имеет не на них влияние, а они на него».

148

смертный поединок. Сии статуи составлены из полного собрания древних вооружений. <.. .> Эту комнату Вальтер Скотт называл своим арсеналом.

Окна в сей комнате так устроены, что разливают богатый и разнообразный свет; ибо снабжены стеклами, на коих нарисованы разными красками гербовые щиты всех прадедов Скотта. <.. .> Вокруг всей стены, в верхней ея части, прилегающей к потолку, вырезаны из дуба фамильные гербы пограничного Шотландского дворянства, под коими находится следующая легенда: гербы тех, кои некогда сражались за неприкосновенность границ шотландских; то были могучие люди; они сражались храбро; бог защищал их» (Там же, 122-128).

Конечно, у Боратынского было меньше, скажем так, исторического пафоса, нежели у Вальтера Скотта. Однако то обстоятельство, что строительство нового дома было осуществлено на месте или в нескольких шагах от старого, принадлежавшего Энгельгардту, давало романтически настроенному уму повод полагать, что тем самым, быть может и нечаянно, поэт намекал на преемственность между созданным им зданием и «счастливым домом» своего тестя, на внутреннее родство между разными поколениями владельцев Муранова, на идиллическую непрерывность пульсации усадебной жизни (см. бахтинскую концепцию сельской идиллии в 3-й главе).

Если на Западе романтизм явился кульминацией антипросветительского движения, то в России он не только был порождением Просвещения, но и продолжением его развития (Борисова 1997, 15)^,0/. Между семейством Энгельгардтов и русским Просвещением

Здесь, впрочем, стоит оговориться, что в стихотворном творчестве Боратынского отчетливо проявляются и антипросвещенческие установки, связанные не только со свойственным романтикам признанием превосходства индивидуальной чувственности над любыми смысловыми конструкциями, но более того - с антирационалистическим пафосом, основанным на убеждении, что разум есть не проявление высшей силы, но разрушительное начало, приводящее к деградации человеческой личности (см. стихотворения «Последняя смерть», 1827; «Последний поэт»; 1837; «Осень»; 1836-1837).

149

существовала прямая связь - Екатерина Петровна, как говорилось выше, была дочерью видного просветителя Петра Алексеевича Татищева; Лев Николаевич, глава семейства, служивший под началом Румянцева-Задунайского и Суворова, создал в Муранове ценный памятник русской мемуарной литературы - воспоминания о времени Екатерины Великой и Павла¹⁶⁸.

Визуальное восприятие объекта у романтика, как правило, дополнено целым рядом глубинных ассоциаций, лежащих за пределами визуальной культуры, связанных с историческим прошлым и личным, неведомым постороннему, опытом. Например, в поэме А.С. Пушкина описание Бахчисарая заканчивается так:

Где скрылись ханы? Где гарем?

Кругом все тихо, все уныло,

Все изменилось... но не тем

Антипросвещенчество Боратынского с особой недвусмысленностью явлено в следующем фрагменте «Последнего поэта»:

Век шествует путем своим железным,

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещения

[курсив мой - A.M.; свет просвещения есть явная отсылка

к Просвещению - Sciecle des Lumieres, франц.; Enlightment, англ.]

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

(Боратынский 1982,274) Здесь Боратынский демонстрирует характерную для романтиков враждебность по отношению к переживаемому в современную ему эпоху бурному подъему техники, знаменовавшему становление «расколдованного», тотального в своей подвластности человеческому разуму, мира. Впрочем, на российской культурной почве установка против техницизма восходит к XVIII веку, веку отечественного Просвещения. Как указывает В.П. Океанский, она находится «в полном соответствии со специфической концепцией русского масонства <...>: предпочтение отдается «внутреннему», чувственному, осуждается рационализм, отрицается космологизм» (Океанский 2002, 30).

¹⁶⁸ См. Энгельгардт Л.Н. Записки // Русский вестник. 1856

150

В то время сердце полно было:

Дыханье роз, фонтанов шум

Влекли к невольному забвенью,

Невольно предавался ум

Неизъяснимому волненью,

И пред дворцом летучей тенью

Мелькала дева предо мной! Похожее настроение возникло у Н.В. Путяты, состоявшем с Пушкиным в приятельских отношениях, когда он впервые пересек порог дома Боратынского год спустя после смерти поэта. В письме к жене он передал свои впечатления о Муранове в следующих словах: «Тут все живо напоминает покойного Евгения. Все носит свежие следы его работ, его дум, его предположений на будущее. В каждом углу, кажется, слышим и видим его. Я не мог удалить из памяти его стиха:

Тут не хладел бы я и в старости глубокой! <...> Дом в Муранове прелесть, особенно внутреннее расположение комнат. Оригинально и со вкусом» (Цит. по: Пигарев 1948, 36).

