Глава 1. Архитектурно-строительная программа г.Р. Державина в общеэсетическом контексте предромантической эпохи

Часть I. Усадебный мир в поэзии Державина

История Званки, новгородского имения Гавриила Романовича Державина, относится к самому плодотворному периоду усадебного строительства в России, который начинается в последней четверти XVIII века и длится вплоть до начала Отечественной войны 1812 года. С момента издания Петром III «Манифеста о вольности дворянства» (1762), открывшего на законодательной основе возможность для частной жизни, свободной от обязательной государственной службы, культурное первенство постепенно переходит от роскошных резиденций императорских вельмож к повсеместно распространившемуся имению богатого и среднего • дворянина. Представителей этого сословия отличает устремленность к индивидуальному жизненному пути, специфическому личному поведению, основанному на убеждении, что ценность человека заключается в его неповторимости - в тех качествах, которые Н.М. Карамзин определил новым словом «оригинальность». Однако при всей несхожести и разнообразии характеров людей этой эпохи объединяет представление о неотделимости собственной жизни и судьбы от государственных интересов⁴². В отличие от пришедших им на смену романтиков они прежде

⁴² Я.К. Грот в статье «Державин, как писатель и человек» отмечает: «В XVIII веке резкие, угловатые характеры были гораздо обыкновеннее, чем в наше время, когда более распространенное между всеми сословиями и притом более искусственное воспитание подводит всех под один довольно общий уровень образования и на всех кладет однообразную печать сдержанности и приличия. Вместо нынешнего сходства форм и приемов прежние люди зачастую обнаруживали особенности, которые в наше время навлекают на человека кличку чудака. «Своеобразие», по замечанию князя Вяземского, «обыкновенная принадлежность людей старого чекана». Таких людей можно встретить немало, например, в летописях европейских университетов за прошлое столетие; в наше время мы причислили бы к подобным характерам также Ломоносова, Сумарокова и Тредьяковского. К этому разряду можно отнести и Державина. Его отзыв о себе, «что горяч и в правде черт» (И, 78), не был самохвальством. Эту сторону своей личности высказал

9

всего «люди группы», а потому в каждом исследуемом случае общее неизбежно отражается и проявляет свои закономерности в конкретном.

Суждение о том, что усадьба является «автопортретом» своего владельца, бесспорное для поколения, сформировавшегося во время и после Отечественной войны, применительно к дворянам, выросшим во второй половине XVIII века, требует некоторых оговорок. В богатых и среднебогатых имениях внутренняя планировка и убранство дома, а также садово-парковые строения и скульптуры, позволяют, как правило, получить информацию об образе жизни и воззрениях конкретных владельцев, при этом общая структура ансамбля подчинена довольно строгой типологии, отступления от которой обуславливаются, в первую очередь, соображениями экономии. «Портретность» и условность в этих усадьбах соседствуют примерно тем же образом, что и в памятнике А.В. Суворову скульптора М. Козловского в Петербурге, где вполне реалистические, пусть даже идеализированные, черты лица полководца соединяются с античной трактовкой фигуры⁴³.

Поэзия в культурном ландшафте державинской эпохи

Высокая степень условности, а вернее аллегоричности, присущая искусству XVIII века, неизбежно влечет за собой : возможность многократного прочтения художественного произведения, дешифровка

он преимущественно в многочисленных ссорах и спорах с своими начальниками и сослуживцами, когда ради строгого соблюдения закона не хотел допускать в их действиях ни малейшего произвола; из этого благородного источника происходили и столкновения его с императрицей, когда он удостоился приближения к ней» (Грот 1909,90).

⁴³ Ю.М. Лотман замечает, что Державин перенес этот принцип контрастного соединения в поэтический портрет Суворова:

Кто перед ратью будет пылая Ездить на кляче, есть сухари...

«Снегирь» (Лотман 2001, 180)

10

которого невозможна без определенного запаса общих знаний , т.е. владения культурным контекстом эпохи. Особое место в этом контексте занимает поэзия.

