Часть II. Образы сельскохозяйственной идиллии в поэзии и прозе

Прожитый опыт отображается А.А. Фетом в виде серии очерков. Журнально-публицистическая форма позволяет ему наиболее адекватно представить обществу такую модель, которая могла бы послужить образцом для других хозяйственников-«робинзонов». Если у Державина образ сельского хозяина, поэта и человека, создается непосредственно в стихах, то у Фета самоутверждение - и в этом заключается его «реализм» и реализм сопутствующей ему эпохи - происходит через прозу жизни и литературную прозу. И только тогда, когда, с одной стороны, Фет достигает высокого

образом «Максим - крепостной крестьянин Фета (?); о тяжбе Фета с ним из-за гусей (?) много писали в 60-е годы» (Кошелев 2001,46).

219

уровня благосостояния, а с другой, все более разуверяется в возможности ведения эффективного сельского хозяйства, его аграрная деятельность постепенно локализуется в пространстве усадьбы. Меняется и фетовское амплуа - из фермера-очеркиста он становится «усадебным поэтом», воспринимающим сельскую повседневность не с позиций экономии, но с точки зрения красоты. «Смысл всей истории Степановки [а можно сказать и земледельческой деятельности Фета - A.M.] состоит в том, - пишет Александр Тархов, - что «хутор» превратился в «усадьбу», а «фермер» - в «дворянина» <...>; то есть Фет (выросший в дворянской усадьбе и обязанный ей как почве, взрастившей его лирический дар), напором новой эпохи заставленный уйти от «поэзии» - к «практике», в конце концов вернулся к собственной же усадебной сущности - только уже с другой стороны» (Тархов 1982, 377).

В этой цитате удивительно точно обозначена пространственная пульсация фетовской сельской идиллии — ее разжимание-сжатие. Если в биографическом плане этот процесс воспринимается циклически: в конце жизни Фет оказывается в старинном поместье Воробьевка, т.е. в типологически близком с Новоселками локусе, то в его литературных трудах построение идиллии идет в двух самостоятельных направлениях. В поэзии Фет изображает, в общем-то, традиционную сельскую идиллию, расширение которой осуществляется вовсе не в тот «большой мир», который имел в виду Бахтин, а за пределы обыденной действительности, за пределы ограниченного физического времени и пространства — во внутреннее и внешнее «там», в бездну собственной души, либо в бесконечную даль космоса²³⁴. В своей же прозе Фет рассматривает сельскую идиллию в более прикладном и реалистическом диапазоне. Он далек от

²³⁴ К. Паустовский считал Фета основоположником космической лирики: «Раньше в нашем сознании присутствовало загадочное, грозное и торжественное ощущение Галактики, а теперь зарождается новая лирика межзвездных пространств. Первые слова об этом сказал старый поэт, глядя из своего ночного сада на роящееся земное небо где-то в земной глуши около Курска» (К. Паустовский. Старая рукопись // Известия. 1961.1 мая. С. 4. Цит. по: Бухштаб 1974, 117).

220

какой-либо метафизики. Главное для него — дать обществу внятную модель эффективного ведения сельского хозяйства и способствовать распространению этой модели на широкий пространственный горизонт.

Обзор публицистического наследия А.А. Фета

Прозаическое наследие Фета пока не стало предметом систематизированного научного издания . (Отметим, что за исключением «Вечерних огней» в серии «Литературные памятники», публикации фетовской лирики тоже не доходят до академического уровня.) Как констатирует Лев Соболев, проза Фета «еще не собрана и отчасти не издана (несколько статей напечатаны в фетовских сборниках, курских и орловских, тиражом 538(!) и даже менее экземпляров <...>); его воспоминания переизданы репринтным способом в 1992 году без указателя и комментариев <...>; его переписка не издана - письма, если не считать 100 страниц в однотомнике 1988 года (М., «Советская Россия», составление Г.Д. Аслановой, Н.Г. Охотина, А.Е. Тархова) и 200 страниц в двухтомнике 1982 года (М., «Художественная литература», составление А.Е. Тархова), существуют лишь как часть переписки других писателей-«генералов»: Л. Толстого, И. Тургенева, Н. Некрасова. И, конечно, представлены весьма неполно...» (Соболев 2001).

Признавая, что научное издание прозы Фета — все еще дело будущего, в качестве материала для данного исследования мы остановимся только на тех текстах, которые напрямую затрагивают предмет нашего интереса: сельскохозяйственную деятельность поэта и те модели социально-экономического и пространственного переустройства, которые он считает целесообразным распространить, скажем так, в «национальном масштабе». При этом реальные подробности, связанные с его земледельческим опытом, мы затронем лишь вскользь, полагая, что подготовленное Е. Кошелевым

²³⁵ Скажем, такого, какое было не столь давно предпринято Б.Н. Тарасовым в отношении публицистического наследия Ф.И. Тютчева (Тютчев Ф.И. Поли. собр. соч. в 6-ти тт. Т. 3. М., 2003).