Романтическое мироощущения и быт в Муранове эпохи Боратынского

Путята справедливо указал на своеобразие внутренней планировки дома Боратынского. В ней поэт соединил классицистический анфиладный принцип построения пространства с получившей к тому времени довольно широкое распространение свободной планировкой. Используя свободную планировку современные Боратынскому архитекторы преследовали сразу несколько целей: обеспечивали между помещениями наиболее короткие и удобные функциональные связи, располагали комнаты таким образом, чтобы находящиеся в доме имели возможность созерцать окружающий пейзаж в самых благоприятных видовых ракурсах, придавали внешнему облику здания живописный характер и достигали как снаружи, так и в интерьере столь ценимого в эпоху романтизма ощущения разнообразия.

151

Квадратная главная часть дома расчленена на три близких по размеру куска. Средний занимает «большая гостиная» (80 кв. м), первостепенное значение которой подчеркнуто выходящими на южный и северный фасады трехгранными эркерами с высокими застекленными дверями, расположенными в торцах помещения. Гостиная делится на три зоны четырьмя печами, образующими сегментные арки. Через боковые части проходят небольшие анфилады: южная соединяет просторный холл со столовой, примыкающей к гостиной с запада, а северная обеспечивает прямую связь между спальней Настасьи Львовной и комнатой Боратынского.

Т.П. Каждан в своем труде, посвященном русской усадьбе XIX века, очень тонко и метко оценивает пространство «большой гостиной». Позволим привести здесь довольно обширную цитату: «Необычность пространственной композиции гостиной в общей структуре мурановского дома и привязки к ней двух анфилад, пропорционально соотнесенных с масштабами гостиной, создает ощущение покойного равновесия и единства. <...> Особенно привлекательно возникающее здесь ощущение «доброй таинственности, уюта»¹⁶⁹, подчеркивающее романтическую направленность компоновки внутреннего пространства. Этому восприятию центральных интерьеров дома способствуют особенности двухстороннего освещения гостиной дневным светом, проникающим в помещение через застекленные двери и постепенно меркнущим по направлению к средней его части. В дневное время гостиная чаще всего пустовала, и загадочность ее

¹⁶⁹ Напомним процитированного в 1-й главе нашей диссертации Жака Делиля, который, рассказывает о Твикенхэме, поместье Александра Попа, в следующих строках: Заглядывая в грот, устроенный поэтом, Надеюсь я, что там, где смешан мрак со светом И полн поэзии таинственный уют [курсив мой — A.M.], Достойные стихи на память мне придут. (Делиль1987,51)

152

центрального ядра улавливалась в движении, при прохождении через ее анфиладные доли. Зато во второй половине дня и в вечернее время, когда сюда собирались всей семьей, особый уют приобретала основная часть гостиной, в которой зажигались масляные светильники и свечи [а также расположенный посередине западной стены камин - A.M.]. В эти часы ощущение таинственности как бы переключалось на боковые отсеки гостиной, очертания которых растворялись в полумраке» (Каждан 1997, 60).

От себя добавим, что в пространстве «большой гостиной» Боратынский очень тонко срежиссировал зрительное восприятие отдельных объектов, деталей интерьера и планов. В дневное время при движении по любой из анфилад внимание фокусируется на ближнем и дальнем планах, где через высокие застекленные двери торцевых эркеров «проецируются» замечательные виды мурановского парка и пруда. Неосвещенная, остающаяся в полумраке средняя часть никак не отвлекает, а напротив — сосредотачивает внимание зрителя на представившихся его взору живых картинах. Природа входит в дом и с другой стороны: южная анфилада завершается зеленой перспективой — зимним садом, пристроенным к зданию.

Вечером пространство гостиной из центробежного превращается в центростремительное - зажженные свечи и лампы, а также полыхающий в камине огонь образуют сильный визуальный акцент, притягивающий вошедшего к середине помещения, а погруженные во тьму анфиладные доли переходят на неясный средний план, который особенно выгодно оттеняет виды заката и сельской ночи, заключенные в обрамление дверных проемов на третьем плане. В подобной трактовке пространства проявились подробно тематизируемые нами в 3-й, посвященной Афанасию Фету главе, характерные для эпохи романтизма (и далее для эпохи эклектики) «отсутствие среднего плана, сближенность первого и дальнего планов — грандиозного мира природы и мира человека» (Кириченко 1998, 254). Здесь также воплотилось и преобладающее у романтиков стремление «вдаль».