Историки, филологи и искусствоведы чрезвычайно высоко оценивают роль поэта в современном Державину мире . Ю.М. Лотман указывает, что «в то время как быть актером, живописцем <...>, музыкантом, архитектором, с одной стороны, и профессором, академиком, врачом, переводчиком - с другой, представляется [дворянам - A.M.] унизительным (эти сферы культуры обслуживаются разночинцами, крепостными интеллигентами или иностранцами, тоже разночинцами), поэт окружен ореолом общественного уважения, и его культурное амплуа пользуется высочайшим престижем» (Лотман 2000, 84). Поэзия концентрирует в себе почти все духовное содержание жизни нации: то, что в последующие эпохи занимает философа, историка, хроникера, ученого или публициста, в XVIII веке становится предметом литературы. Разнообразие тем, которые находят свое выражение в стихотворной форме, а также культурный полиглотизм, свойственный поэтам того времени, позволяют без труда обнаружить в их творчестве близкие аналогии явлениям, происходящим в иных сферах, художественной деятельности, в том числе и непосредственно связанным со становлением и развитием мира русской усадьбы. В поэзии принципиально невозможно господство представителей иностранных школ или механический перенос эстетических норм и художественных приемов, сложившихся в западноевропейской культуре. Здесь происходит

Д.С. Лихачев в книге «Поэзия садов» вводит в искусствоведческий лексикон термин «тезаурус». Написанное академиком о садах Романтизма распространяется и на другие сферы искусства современной Державину эпохи: «Применяя терминологию русского математика Ю.А. Шрейдера, занимающегося теорией информации и создавшего понятие «тезауруса», т.е. определенного, заранее существующего у получателя информации запаса знаний, в садах Романтизма очень важен этот романтический тезаурус у посетителя сада. «Тезаурус» посетителя романтического сада должен быть чрезвычайно разнообразен и включать сведения из различных [курсив мой -A.M.] искусств» (Лихачев 1998,259).

⁴⁵ См. напр. Живов 2000, 677-679; Лотман 2000, 84-94; Серман 1969,44; Roosevelt 1995,292.

11

трансформация и переработка актуальных в искусстве тенденций на основе национального языка и, в значительной степени, национальной художественной традиции. Сходная ситуация возникает, когда создатели усадеб, апеллируя к разнообразным явлениям мировой культуры - от античных вилл до британских пейзажных садов, - отображают их адекватно существующим политическим, социальным и природным реалиям, в результате чего складывается оригинальная бытовая и эстетическая модель. Перефразируя Д.С. Лихачева, можно сказать, что в занятие поэзией, как и деятельность по созданию и обживанню усадеб определяют все «новое и основное» в культурной жизни последней трети XVIII и начала XIX века.

Закономерно, что в это время сначала в Западной Европе, а затем и в России просыпается интерес к местам, связанным с выдающимися литераторами, событиями и героями их произведений. Мысль о том, что поэта нужно читать на фоне его родного ландшафта, впервые отчетливо прозвучала в работе англичанина Р. Вуда «Опыт об оригинальном гении и творениях Гомера» (1768) и была сразу же подхвачена И.Г. Гердером в его переписке об Оссиане и песнях древних народов (1773). В описательной поэме «Сады» (1782⁴⁶), имевшей огромный успех в России⁴⁷, Жак Делиль мечтает прочесть стихи Вергилия «там, где он создал их» (Делиль 1987, 51). Далее (песнь III, ст. 620), рассказывая о посещении поместья английского поэта и садовода Александра Попа (1688-1744) в Твикенхэме, Делиль пишет:

Заглядывая в грот, устроенный поэтом, Надеюсь я, что там, где смешан мрак со светом И полн поэзии таинственный уют, Достойные стихи на память мне придут.

(Там же, 70)

⁴⁶ Интересно, что в том же году Державин сочинил принесшую ему славу оду «Фелица».

12

В предисловии к своей поэме французский литератор, говоря о саде Попа, прямо заявляет: «Первыми памятниками знаменитому писателю служат построенный им дом, разбитый им сад и составленная им библиотека» (Там же, 7). Н.М. Карамзин, побывавший в Твикенхэме в 1790 году, дает о своей поездке в «Письмах русского путешественника» следующий краткий отчет: «Я видел его [Попа - A.M.] кабинет, его кресла -место, обсаженное деревами, где он в летние дни переводил Гомера, - грот, где стоит мраморный бюст его и откуда видна Темза, - наконец, столетнюю иву, которая чудным образом раздвоилась и под которую любил думать философ и мечтать стихотворец; я сорвал с нее веточку на память» (Карамзин 1980, 515).