221

издание степановских очерков поэта, даст каждому любопытствующему исчерпывающее представление (М.: «Новое литературное обозрение», 2001). В своем исследовании мы будем опираться на следующие очерки и статьи: (1) весь корпус «степановской» прозы, состоящий из пяти серий очерков, первая из которых озаглавлена «Заметки о вольнонаемном труде» (Русский вестник, 1862), четыре остальные - «Из деревни» (Русский вестник, 1863 и 1864; Литературная библиотека, 1868; Заря, 1871); (2) две статьи, составляющие логическую пару и служащие своеобразным продолжением деревенских очерков, первая из которых, «Наша интеллигенция», написана в 1878 г. и при жизни поэта не опубликована (современное издание: Вопросы философии, 2000), а вторая - «Наши корни» создана в развитие первой (Русский вестник, 1882; современное издание -А.А. Фет. Поэт и мыслитель. М., 1999); (3) две статьи «В ответ на заметку «Вестника Европы» и «По поводу статьи «Семейные участки», появившиеся в совместном с Д.А. Столыпиным сборнике «Сельскохозяйственные очерки» (М., 1889); (4) разные по времени тексты, затрагивающие социо-политическую проблематику: «О романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» (написана совместно с В.П. Боткиным в 1863 г., при жизни поэта не опубликована; в советское время издана в «Литературном наследстве», 1936), «Что случилось по см(ерти) Анны Кар(ениной) в Русск(ом) В(естнике)» (написана в конце 1870-х гг., при жизни поэта не опубликована; в советское время издана в «Литературном наследстве», 1939) и «Фамусов и Молчалин. Кое-что о нашем дворянстве» (Русский вестник, 1885).

Политико-экономические воззрения А.А. Фета: опыт как критерий истины

Миропонимание Фета, явленное в его очеркистике, как указывает А.Е. Тархов (1982), а за ним и Л.Г. Черемисинова (1989), смыкается с почвенническим видением будущего России, характеризующимся верой в высшую разумность естественного развития общества и следовательно -

222

установкой на преемственность исторических процессов и желательную минимизацию нововведений. Такая оценка отчасти справедлива. Тезис о постепенном, «естественном», развитии общества по аналогии с природой Фет озвучивает уже в 1863 г. в статье «О романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» Придерживается этого тезиса он и впредь, когда, к примеру, пишет: «Всякое улучшение тогда только прочно и плодотворно, когда помогает естественному развитию вещей» («Из деревни», 1871, цит. по: Фет 2001,278).

Фета роднит с почвенниками и его вовсе неоднозначное отношение к крестьянскому образованию, перед которым воспитание, «заключающееся преимущественно в непоколебимом уважении к законности, личности и собственности» («Заметки о вольнонаемном труде», 1863, цит. по: Фет 2001, 122) имеет абсолютный приоритет. Здесь Фет недалек от таких «консервативных прогрессистов», как скажем, боготворимый им в поэзии Ф.И. Тютчев, который в одной из своих публицистических статей заявлял: «La vie d'un peuple n'est jamais dans les livres que Гоп imprime pour lui <...>; la vie d'un peuple est dans ses instincts et dans ses croyances, et les livres, il faut l'avouer, sont bien puissants pour les enerver et les fletrir que pour les ranimer et les faire vivre» (La Russie et la Revolution, 1848. Цит. по: Тютчев Ф. Полное собрание сочинений и писем в 6-ти томах. Т.З. М., 2003. С. 50)²³⁶. Более того, в некоторых своих высказываниях Фет сближается с наиболее радикальными защитниками старорежимных устоев, заклейменными либеральным «Вестником Европы» кличкой «сословники» (Беккер 2004, 93). В унисон с такими сословниками, как А.Д. Пазухин, А.А. Плансон, А.И. Елишев и др. Фет превозносит дворян в качестве исключительных «стражей государственного порядка» и носителей высокой культуры: «Наше дворянство блистательно себя заявило во всем, где требуется вкус, как,

²³⁶ Подлинная жизнь народа никогда не проявляется в напечатанных для него книгах <...>; она состоит в его инстинктах и верованиях, а книги (нельзя не признаться) способны скорее раздражать и ослаблять их, чем оживлять и поддерживать (перевод Б.Н. Тарасова-Там же, 152).