153

Даль понимается ими как универсальная стихия, преображающая время и пространство, ведь, по Новалису, «в отдалении все становится поэзией: далекие горы, далекие люди, далекие обстоятельства. Все становится романтическим [курсивмой— A.M.]».

Суть описанных выше ощущений, возникающих при знакомстве с «большой гостиной» - во многом романтического свойства еще и потому, что движение, непостоянство, иллюзорность, а также чувство времени играют в них едва ли не первостепенную роль. Жак Делиль в поэме «Сады, или Искусство украшать сельские виды», изданной в России в 1816 г. в переводе А. Воейкова¹⁷⁰, подчеркивает важность динамического восприятия природы. Приведенные ниже строки вполне применимы и к интерьеру: Разнообразь, дели! сближая, отдаляя И в двадцать видов вид один преображая, Знай любопытный глаз привлечь, воспламенить И, тайно действуя, внезапно поразить; Чтоб украшения со вкусом размещались, Не слишком крылися или в глаза бросались, В картине действие потребно - без того Задремлет праздный ум: оно душа всего¹⁷¹.

¹⁷⁰ О прочих изданиях и переводах см. 1-ю главу.

¹⁷¹ Если в 1-й, посвященной Державину, главе мы неоднократно ссылались на Делиля не как на прямого учителя званковского поэта, а как на наиболее полного выразителя господствующих в садо- парковой искусстве XVIH века тенденций, связанных и с «архитектурой» садов, и с аспектами средового восприятия, то в случае Боратынского речь идет о непосредственном знакомстве с «Садами» Делиля (и во французском оригинале, и в переводе Воейкова) и их литературной переработке. (Читать и писать по- французски поэт научился в возрасте 6-ти лет. См.: Песков 2002,22). Как показал И.А. Пильщиков, «Сады» являются одним из источников первого крупного произведения Боратынского - отрывков из поэмы «Воспоминания» (1819). В ней поэт комбинирует заимствования из «Садов», «Умирающего Тасса» и «На развалинах замка в Швеции» К. Батюшкова, а также из поэмы Габриэль-Мари-Жан-Батиста Легуве (1764- 1812) Les souvenirs, ou les avantage de la memoire. Причем по отношению к «Садам» имеет место и двойное заимствование, осуществляемое через русский перевод поэмы, осуществленный Воейковым. Местами Боратынский принимает Делиля в русской «редакции», местами передает даже буквальнее, чем педантичный переводчик Воейков, в отличие от которого сохраняет метрико-синтаксическую структуру

154

Сложно не согласиться с Д.С. Лихачевым, который утверждает, что важность движения состоит для романтиков в том, что движение — «это прежде всего свобода» (Лихачев 1998, 308). В России, где политическая свобода недостижима, личная независимость возможна благодаря устройству по собственному вкусу уединенного семейного очага. Эта мысль рефреном звучит и у Державина и у младшего поколения усадебных владельцев, явленного в нашей диссертации на примере Афанасия Фета.

Особое место отводимое движению, действию порождает в композиции поиск разнообразия, которое обеспечивается не только с помощью внутреннего убранства, но и благодаря «расположению и соединению света и тени, управляемых правилами, которые называют: контрастность, пространственность и простор» (Там же, 310). Последняя выдержка из Лихачева особенно верна по отношению к раннеромантическим усадьбам - в дальнейшем в процессе возрастания роли живописного и ассоциативно-чувственной семантики природной компоненты усадебного ансамбля, а также стирания среднего плана, отделяющего субъекта от объекта, архитектуру от зелени, природное от рукотворного, контрастные приемы построения композиции постепенно нейтрализуются; сходный процесс «растворения» контрастов прослеживается и в поэзии¹⁷².

У Боратынского же «контрастность, пространственность и простор» еще присутствуют, что ощущается в решении интерьера «большой гостиной». Однако в ней уже чувствуется любовь скорее не к контрасту, а к обертону, к таким переходным, призрачным и зыбким состояниям, как

оригинала. «Идеальный читатель» поэмы Боратынского, - пишет Пильщиков, - должен был знать, как Les Jardins Делиля, так и «Сады» Воейкова. [Только тогда отклонения от обоих первоисточников и авторские вставки способны обрести полемическую заостренность - A.M.] Так в описании триумфального шествия у Воейкова упомянуты вожди, у Боратынского - плебеяне (у Делиля нет ни тех, ни других)» (Пильщиков 1995, 369). См. также примечания Пилыцикова к отрывкам из поэмы «Воспоминяния» в кн.: Боратынский 2002,324-341.