Схожий интерес питают современники и к державинской Званке. Не случайно в 1810 году в «Вестнике Европы», редко печатающем архитектурные гравюры, издатели помещают «Вид Званки, усадьбы Г.Р. Державина вниз по Волхову от стороны Нова-города» (Борисова 1997, 62). Сам факт публикации изображения внешне неоригинальной для своей эпохи усадьбы свидетельствует о развитии двух затем прочно укоренившихся в культурном сознании тенденций: во-первых, о стремлении дополнить зрительный ряд ассоциациями, лежащими вне плоскости зрительного восприятия, а во-вторых о придании усадебным ансамблям повышенного мемориального значения . Любой ландшафт, каким бы

В начале XIX века вышло три русских перевода поэмы - А. Палицына, П. Кабанова и А. Воейкова (1804,1812 и 1816 гг.).

⁴⁸ В качестве свидетельства устойчивости данных тенденций приведем две цитаты, разделенные временным интервалом более, чем в 60 лет. А.И. Герцен в «Былом и думах» (1852-1868) замечает: «Старинные барские села и усадьбы необычайно хороши, особенно те, в которых два последних поколения ничего не исправляли и не переиначивали» (цит. по: Турчин 1996,19). В 20-е годы XX века М.А. Волошин оставляет в книге посещений мурановского музея следующую запись: «Погибни Мураново, нарушься этот изумительный ансамбль - вместе с ним утратится живой ключ к истокам русской философской поэзии, перестанет быть осязаема связь быта и пейзажа с лирикой Баратынского и Тютчева» (цит. по: Низовский 2000, 103). Об этом же говорится и в последней строфа «Жизни Званской» («Здесь Бога жил певец,

13

«естественным» он ни казался просвещенному герою державинского века, формируется главным образом его мироощущением, связанным с богатой европейской и национальной культурной традицией, а также с современными процессами, происходящими в области искусства и идей. Таким образом, художественная ценность Званки во многом определяется не качеством ее архитектурной композиции, но фигурой хозяина усадьбы, крупнейшего поэта своего времени.

Державин в своей усадьбе: лирический герой и эмпирический человек

Новгородское имение Державина становится наглядным воплощением созданного в стихотворных образах, заимствованных из Горация и Анакреонта, этического идеала независимой и свободной от государственных обязательств личности. При этом предлагаемая поэтом жизненная модель раскрывается в определенном развитии. Сначала она постулируется в литературных произведениях (стихотворения, сочиненные в период с середины 1770-х по 1804 год и объединенные в сборник «Анакреонтических песен»), затем воплощается в реальность — строится Званка, а далее приобретенный опыт описывается в поэтической форме («Евгению. Жизнь Званская», 1807) и тем самым, с одной стороны, смыкается с творчеством Державина предыдущих лет, а с другой -воспринимаемый сквозь призму художественного текста становится нравственным и поведенческим образцом. В «Очерках по истории русской культуры» Лотман, говоря о воспитательной роли литературы XVIII века отмечает: «Литература несет в себе идеальный «образ читателя», который она императивно навязывает реальному читателю. В результате создается ситуация, перевернутая по отношению к обычным нормам западноевропейского искусства той поры: текст обращен не к реальному читателю (и, тем более, не к покупателю), а к некоторому

Фелицы»): бессмертие поэта невозможно для Державина без сохранения, хотя бы в памяти, конкретного

14

сконструированному идеалу читателя. Однако этот идеал активно воздействует на реальность, и достаточно одного поколения, чтобы реальный читатель принял эту норму как идеальные правила своего поведения» (Лотман 2000, 112). Огромное влияние «Жизни Званской» на поэтов пушкинской поры подтверждает справедливость заключения тартуского ученого⁴⁹.