223

например, в изящной литературе, где все имена принадлежат почти исключительно дворянам» (Фамусов и Молчалин - Фет 1885, 319 и 318). Поэт также безусловно солидарен с сословниками в своей враждебности к новым профессиональным бюрократам, утверждающимся на всех этажах административной иерархии. Выводя этих бюрократов-разночинцев под именем грибоедовского Молчалина, Фет называет их «очковой змеей, обратившейся в дракона» (Там же, 323). Такая враждебность зиждется на убеждении, что крестьянство, оказавшееся под властью бюрократов-чужаков, неминуемо постигнет полный упадок. «Мы никогда не поверим, -пишет Фет, и под этими строками может подписаться большинство традиционалистов, - чтобы Молчалин не догадывался о неизбежной солидарности интересов земских сословий, не взирая ни на какие их формальные разделения и ни понимал бы, что общее благосостояние возможно только при законном надзоре исконно служилого [т.е. дворянского -A.M.] сословия за общим порядком» (Там же, 325).

Но при такой однобокой констатации Фет делает из нее прямо противоположные сословникам выводы. Если Пазухин и его соратники идеализируют сельскую общину, как образец некоей расширенной семейственности, где только следует усилить роль отца - первого сословия, то Фет бичует Молчалина как раз за его проповедь «об основном стремлении русского человека к общинному владению» (Там же, 325). Придерживаясь мнения о предпочтительности эволюционного развития России, учитывающего накопленный дворянами политический, культурный и символический капитал, Фет тем не менее, вопреки не только сословникам, но их прямым антагонистам демократам, таким, например, как Чернышевский и Огарев, видит в качестве панацеи от возможных, выражаясь словами одного из активных участников подготовки реформы 1861 г. историка К.Д. Кавелина, «страшных катаклизмов», не общинное, а личное владение землей - создание класса частных собственников-землевладельцев. «Судя по естественному ходу вещей, - утверждает Фет, -

224

надо предполагать, что с минуты полной поземельной собственности, при возникновении и разделении занятий начнется у нас естественная группировка этой собственности в руках людей более осмотрительных и способных, а с другой стороны выделение вполне свободных рабочих сил, из среды которых, как на западе, более способные будут снова стремиться к землевладению» (Наша интеллигенция - Фет 2000,162).

Откуда же происходит эта мировоззренческая эклектичность Фета, объединяющая вещи, казалось бы, несовместимые: экономический либерализм с почвенничеством, доходящим порой до крайности? Дело, видимо, в том, что в данном случае речь идет не об абстрактном теоретизировании, но о формализации идей, приобретенных в процессе реального приобщения к земледелию в пореформенной России, причем о формализации, которая имела место почти сразу, «по горячим следам» .

Именно собственный практический опыт Фет нередко предъявляет в качестве главного аргумента в заочной полемике со своими противниками, коих при такой эклектичной доктрине у поэта, конечно же, предостаточно. Именно отсутствие опыта он ставит в вину защитникам общины: «Люди, очевидно, не видавшие никакого хозяйства, публично защищают (на ученую степень) преимущества общинного владения» (Там же, 143) . В том же отсутствии представления о реальной, не выдуманной жизни, А.А. Фет упрекает Чернышевского, когда описывает 4-й сон Веры Павловны в

²³⁷ Как указывает Кошелев, от «классических» мемуаров степановские очерки Фета отличаются тем, что «временной отрезок между событием, реально произошедшим, и событием, литературно преображенным, оказывается минимальным: осенью 1861 г., завершив первый сельскохозяйственный цикл в новой усадьбе, поэт решил «вспомнить» все тяготы и сложности прошедшего года — и тут же передать свои еще не выветрившиеся впечатления на бумаге... А в своих позднейших воспоминаниях, диктованных уже к концу жизни, он почти не возвращался к событиям, «вспомненным» по горячим следам (Кошелев 2001,8).

²³⁸ Симптоматично, что главными критиками общины в системе государственной власти выступают как раз люди «с опытом»: царские министры внутренних дел П.А. Валуев (возглавлял министерство в 1861-1868), А.Е. Тимашев (министр в 1868-1878 гг.), М.Т. Лорис-Меликов (министр в 1880- 1881 гг.), а также министр финансов А.А. Абаза (министр в 1880-1881 гг.). Против общины выступал и Д.А. Столыпин (министр внутренних дел и председатель совета министров в 1906-1911 гг.).

225

следующих полных сарказма словах: «Группы, работающие на нивах почти все поют. Ах, это они убирают хлеб. Почти все делают машины, люди почти только ходят, ездят, управляют машинами. (Попробуйте-ка поработать при этих машинах, и убедитесь, что тут не до пения!) День зноет, а им ничего. Над той частью нивы, где они работают, раскинут полог, который подвигается по мере успеха работы. Как они устроили себе прохладу! (А по-нашему духоту - войдите под любой навес или палатку во время зноя - там дышать нельзя.) - И все песни, все песни» (О романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» - 1936, 522).