155

полумрак, закат, лунный свет, которые особо ценились романтиками, поскольку те «охотнее ощущают, нежели рассматривают» (Там же, 338). Тому подтверждением - опубликованные в сборнике с характерным названием «Сумерки» строки Боратынского:

И юных граций ты прелестней!

И твой закат пышней, чем день!

Ты сладострастней, ты телесней

Живых блистательная тень.

(Боратынский 1982,280) Некоторый элемент подвижности был заложен в быту европеизированного дворянина, коим являлся ; поэт¹⁷³. В своих воспоминаниях А.И. Дельвиг, племянник Антона Дельвига, гостивший в Маре у Боратынских¹⁷⁴ в 1833 году, писал: «Жизнь в деревне у Баратынских была устроена на английский манер, вероятно в подражание их соседу Кривцову, большому англоману, человеку умному, но взбалмошному до неистовства. <...> Утро в деревне у Баратынских посвящалось занятиям каждого в своем помещении; все собирались к часу пополудни вместе завтракать; после завтрака некоторые оставались в общей зале, другие расходились до обеда, который подавался в семь часов вечера» (Дельвиг 1912-1913, 189-190). У нас нет оснований не доверять Дельвигу, когда тот говорит об «английскости» быта Боратынских: Марк Джируард в своей книге «Жизнь в английском загородном доме» так описывает распорядок дня, заведенный в британских усадьбах на рубеже XVIII - XIX веков: «Завтракали, как правило, между десятью и одиннадцатью, обедали в пол­пятого или в пять, а в начале девятнадцатого века — чаще в шесть тридцать или в семь часов по полудню» (Girouard 1978,232. Перевод мой -A.M.).

¹⁷¹ На эту тему см., напр.: Успенский Б.А. Язык Державина // Из истории русской культуры. Т. IV (XVIII - начало XIX века). М., 2000. С. 781 -806.

¹⁷³ См. стихотворение «Ропот» (1841), в котором Боратынский подчеркивает свою оппозиционность славянофильской доктрине.

¹⁷⁴ Вдова Антона Дельвига была замужем за младшим братом поэта Сергеем.

156

Джируард пишет, что перед обедом хозяева и приглашенные собирались в гостиной, чтобы вместе направиться в столовую к ожидающему их накрытому столу. По окончании трапезы женщины возвращались назад в гостиную, мужчины же задерживались на некоторое время за столом, где выпивали, курили и вели «мужские» беседы, а, исчерпав темы для разговора, отправлялись к дамам. Столовая, таким образом, считалась мужской, а гостиная - скорее женской комнатой (Ibid.). Слабый, но не лишенный символического смысла намек на подобную черту «большой гостиной» в Муранове дают расставленные при устройстве экспозиции музея столики для занятий рукоделием, а также драпировки каминных экранов с ручной вышивкой вдовы Ф.И. Тютчева - Эрнестины Федоровны. Очевидно, эти предметы никак не могли находиться в доме при жизни Боратынского (они были перевезены в Мураново сыном Федора Тютчева Иваном в последние десятилетия XIX века), однако их присутствие наводит на мысль о некотором «идеологическом» родстве главной мурановской комнаты с аналогичными помещениями в домах, где жили в той или иной степени на «английский» манер.

Чтобы шумные мужские разговоры и запах табака не мешали находящимся в гостиной дамам, в больших английских домах нередко две комнаты разделялись еще одной, исполнявшей роль своеобразного пространственного буфера, - анте-шамбром, салоном или холлом. Разделяя отличные по своей функции помещения, такая комната органично вписывалась в романтическую концепцию разнообразия и динамического восприятия интерьера: благодаря ей путь к обеденному столу удлинялся и обогащался дополнительными зрительными впечатлениями.

Реминисценцией такого анте-шамбра в Муранове является южная анфиладная доля «большой гостиной».