Судьба Державина, поэта и человека, тесно связана с кругом самой передовой творческой интеллигенции его времени. В конце 1770-х годов складывается так называемый Державинский (или Львовский, или Державинско-Львовский) кружок, в который входят Н.А. Львов, В.В. Капнист, И.И. Хемницер, А.В. Храповицкий, М.Н. Муравьев, A.M. Бакунин и позднее А.Н. Оленин. Особую роль в этом избранном круге играет Николай Александрович Львов⁵⁰, который становится на долгие годы эстетическим советником Державина. «Сей человек, - пишет Державин о Львове, - принадлежал к отличным и немногим людям, потому, что одарен был решительною чувствительностью к той изящности, которая, с быстротою молнии наполняя сладостно сердце, объясняется часто слезою, похищая слово. С сим редким и для многих непонятным чувством он был исполнен ума и знаний, любил Науки и Художества и отличался тонким и

места, связанного с событиями его жизни и творчества.

⁴⁹ См. напр.: Макогоненко 1969,113-127; Он же 1987,287-295; Мейор 1996, 79-96.

⁵⁰ По некоторым сведениям Державина и Львова познакомил В.В. Капнист, с которым поэт служил в Переображенском полку, по другим - их первая встреча произошла в доме А. Дьякова, сенатского обер- прокурора, куда ввела Державина его первая жена Катерина Яковлевна, урожденная Бастидон (1762-1794) (Глумов 1980, 31). Я.К. Грот дает иную версию событий: «При перестройке сенатского здания 1779 года надзор за работами был поручен поэту. Делом Державина было между прочим устройство залы общих собраний, украшенной аллегорическими барельефами, которые придумывал Николай Александрович Львов. Здесь первый раз в биографии Державина является этот замечательный человек, который с этих пор до самой смерти своей (1803) приобретает такое значение в жизни и поэзии Гавриила Романовича» (Грот 1997, 166). Позднее Львов становится не только близким другом, но и свояком Державина. В 1795 году после кончины своей первой жены поэт вторично вступает в брак с Дарьей Алексеевной Дьяковой, родной супруги Львова Марии Алексевны. Любопытно, что третья сестра, Александра, была замужем за В.В. Капнистом.

15

возвышенным вкусом, по которому никакой недостаток и никакое превосходство в художественном или словесном произведении укрыться от него не могло. Люди, словесностью, разными художествами и даже мастерствами занимавшиеся, часто прибегали к нему на совещание и часто приговор его превращали себе в закон» (Объяснения на сочинения Державина, им самим диктованные. СПб., 1834, с. 60-61). Широта жизненных интересов и познаний Львова, которые охватывали практически все сферы искусства: поэзию, в том числе фольклорную, живопись, архитектуру, музыку, а также такие далекие от изящного, но популярные в современную ему эпоху предметы, как горное дело и материаловедение, обусловила разнообразие форм и приложений влияния, которое тот оказывал на лишенного «всякого образования» (Белинский 1909, 25) Державина. ^

Во второй половине 90-х годов XVIII века Державин чувствует необходимость нового поэтического самоопределения, поиска иного, отличного от образа «певца Фелицы» стихотворного амплуа. Он обращается к анакреонтике, поэзии, апеллирующей к наследию древнегреческого лирика Анакреонта (VI-V в. до н.э.), и включающей в себя переводы его стихов и позднеантичных подражаний, а также подражания и самостоятельные произведения, написанные по мотивам его творчества. Основные темы поэзии Анакреонта - вино и женщины, любовь и наслаждение мимолетными чувственными радостями - Державин использует для создания образа независимого от власти творца, свободной, имеющей право на земные удовольствия личности. Подобная независимость подразумевает по существу оппозиционность существующей политической элите. Поэт не может реализовать свое идеальное гражданское предназначение в качестве певца героев (см. К лире // Державин 1863-1883.

16

II, 135⁵¹) и советодателя монархов, а потому вынужден обратиться к другим источникам вдохновения:

Цари к себе его [Анакреонта. - A.M.] просили

Поесть, попить и погостить,

Таланты злата подносили,

Хотели с ним друзьями быть.

Но он покой, любовь, свободу Чинам, богатству предпочел; Средь игр, веселий, короводу, С красавицами век провел.

Беседовал, резвился с ними, Шутил, пел песни и вздыхал И шутками себе такими Венец бессмертия снискал.