С тем же упреком Фет обращается во главе «Литератор» второго цикла своих деревенских очерков (1863) к представителям «тенденциозного» искусства, под коим разумеет критический реализм. В свете архитектуроведческой специфики нашей работы любопытно отметить, что одним из адресатов этой критики становится В.О. Шервуд, разбору безымянной картины которого поэт посвящает весьма значительный пассаж. Описывая полотно, изображающее крестьян, осуществивших порубку в чужом лесу и застигнутых за этим делом не то егерем, не то владельцем леса, Фет доказывает, что Шервуд, подобно прочим реалистам, прикрепляет к произведению в качестве «мочального хвоста» догматическую тенденциозность, не имея при этом никакого представления о реальной действительности. Для Фета персонажи Шервуда сродни иероглифам, т.е. знакам, указывающим на конкретный объект, но его не изображающим: «...В картине, воссоздающей действительность, нужно все необходимое в действительности. Есть ствол, давай и приклад. А в гиероглифе ничего этого не нужно: ведь ружье только объяснительный знак» (Из деревни, 1863 — Фет 2001, 129-130). Проницательность Фета по отношению к искусству, скрывающему свою ангажированность за вуалью правдивости и реализма, подтверждает то, что более столетия спустя Борис Гройс, рассуждая о сталинской живописи, приходит к сходному выводу: «Миметический характер соцреалистической картины есть лишь иллюзия или, точнее, еще

226

одно идеологически мотивированное сообщение в ряду других таких сообщений, из которых эта картина, в сущности, состоит, будучи в большей степени иероглифическим [курсив мой - A.M.] текстом, читаемой иконой, установочной статьей, нежели действительно «отражением» какой-либо реальности» (Gesamtkunstwerk Сталин. М., 2003. С. 77).

Степановские очерки: эстетика жизни как основа земледельческого прогресса

В начале своих деревенских очерков Фет, опасаясь обвинений в какой-либо тенденциозности, провозглашает стремление к почти фотографической фиксации событий. Однако «Заметки о вольнонаемном труде», написанные сразу же после завершения первого года хозяйствования в Степановке (в начале декабря 1861 г.), оставляют читающую публику равнодушной. Что, наверное, и закономерно: уж больно экзотической темы касается Фет. Перестройка, связанная с Манифестом 19 февраля, помещиков-крепосников впрямую еще не коснулась, а фермерское сословие, которое могло бы стать фетовским «собеседником», еще не возникло. Лежащая в основе очерков тема вольного найма вряд ли могла живо заинтересовать широкую аудиторию - иное дело более общие политико-экономические воззрения поэта. Но в «Заметках о вольнонаемном труде» Фет выражает эти идеи в сильно растворенной подробнейшим бытописанием форме, чем серьезно снижает потенциал их общественного воздействия . Это упущение, впрочем, поэт довольно быстро устраняет и уже второму циклу своих очерков, «Из деревни» (1863), сообщает выраженный дискуссионный характер, адекватно рифмующийся с современной журнальной полемикой,

²³⁹ Подобное засилие повествования деталями, явный перекос от выводов и абстракций в сторону чистой событийности характерны для многих прозаических свидетельств (в том числе и претендующих на аналитичность), посвященных рубежным моментам истории, которые, с одной стороны, вроде бы нуждаются в «диагнозе», а с другой - требуют педантичного собирания «симптомов». См. на эту тему, напр.: М. Рыклин. Две Москвы. «Московский дневник» 70 лет спустя // В. Беньямин. Московский дневник. М., 1997. С. 202-222.

227

пик которой приходится как раз на начало 1860-х годов — на то время, которое Аполлон Григорьев характеризовал как эпоху «знамен, доктрин и теорий» (Фет 2001,419).

Именно в этом цикле Фет ставит большинство вопросов, ответы на которые он будет искать и в дальнейшем, причем, как в очеркистике, связанной со степановским опытом, так и в текстах, написанных на другие темы. Все они так или иначе затрагивают тему ведения сельского хозяйства и роль в нем различных сословий и социальных групп. Лишь в процессе поиска ответов на эти прикладные в своей сущности вопросы Фет выходит на более абстрактные обобщения, связанные с такими понятиями, как «свобода» и «несвобода», «государство» и «народ», «естественное» и «инородное» и т.д.

Фет превозносит важность земледелия не менее, чем французские физиократы в XVIII веке²⁴⁰ - единственная существенная деятельность для него аграрная, по отношению к которой все другие «являются второстепенными и вспомогательными» (Из деревни, 1871 - Фет 2001, 321). Примат сельского хозяйства обусловлен не только тем, что российское государство в своей основе земледельческое, но и тем, что благоустроенной сельской среде в отличие от городской присуще глубинное воспитательное начало (Там же, 317-323). Главный вопрос, который интересует Фета как публициста заключается в том, какое хозяйство наиболее дееспособно в условиях пореформенной России, и какие меры для его повсеместного распространения следует предпринять.