Важная особенность английского дома эпохи предромантизма и романтизма заключалась также в придании одному помещению сразу нескольких, разнообразных, функций — помимо своего основного

157

назначения гостиная могла служить и детской, и библиотекой, и комнатой для музицирования, то есть пространством, где каждый был волен заниматься приятным ему делом. Эта тенденция постепенно вошла в моду и на континенте, в том числе и в России. Е.А. Борисова отмечает, что появление подобного многофункционального пространства, которое она именует «жилой комнатой», в России объяснялось «не только экономическими причинами, но и стремлением устранить былую изолированность жилых и парадных комнат и собрать всю семью воедино» (Борисова 1997,162).

Зная из переписки поэта, что помимо забот чисто хозяйственного свойства жизнь Боратынских в Муранове строилась вокруг воспитания детей, можно предположить, что «большая гостиная» была той комнатой, где проходили семейные концерты и разыгрывались театральные постановки подобные тем, что супруги устраивали в пору своей бытности в Маре. В этом случае одна из анфиладных долей легко трансформировалась в сценическое пространство, отделенное от остальной комнаты занавесом, закрепленным в образованной печами сегментной арке. Такие же спектакли устраивались в доме и позднее, когда в нем поселился Н.В. Путята — «силами юных актеров-любителей разыгрывались сцены из французских трагедий, инсценировались басни Лафонтена или предлагался вниманию зрителей какой-нибудь модный в то время водевиль, вроде «Отец, каких мало!» (Пигарев 1948,46).

Помимо гостиной множественность назначений была присуща и комнатам, в которых жили хозяева. В просвещенных домах России первой половины XIX века комната владельца — не только спальня, но одновременно и библиотека, и кабинет, и гостиная, где принимают самых близких гостей. Упоминавшийся выше А.И. Дельвиг вспоминал, как брат поэта Сергей принимал его в Маре: «После полуночи С.А. Баратынский приглашал в свой кабинет меня в халате, и мы втроем, он также в халате и жена его в дезабилье, проводили часа полтора в полутемноте при

158

полыхающем камине. В это время мы оставались как бы в тесном семейном кругу, вспоминали прошедшее и пили хорошие вина» (Дельвиг 1912— 1913, 190). В своей комнате в Муранове Боратынский также совместил несколько функций - у него не было отдельного кабинета: поэт трудился непосредственно в спальне, где стоял изготовленный мурановскими крепостными мастерами по его проекту письменный стол¹⁷⁵.

«По семейным рассказам, передававшимся из поколения в поколение, автор «Сумерек» не терпел в своей рабочей комнате ярких солнечных лучей. Они отвлекали и рассеивали его внимание, - пишет в своем путеводителе по усадьбе Кирилл Пигарев. - Вот почему кабинет поэта помещался в комнате, обращенной окнами на север, в задумчивый парк. В ней всегда приглушенный свет, какой бывает в сумерки» (Пигарев 1948,41).

Семейство Боратынских прожило в новом доме всего год. Малочисленны письменные свидетельства о пребывании поэта в Муранове, отсутствуют первоначальный проект дома и зарисовки его интерьеров — о многом, что касается внутреннего убранства помещений при Боратынском и их функционального назначения, приходится говорить лишь в сослагательном наклонении, строя предположения, основанные на «семейных рассказах», проектных изысканиях и обнаруженных аналогиях. Выше, повествуя о центральном ядре здания, мы отметили в постройке Боратынского некоторые черты английских домов эпохи предромантизма и романтизма. Опираясь на более поздние свидетельства, подобные аналогии можно было бы распространить и на некоторые другие помещения. Южная, тянущаяся от прихожей и проходящая через «большую гостиную» анфилада заканчивалась маленькой прямоугольной комнатой (3 на 4,5 м). С восточной стороны к комнате примыкала столовая, с западной - зимний сад, а с северной — буфетная с проделанным в стене полуциркульным,

¹⁷³ Изображение этого стола неизменно воспроизводится во всех иллюстрированных изданиях, посвященных Муранову. Из последних по времени см.: Мураново. Альманах «Памятники отечества». М., 2003. С. 89. № 58.

159

«венецианским», окном; в углу рядом со входом в столовую помещался небольших размеров камин. По всей видимости то была малая столовая или помещение для приема завтрака подобное breakfast room в английских домах, в котором обитатели не только завтракали, но и проводили свое утро. Эту мысль подтверждают два обстоятельства: первое — наличие камина, то есть быстро натапливаемого источника тепла, второе — свидетельства о том, что гостившая в Муранове родная сестра Н.В. Путяты Анна Васильевна готовила в этом камине себе на завтрак гренки¹⁷⁶.