Посмейтесь, красоты российски, Что я в мороз у камелька, Так с вами, как певец тииский, Дерзнул себе искать венка.

(Венец бессмертия. II, 231)

⁵¹ В дальнейшем все стихотворные цитаты из произведений Державина даются по изданию: Державин Г.Р. Сочинения Державина с объяснит, примеч. Я. Грота. 1-е изд. Т. I-IX, СПб., 1863-1883) В скобках указывается римскими цифрами том и арабскими - страница.

17

Античные и национальные образы в державинской анакреонтике

Большинство анакреонтических пьес Державина почерпнуто из вышедшего в 1794 году сборника переводов Н.А. Львова «Стихотворения Анакреонта Тииского», снабженного предисловием и обстоятельными примечаниями. В этом издании Львов стремится дать русской поэзии подлинного Анакреонта, без тех искажений, которым тот подвергался и на Западе, и в России . Первый и главный тезис, сформулированный переводчиком во вступительной статье к сборнику: об оригинальности Анакреонта, не имевшего себе других наставников кроме природы и собственного сердца (Стихотворения Анакреона Тииского / Пер. *** *** Н.А. Львова. СПб., 1794, кн. 1, с. V, VI). Будучи мягким и тонко чувствующим человеком, лирик живо воспринимает современную ему действительность, обычаи, обряды, религию своего народа. Анакреонту следует не подражать, но перенять у него оригинальность и точность изображения окружающего мира. «Предисловие Львова было своеобразным манифестом, - указывает Г.П. Макогоненко. - Развивая выдвинутые <...> Гердером представления о греческой поэзии как о поэзии, тесно связанной с жизнью народа, как об искусстве, запечатлевшем конкретно-исторический этап жизни человечества, Львов подчеркивал не только объективность поэтических картин Анакреонта, но и близость его стихотворений народным песням. «Русский Анакреонт», учась оригинальности у греческого поэта, должен был учитывать художественный опыт русской народной песни» (Макогоненко 1987,263)⁵³.

⁵² См. подробно Макогоненко 1987, 259-262. «В предисловии к своему сборнику Львов утверждал, что слава Анакреонта не в том, что он писал «любовные и пьянственные песни», как думал вслед за европейскими авторитетами Сумароков. Анакреонт - философ, учитель жизни, в его стихах рассеяна «приятная философия, человека каждого состояния услаждающая». Он не только участвовал в забавах двора тирана Поликрата, но и «смел советовать» ему в делах государственных» (Там же, 262).

^5І Таким образом в связи с анакреонтическим наследием затрагивается остро стоящий в державинскую эпоху вопрос о соотношении в художественной сфере античного и национального, а шире универсального и оригинального. В различных областях художественного творчества постановка этого вопроса рождает своеобразные противопоставления: высокий - низкий слог в поэзии, величественное

IS

В своем творчестве Державин опирается на львовскую концепцию понимания античного поэта: начиная с 1796-1797 годов, он пишет анакреонтические стихотворения, которые называет «песнями». При этом автор создает глубоко оригинальную поэтическую структуру, в основе. которой лежит яркое сочетание античных и национальных образов (см. напр. «На брачные торжествы», «Анакреон у печки», «Русские девушки» и др.). Поэт сознательно совмещает римскую и русскую мифологию, стремясь подчеркнуть общее народное начало каждой национальной поэзии: в пьесе «Фалконетов Купидон» русский Лель превращается в статую Купидона, а в стихотворении «Русские девушки» высказывается предположение об античном Эроте, который мог бы быть прикован к русской красоте. Позже в «Рассуждении о лирической поэзии» Державин писал: «... песни, по содержанию своему, были почти у всех одинаковы; а по свойству (характеру) их, или по выражению чувств, совсем различны. Климат, местоположение, вера, обычай, степень просвещения и даже темпераменты имели над всяким свое влияние» (VII, 521). С идеей связи двух национальных культур Державина познакомил, скорее всего, Львов (Ионин 1969, 175), известный противник механического переноса на русскую почву; норм и правил, признанных за эталон, будь то античная лирика или палладианская архитектура. Вспомним его известное высказывание против абсолютизации принципа симметрии плана и взаимосвязи фасадов с внутренней структурой жилого здания: «В Италии, конечно, можно строить дома по принципу шахматной доски. Хозяин занимает там часто один