Основатель этой экономической школы Франсуа Кенэ (1694-1774), физик при дворе Людовика XV и личный врач мадам де Помпадур, обосновывал, что прирост общественного богатства происходит в результате развития сельскохозяйственного производства, которое распространяясь на все население, питает социум так же, как кровь питает тело. Согласно Кенэ только аграрные классы производят настоящее богатство, тогда как промышленные и торговые им только манипулируют. Виктор Мирабо (1715-1789), другой видный французский экономист, квалифицировал теорию Кенэ, как изобретение не менее важное, чем письменность или деньги. См., например: Robert L. Heilbroner, Les grands economistes, Paris, 1971, pp. 46-47.

228

Идеальным пространственным модулем для эффективной земледельческой практики Фету представляется хозяйство «средней» величины (от тысячи до 10 тысяч десятин). Хозяева крупных землевладений (от 10 до 100 тысяч десятин) слишком оторваны от реального аграрного производства. Обширная земельная собственность к тому же позволяет им удовлетворяться экстенсивными методами ведения хозяйства, такими как отработочная система или сдача земли в аренду²⁴¹. Мелкоземельные же, по заключению Фета, остаются «в первобытной среде <.. .> и, кроме того, сама деятельность их, по тесноте своего круга, исключает все нововведения, сопряженные с матерьяльными пожертвованиями» (Из деревни, 1863 - Фет 2001, 126). Получается, что благоприятную почву для развития новых форм земледелия может дать только среднее хозяйство.

Этого мнения Фет придерживается на протяжении более четверти века: впервые высказывая его в очерках из деревни в 1863 г., он остается ему верен вплоть до совместного со Столыпиным издания (1889). Но как строить новое хозяйство, существует ли в природе какой-либо его образец? И Фет, сторонник поступательного, исторически преемственного развития, такой образец находит — это хозяйство среднего дворянина, с которым в процессе написания очерков поэт все более отождествляет и самого себя. Если в «Заметках о вольнонаемном труде» (1862) Фет еще просто фермер, то уже в очерках «Из деревни» (1863) он позиционируется скорее как помещик средней руки, выразитель интересов конкретного сословия - недаром его собственное повествование подкрепляется свидетельствами других поместных дворян (глава «Рассказ знакомого с Юга»). И недаром именно в

²⁴¹ Среди крупных землевладельцев встречались и известные меценаты и благотворители, такие как гр. С.Д. Шереметев, Орловы-Давыдовы, Юсуповы и др. Впрочем, их просвещенность вовсе не означала тяготение к просвещенным методам ведения хозяйства. Тот же С.Д. Шереметев, будучи меценатом, коллекционером, собирающим вокруг себя лучших представителей творческих кругов, половшгу своего дохода, по едкому замечанию A.M. Анфимова, получал «в виде паразитического дохода от сдачи земли» (Анфимов A.M. Крупное помещичье хозяйство Европейской России. М., 1969. С.301). Подобное можно

229

цикле 1863 г. появляется такая ключевая для понимания мировоззрения Фета глава как «Значение средних земледельцев в деле общего прогресса».

В начале этой главы, построенной Фетом как полемика со статьей П. Небольсина в «Отечественных записках» приводится тезис последнего, что «помещичьи усадьбы не имели никакого дельного, хозяйственного преимущества перед крестьянскими» (Из деревни, 1863 - Фет 2001, 147). С этим тезисом Фет не соглашается решительно и сразу. Причем, в качестве главного контраргумента он выдвигает не какие-либо экономические доводы, а понятное многим дворянам обобщение, исходящее из давнего увлечения охотой, которое заставляет за лето «изъездить до 1000 верст, по разным проселкам и закоулкам, останавливаясь где попало...» (Там же, 148). В результате многолетних охотничьих «скитаний» Фет обнаруживает, что, «куда бы вас, кроме помещичьего дома, ни закинула судьба на ночлег, везде вы мученик» (Там же). Подробное, изобилующее трогательными деталями описание быта небогатого помещика Фет завершает выводом, что только в дворянской усадьбе присутствует чувство красоты, «без которого жизнь сводится на кормление гончих в душно-зловонной псарне» (Там же, 149). Восприимчивость к прекрасному, имманентно присущая дворянам, обусловливает то, что именно это сословие становится, по Фету, проводником прогрессивных сельскохозяйственных новаций. Эстетическая и экономическая компонента для поэта образуют неделимое единство: модернизацию должен осуществлять просвещенный и нравственно развитый класс. Почти в духе «Логико-философского трактата» Людвига Витгенштейна (1921) нравственность, т.е. этика, и чувство красоты, оно же эстетика, у Фета одно и то же. Ближе к концу своего очерка он в апологетическом ключе рисует портрет среднего землевладельца-дворянина: «Я вижу его напрягающим последние умственные и физические силы, чтобы на заколебавшейся почве устоять во имя просвещения, которое он

сказать и применительно к Юсуповым и Орловым-Давыдовым (см. Дворянская и купеческая усадьба 2001, 425).