Позднее, предположительно в 1876 году, стенку, разделяющую буфетную и комнату для завтраков, разобрали, а в полученном после объединения двух помещений пространстве была устроена библиотека. Где хранил книги Боратынский доподлинно неизвестно: поэт мог их разместить и в своей спальне-кабинете, и в «большой гостиной», и в расположенной за буфетной комнате, ныне называемой «литературной». Здесь Н.В. Путята сиживал с наезжавшими к нему в Мураново друзьями-писателями В.Ф.

177

Одоевским, СТ. Аксаковым, Н.В. Гоголем и вел с ними продолжительные разговоры о литературе. Если полагать, что характер комнаты со времен Боратынского не менялся, то можно говорить о своеобразном аналоге английской gentlemen's room: тут после обеда поэт имел возможность уединиться с гостями для интеллектуальных бесед и изучения книг, хранящихся в Муранове. В литературной комнате, как и в спальне поэта,

¹⁷⁶ Сообщено главным хранителем мурановского музея С.А. Долгополовой.

¹⁷⁷ О пребывании Н.В. Гоголя в Муранове см.: Долгополова С.А. Гоголевская комната в усадебном доме (О роли предания в усадебной жизни // Вторые гоголевские чтения: Н.В. Гоголь и мировая культура. Сборник докладов. М., 2003. С.203-215. В этой работе главный хранитель мурановского музея раскрывает важность роли предания в усадебной жизни. «Нашему сознанию, - отмечает С. Долгополова, - впитавшему опыт поколений, для которых «порвалась дней связующая нить», предание кажется хрупким, ненадежным и малозначительным явлением. <...> Но каноническое представление об усадебной жизни, включающее в себя неспешность существования, неизменный круг близких друг другу людей, непрерывность традиций, культурный досуг, указывает на основы, создающие самую благоприятную среду для бытования предания. Возможность говорить устами к устам, пожалуй, даже способствовала именно изустной передаче важных и сокровенных смыслов. Знания, полученные при этом от близких и дорогих людей, становились неотъемлемой принадлежностью внутреннего мира» (Там же, 204).

160

было создано милое сердцу Боратынского приглушенное освещение — оба окна выходят в зимний сад, занимавший все пространство вдоль южной стены между breakfast room и башней, в которой помещались «всего две комнаты, одна над другой, предназначавшиеся для слуг» (Пигарев 1948,28).

Второй этаж дома Боратынского целиком отводился детям, которых, напомним, в семье поэта было восемь. Квадратный в плане он повторял конфигурацию центрального ядра: по периметру здесь располагались детские, образующие колцевую анфиладу, а в середине - классная комната, свет в которую проникал сквозь остекленную двускатную крышу бельведера. Дети называли это помещение «тужиловкой» — предусмотрительный отец нарочно сделал так, чтобы они не могли смотреть в окна и отвлекаться от уроков.

Еще в Артемове Боратынский превратил свой дом в «маленький университет». «У нас пять чужих человек, среди которых судьба доставила нам превосходного учителя рисования <Эллерса>, - сообщал Боратынский матери летом 1842 года. — Скромное существование, которое мы ведем, и доходы, которые мы надеемся, даст нам продажа леса, позволяют много тратить на обучение детей, так что они и их учителя оживляют наше уединение» (Цит. по: Летопись 1998, 388). Из Муранова в апреле 1843 года поэт писал тому же адресату: «У нас погода сносная, небо голубое, но еще холодно. Еще лежит много снега, а ночами морозит. Дети получают наслаждение от верховых прогулок, днем между 3 и 4 часами. Пешие прогулки пока невозможны <...>. Дети учатся прекрасно. Они много извлекли из постоянных уроков, которые получают во время нашей деревенской жизни. Музыке их учит госпожа Фильд, играет она не так хорошо, как ее супруг, но супружеская любовь открыла ей методу и его музыкальные секреты, собственно и являющиеся основой ее преподавания» (Там же, 396).

Заканчивая описание мурановского дома, оговоримся, что мы сознательно акцентировали наше внимание на его сходство с английскими

161

аналогами конца XVIII — начала XIX века. Некоторые исследователи жизни и творчества Боратынского прямо говорят о том, что поэт «спроектировал дом - в английском стиле» (Лебедев 1985, 125). Подобное жилище видится весьма органичным для «Гамлета-Баратынского», певца Финляндии -провинции, которая играла в Российской империи «роль северной дикой и свободолюбивой страны, аналогичной Шотландии в Великобритании» (Лихачев 1998,353)¹⁷⁸.