(пластичное) - живописное в изобразительном искусстве, парадное - бытовое в искусстве интерьера. Сначала сосуществование подобных противоположностей обеспечивается в рамках их контрастного взаимодействия, включения в одно произведение, казалось бы, разнородных, несоединимых элементов, но постепенно с возрастанием романтических тенденций усиливается стремление к нейтрализации контрастов. Это отражается, к примеру, в создании новой жанровой иерархии в поэзии (Херасков, Богданович, Львов, М. Муравьев и др.) по набору рифм чрезвычайно близкой к стандартам классического среднего стиля (В. Западов 1969, 74-75) или же в попытках синтеза повседневно-бытового и торжественно-парадного в архитектуре интерьеров 1790-1800-х годов (Тыдман 2000, 57).

19

уголок палат своих, а в остальных покоях картины и мраморы мороза не боятся. Сквозного ветра итальянцы не знают и по имени, и в комнате у них зимою как на дворе... Так годится ли правило равновесия в нашем климате и какие равновесия мороз в 28 градусов не перевесит» (цит. по: Гуляницкий 1998,107). В данном случае ссылка на национальные особенности объясняет отход от классицистических правил композиции. То же происходит у Державина, когда появление в его произведении неточных рифм связано у него с переходом от античного образного строя к славянской мифологии. Первые тридцать четыре стиха «Явления Аполлона и Дафны на Невском берегу» (1801. II, 379), где фигурируют Аполлон, Дафна, хариты, музы, наяды, нимфы, рифмуются точно. В следующих десяти возникают Север, Знич, Зимстерла, Лель и Любовь, и одновременно появляется ассонанс и приблизительная рифма: замерзлу-Зимстерлу, цветов-Любовь и т.д. Последние же четыре стиха — снова с Дафной и Аполлоном —. опять рифмуются точно (Западов В.А. 1969, 89). :

О важности для поэта идей своего друга, высказанных в издании Анакреонта, свидетельствует, то обстоятельство, что, посетив в 1810 году могилу Львова в его усадьбе Никольское-Черенчицы, Державин вспоминает о нем прежде всего как о переводчике античного лирика:

Да вьется плющ, и мирт здесь высится зеленый, Хор свищет соловьев, смеется пестрый луг, Ключи струят млеко, и вина драгоценны Да разливают всем благоуханье вкруг: Анакреон с четой здесь русской почивает. О Львов! покойся, - прах покой коль ощущает.

(Ill, 444)⁵⁴

⁵⁴ Черновик стихотворения «Даше приношение» (1797), известного как самая ранняя попытка определить идейно-эстетический замысел «Анакреонтических песен», дает следующий интересный вариант:

Взял я лиру и на ней,

20

Большая часть стихотворений, вошедших в сборник «Анакреонтических песен» посвящена изображению русской действительности, русского быта, раскрытию поэзии повседневности. В статье «Литературная позиция Державина» Илья Серман приводит любопытное сравнение между переводом стихотворения Анакреонта «Богатство», выполненного Львовым и служившим для Державина оригиналом, и текстом последнего:

Львов Державин

Рачительно б старался Копил бы для того я злато,

Я золото копить Чтобы, как придет смерть сражать,

На то, чтоб откупиться Тряхнуть карманом таровато

Тогда, как смерть явится. И жизнь у ней на откуп взять.

Далее исследователь замечает: «В этих стоках [державинских - A.M.], в самом способе их выражения, в фамильярности обращения со смертью, в простоте отношений с ней есть что-то от русской народной сказки, герои которой часто вступают со смертью в самые «деловые» и денежные сделки. Так, ода Анакреона вдруг заговорила русским языком, и стихотворение в

і

целом получило иной колорит и связь с русской жизнью» (Серман 1969, 49). Заимствуя античные сюжеты, Державин постоянно напоминает читателю, что он вовсе не Анакреонт - акцент в поэтическом цикле переносится на конкретные обстоятельства биографии автора. Идея предпочтения чинам и богатству покоя, свободы и любви трансформируется у Державина в самостоятельную тему личной жизни поэта - он повествует о друзьях, жене,

Разогрев холодну кровь,

Петь из шутки покусился

Нежную любовь,

А ко мне Анакреон,

Лель, Амур, Эрот и Купидон,

Сафо, Львов, а с ними ты (Дарья Алексеевна, вторая жена поэта. -A.M.)