230

желает сделать достоянием своих детей, и наконец, во имя любви к своему делу. Вижу его устанавливающим и улаживающим новые машины и орудия почти без всяких к тому средств; вижу его по целым дням перебегающим от барометра к спешным полевым работам, с лопатой в руках в саду и даже на скирде непосредственно наблюдающим за прочною и добросовестною кладкой его, а в минуты отдыха за книгой или журналом» (Там же 151-152).

Отношения неразрывного единства, установленные Фетом между этикой и эстетикой, органично проецируются на всю тотальность человеческого бытия, не исключая и хозяйственно-экономическую составляющую. Более того, именно они лежат в основе мира. В этом смысле показателен очерк «Осенние хлопоты» из 1-го степановского цикла, где описываются подводы крестьян родственника и соседа поэта А.Н. Шеншина, везущие на фетовский хутор солому для кровли молотильного сарая. Чтобы выразить свое восхищение от четкой работы крепостного обоза, Фет то и дело прибегает к эстетической категории «стройности» - она для него не просто фигура речи, но равноадекватный критерий как для произведения искусства, так и для производственного процесса, эффективность которого распознается сквозь призму художественного восприятия действительности. «Кто не понимает наслаждения стройностью, - пишет Фет, - в чем бы она не проявлялась, в движениях хорошо выдержанного и обученного войска, в совокупных ли усилиях бурлаков, тянущих бичеву под рассчитанно-однообразные звуки «ивушки», тот не поймет и значения Амфиона, создавшего Фивы звуками лиры» (Фет 2001, 75-76). Поэтому изменение экономических условий вовсе не означает отказа от эстетики усадебной жизни. Хоть она и восходит к старому порядку, ей следует подражать - в первую очередь во имя того, чтобы и вольный труд обрел со временем свою «стройность».

Пусть в своих очерках Фет неоднократно оговаривается, что он склонен рассматривать землевладельцев как единый, объединяющий дворян и крестьян социальный организм, а земледелие как «коммерческое

231

предприятие, ни более, ни менее» (Из деревни, 1871 - 305), он с завидной последовательностью вносит в свои рассуждения как дифференциацию по сословному признаку, так и неэкономические факторы, обуславливающие успешное ведение сельского хозяйства. «Как ни тасуйте землевладение, а ему всегда и везде присуще цивилизующее начало. <...> Самый заклятый крепостник <...>, заявляющий себя исключительно эксплуататором поземельной собственности, носит в душе глубокое убеждение, что помимо коммерческих отношений к окружающей среде на нем лежат нравственные обязательства иного свойства (Там же, 317). Эта цитата из другого, не менее важного, нежели «Значение средних земледельцев», очерка. Речь идет о главе «Деревня летом — рай» пятого и последнего степановского цикла (Из деревни, 1871).

Оценка реформ: о формировании «развитого» земледельческого класса

Пятый цикл степановских очерков создается Фетом как итоговый и поэтому начинается с общей оценки состояния России десять лет спустя с начала реформ. Достигнутые за этот период результаты писатель оценивает в целом как положительные, отдавая должное правительству за то, что оно не прислушалось к советам «непрошеных нянюшек», под коими Фет подразумевает революционных демократов, и придерживалось разумного политического курса, направленного на создание необходимых правовых и административных предпосылок для построения, говоря современным языком, общества со свободной экономикой. Несмотря на многие издержки, сопутствующие ускоренной модернизации (проблемы с сельской почтой, приводящие к проволочкам с исполнением решений мировых судей; перекосы в налоговой сфере; неравные конкурентные условия для коммерческих, основанных на вольном найме, сельскохозяйственных предприятий по отношению к крестьянам-арендаторам и крупнопоместным землевладельцам и т.д.), главное достоинство реформы, которую Фет именует «великой», состоит в том, что она, не затрагивая устоев общества,

232

установила новый экономический порядок (Из деревни, 1871 - Фет 2001, 279). В принципе, для Фета, реформа лишь законодательно закрепила то, что уже существовало многие годы: легализовала отработочную систему в качестве компенсации за пользование помещичьей землей и предоставила крестьянам юридическое право на полевой надел, которым они и так фактически владели «на протяжении столетий» (Там же). Но сама эта легализация отозвалась громадными изменениями: «За последние 10 лет Россия прошла по пути развития более, чем за любое полустолетие прежней жизни. Современник Екатерины удивился бы не менее, воскреснув в 1860 году, чем умерший в этом году и воскреснувший в 1871-м» (Там же, 275).