На беседу все пришли.

(III, 367;

21

о самых обыкновенных делах и заботах, демонстрируя при этом изрядную наблюдательность и редкую для своей эпохи тягу к описанию мелких прозаических деталей.

Державинская анакреонтика: биографические и реалистические мотивы

Младший современник поэта П.А. Вяземский, сам себя не без оснований называвший «термометром», на который «каждая суровость воздуха действует <.. .> непосредственно и скоропостижно» (из письма А.И. Тургеневу) в своих записных книжках пишет о Державине: «Его стихотворения, точно как Горациевы, могут при случае заменить записки его века. Ничто не ускользнуло от его поэтического взгляда» (Вяземский 1963, 35). В подтверждение своей мысли Вяземский приводит выдержку из стихотворения, посвященного Оленину (1804), которое по его мнению «нельзя без смеха прочесть»:

Нам тесен всех других покрой. Юмористический характер цитаты Вяземский обосновывает тем, что «Оленин был необыкновенно малого роста и сухощав» (Там же, 388).

«В стихотворении «Гостю» поэт говорит о приезде в его петербургский дом П.Л. Вельяминова:

Сядь милый гость, здесь на пуховом

Диване мягком, отдохни;

В сем тонком пологу, перловом,

И в зеркалах вокруг, усни;

Вздремли после стола немножко:

Приятно часик похрапеть... (/, 670-671)

⁵⁵ Построен по проекту Львова в начале 1790-х годов (Будылина, Брайцева, Харламова 1961, 148-150).

22

Речь идет о диванной гостиной на втором этаже, где глухая стена напротив окон, обращенных в сад, была обработана в виде «четырехугольного храмика», драпированного белой кисеей на розовой подкладке (Будылина, Брайцева, Харламова 1961, 152).

В стихотворении «Другу» (1795. 7, 673-675), посвященном Н.А. Львову, рассказывается о прогулке в саду принадлежащей архитектору дачи близ Невского монастыря, против Охты:

Пойдем сегодня благовонный

Мы черпать воздух, друг мой, в сад,

Где вязы светлы, сосны темны

Густыми купами стоят;

Который с милыми друзьями,

С подругами сердец своих

Садили мы, растили сами;

Уж ныне тень приятна их. Из «Объяснений», написанных Державиным к своим сочинениям (1809-1810), оказывается, что эти деревья собственноручно сажали: сам автор, а также Хемницер, Капнист, Вельяминов, Марья Алексеевна Львова и Екатерина Яковлевна Державина (III, 716). Охватившее современников поэта увлечение садоводством не обошло и членов Державинского кружка. Лучшим комментариям к этим строкам может послужить отрывок из «Писем русского путешественника» Карамзина: «Вольтер в конце своего остроумного и безобразного романа [«Кандида» - A.M.] говорит: «Друзья! Пойдем работать в саду!», слова, которые часто отзываются в душе моей после утомительного размышления о тайне рока и счастия. Можно еще примолвить: «Пойдем любить своих домашних, родственников и друзей, а прочее оставим на произвол судьбы!» (Карамзин 1980, 500).

Постепенно в «Анакреонтических песнях» вырисовывается данный в реальном жизненном контексте образ «рожденного в льдистых странах»

23

поэта (напр. «Тончию», 1801. II, 397). Декларативное неприятие властей предержащих, попытка отстоять право творца на независимое и естественное существование порождают стремление к уединению - в лирике Державина возникает образ Званки:

Я пою, - Пинд стала Званка, Совоплещут музы мне; Возгремела балалайка, И я славен в тишине.

(Тишина, 1801. II, 367)

Отказ от ролевого сознания в поэзии Державина 1800-х годов. Образ примерного усадебного жильца

Если в своих песнях, пусть и с оговорками, Державин примеряет на себя определенное амплуа⁵⁶, связанное с выбором образа Анакреонта в качестве идеализированного двойника, который в некотором роде упрощает и диктует его реальное поведение, то в начале 1800-х годов вместе с последней в жизни поэта отставкой (1803) происходит окончательный отказ от ролевого сознания: Державин более не нуждается в своем сопоставлении с греческим лириком. В этот период он создает «Жизнь Званскую» (1807), в которой его автобиографизм достигает апогея. Впервые в русской поэзии делается попытка создания романа в стихах; занятия и мысли автора, описанные в течение одного дня, проведенного в имении на берегу Волхова, становятся истинной энциклопедией русской усадебной жизни, раскрывающей с разных сторон смысл и содержание сельского уединения. Если поколение Карамзина и Жуковского сличает картины русской усадьбы

Сформировавшуюся под влиянием романтизма иронию младшего поколения по отношению к подобным амплуа выражает П.А. Вяземский, остроумно замечая в своих записных книжках: «Долгоруков русский Державин так, как Державин русский Гораций. Измайлов русский Крылов, как Крылов русский Лафонтен» (Вяземский 1963,35).

24

с произведениями Ламберта, Томсона и Делиля , то более молодые поэты охотно ориентируются на Державина - на протяжении многих лет А.С. Пушкин в своем творчестве обращается к «Жизни Званской»: от «Послания Юдину» (1815) вплоть до «Осени» (1833)⁵⁸. Не далек от истины оказался автор статьи в «Северном вестнике», который после выхода в свет сборника «Анакреонтических песен» (1804), провозглашал: «Желая известить публику о сем новом произведении лиры г. Державина, что можно сказать об нем нового? Державин есть наш Гораций - это известно; Державин наш Анакреонт - и это не новость. Что же новое? То, что в сей книжке содержится 71 песня, то есть 71 драгоценность, которые современниками и потомками его будут выучены наизусть и дышать будут гением его в

Карамзин писал:

Ламберта, Томсона читая,

С рисунком подлинным сличая,

Я мир сей лучшим нахожу;

Тень рощи для меня свежее,

Журчанье ручейка нежнее;

На все с веселием гляжу,

Что Клейст, Делиль живописали;

Стихи их в памяти храня,

Гуляю, где они гуляли,

И след их радует меня!

(Цит. по: Турчин 1979,186) ⁵⁸ Поиски параллелей между усадебной жизнью и усадебной структурой, с одной стороны, и поэзией - с другой, ведутся до сих пор. Е.И. Кириченко в статье «Семантика, стиль и планировка усадеб второй половины XVIII в. в России» говорит о том, что в системе архитектуры классицизма усадьбу можно отнести к среднему слогу стихосложения в соответствии с жанровой классификацией М.В. Ломоносова (Кириченко 1998, 230). При этом не учитывается то обстоятельство, что средний слог в том виде, в котором он сложился к концу XVIII века, был призван обеспечить нейтральность художественной формы («эстетика отказов»), плавность и музыкальность стиха, что в большей мере роднит его с пейзажной, живописной, компонентой усадебного ансамбля. Взаимосвязь классических и неклассических, регулярных и пейзажных, пластических и живописных элементов усадьбы обеспечивается главным образом путем их контрастного взаимодействия и противопоставления, также как и в лирике Державина происходит не сглаживание стилистических противоречий, но сознательное и целенаправленное их обыгрывание.

25

отдаленнейших временах. Читайте же и благодарите его!» (Цит. по: Макогоненко 1987,294).

В эпоху, когда в сознании людей уживаются два противоположных этических идеала: идеал деятельного патриотизма, выражающийся в форме служения государству, и одновременно идеал частной жизни, дающий право на свободу от государственных обязательств, для Державина, известного литератора и крупного чиновника, важно объяснить просвещенной публике почему он, человек и поэт, отдает предпочтение «поселянскому» житию в ущерб активной гражданской деятельности. Отталкиваясь от античных прототипов, а затем постепенно сближая идеальный мир поэта с реальной повседневностью эмпирического человека, Державин создает образ примерного усадебного жильца, который ив деревенской глуши способен вести активную, счастливую и творчески плодотворную жизнь. Воспринимаемая сквозь призму литературной трансформации Званка становится важным эстетическим фактом эпохи - благодаря лирическому герою Державина интерес к его новгородскому имению не ослабевает до сих пор.