Главной стороной, выигравшей в результате реформ, по Фету, являются крестьяне. Фет не скупится на обширные пассажи, демонстрирующие огромные положительные перемены в крестьянской экономии и деревенском быту. Именно у крестьян следует учиться методам рационального ведения сельского хозяйства, подкрепленным трудолюбием и упорством, умением соотносить запросы и потребности, привычкой к максимально эффективному использованию подручных производственных средств. Кто же должен постигать эту науку? Ясное дело, поместные дворяне, которые сами обрекают себя на погибель, поскольку, как образно выражается Фет, «по старой памяти, воображают себя зайцами, забывая, что они давно черепахи» (Там же, 280).

Собственно, им и адресована глава «Деревня летом — рай», в которой Фет, опираясь на свой удачный практический опыт использования вольнонаемного труда, дает рекомендации первому сословию как перехватить инициативу в условиях пореформенной России. Дворянам надо перво-наперво выбросить старые представления о деревне, как о месте беспечного и недорого отдыха вдали от городской суеты, и взяться самим, без посредников, за ведение сельского хозяйства как подлинного коммерческого предприятия. Причем, предприятия, поставленного по отношению к крестьянским хозяйствам, в условия заведомо неравные.

233

Главный недостаток сложившейся экономической системы — дисбаланс между спросом на рабочую силу и ее предложением. На дефицит рабочих рук в сельской местности Фет указывает, начиная с самых первых своих деревенских очерков — «Заметок о вольнонаемном труде» (1861). Эта тема проходит красной нитью через всю его сельскохозяйственную прозу. Причин нехватки рабочих рук Фет выделяет несколько: тут и малая плотность населения страны (напр., Так ли нам противна западная теснота, как говорят? - Из деревни, 1868), и отсутствие экономической мотивации к наемному труду у крестьян (напр., вступление к очеркам 1871 г.), и конкуренция со стороны других секторов экономики таких, как строительство железных дорог, оттягивающих потенциальных работников (Деревня - летом рай) , и в конце концов - крестьянская община (Наши корни, 1882). В результате возникает абсолютный перекос во взаимоотношениях нанимателя и нанимаемого: зажиточный крестьянин, иными словами - хороший труженик, в работники не идет, идет, как пишет Фет «неисправный» (Деревня — летом рай - Фет 2001, 310). Этот «неисправный», с одной стороны, требует оплаты вперед, а, с другой - в силу собственной дефицитности, а также неэффективности судебной системы — не несет перед работодателем никакой ответственности и в любой момент может его бросить или переметнуться на сторону, если ему предложат лучшие условия.

И вот в таком положении среднепоместный дворянин вынужден, а по Фету и должен, переводить свое хозяйство на коммерческие рельсы. Задачу для него поэт формулирует «проще некуда»: «Делать все из ничего» (Там

²⁴² Впрочем, влияние строительства железных дорог на аграрный сектор экономики не ограничивалось перетечкой трудовых ресурсов. С одной стороны, для вывоза сельхозпродукции нужны были дороги, строительство которых в частности способствовало существенному увеличению экспорта российского зерна, с другой - большая часть этих дорог строилась за счет иностранных кредитов, основная тяжесть выплат которых перекладывалась государством на крестьянство, что приводило к консервации общины как наиболее удобной, по мнению правительства, формы организации крестьян с целью сбора налогов (см. Кагарлицкий 2003,369).

234

же, 305). Другого выхода по сути у помещика и не существует. Что доказывает Фет, рассматривая все четыре господствующих способа ведения сельского хозяйства: (1) с использованием вольнонаемного труда, (2) подрядный метод обработки земли крестьянскими общинами, (3) испольная система, т.е. обработка земли крестьянами в обмен на половину собранного ими урожая, (4) аренда земли крестьянам. «Первый способ, - пишет Фет, -самый дорогой, хлопотливый и требующий значительного оборотного капитала, зато, как ближе подходящий к ферменному хозяйству, заключающий в себе задатки всяческого развития. Только при нем вы полный хозяин севооборотов, качества пашни, приемов уборки, количества скота и удобрения. Только при нем возможно применение усовершенствованных орудий. Только при нем земледелие имеет будущность» (Там же, 311-312). Все остальные способы производства, по Фету, влекут как уменьшение производительности, так и преждевременное истощение земли - главного принадлежащего аграрию капитала.

С особой яростью поэт нападает на тех, кто сдает свои пашни в аренду, порождая такое зловреднейшее явление, как абстентизм или иными словами — устранение землевладельца от управления собственным имением. Во-первых, абстентизм, способствуя утечке капиталов, обескровливает отечественную экономику (большинство крупных землевладельцев по убеждению Фета живут заграницей), во-вторых, он приводит к процветанию экстенсивных форм ведения хозяйства, в-третьих, зачастую при абстентизме крестьяне получают крайне выгодные арендные условия и теряют интерес к найму на стороне, в-четвертых, нередки случая товарного демпинга со стороны управляющих крупными землевладениями по отношению к мелким и средним хозяйствам.

Но есть и еще одна причина, по которой абстентизм неприемлем. Дело в том, что он сплошь и рядом приводит к перепродаже и расчленению крупных землевладений. Фет и сам признает, что с экономической точки зрения вряд ли стоит оплакивать этот процесс. Однако тут у него

235

включаются не экономические, а сословные рефлексы. Кто покупает эти земли? Главным образом, промышленники. Но от них, как ни парадоксально, нельзя ожидать перевода хозяйствования на более прогрессивную ступень, поскольку «высший способ [ведения земледелия — A.M.], требующий большой и разносторонней сообразительности, предполагает известную степень умственного и нравственного развития», а в нем Фет промышленникам отказывает (Там же, 31 б)²⁴³. В нем же он отказывает и приобретающим земли крестьянам: «Если крестьяне иногда с пользой перенимают рациональные приемы больших хозяйств, то это не более как переманивание, а инициатива все-таки на стороне людей более развитых [курсив мой—A.M.]» (Там же).

Хотя под людьми более «развитыми» Фет имеет в виду поместных дворян, это вовсе не означает, что он смотрит на рисуемую им картину сугубо статически - успешное ведение сельского хозяйства требует развития не только крестьян, но и представителей первого сословия. Более того своему духовному превосходству дворяне обязаны, считает Фет (по крайней мере на момент написания главы «Деревня - летом рай»), не столько своему генетическому происхождению, сколько воспитующему воздействию социальной и предметно-пространственной среды. Помести в эту среду любого агрария, и результат будет ровно таким же. В конце главы Фет описывает историю крестьянина, купившего на берегу Оки 2000 десятин земли с расположенной на ней усадьбой. Выясняется, что поначалу этот крестьянин хотел уничтожить усадьбу, «а теперь просит за нее 30 тысяч и говорит, что продать ее - значит изгадить все имение» (Там же, 322). Далее Фет обрисовывает эволюцию нового «помещика», произошедшую с ним за один год усадебной жизни, и проецирует эту эволюцию на его потомство: «Если он сам, ходящий летом в бараньей шапке, в один год понял, в чем дело, и держит для сына рысаков, при наезднике в 25 руб. в месяц, то

²⁴³ Справедливости ради, заметим, что практические дела обустраивающихся в усадьбах купцов нередко подтверждают умозаключение Фета - см. Дворянская и купеческая усадьба 2001,514-560.

236

поверьте, что внук его силою вещей будет приведен на лекции Пиндара и философии» (Там же, 323). И далее следует почти марксистский вывод: «И там рысаки и новая обстановка жизни вынуждают отца отдать сына в школу Сократа. Нет ничего нового под солнцем, и сила одинаковых обстоятельств приводит к одинаковым результатам» (Там же). Это высказывание еще очень далеко от Шопенгауэра, провозглашающего принцип автономии элит и априорность их более высокого положения в социуме²⁴⁴ - здесь Фет ближе к Катавасову из толстовской «Анны Карениной», который как ученый-естественник отстаивает идею взаимозависимости роста самосознания сельскохозяйственного труженика со средой его обитания (см. Толстой 1987,8-268).

Конечно же, приобрести имение и таким способом «осовремениться» способна лишь малая доля крестьян. Что же делать с основной пейзанской массой? Необходимо ее воспитывать, — отвечает Фет. Тема народного воспитания в его очерках одна из ключевых. И по этому вопросу в течение многих лет позиция Фета остается твердой: впервые четко сформулированная в очерках «Вопрос» (Заметки о вольнонаемном труде, 1862) и «Кому всего естественнее принять обязанность народных воспитателей» (Из деревни, 1863) она не меняется вплоть до «Наших корней» (1882).

Фет противопоставляет народное образование и воспитание. Если образование - это удел немногих, поскольку оно требует напряженной деятельности, которая несовместима с повседневностью крестьянина, наполненной постоянными «матерьяльными заботами», то воспитание доступно всем²⁴⁵. Отсюда и его первичность. Именно воспитание обеспечивает ту нравственную почву, на которой зиждется любое истинное

²⁴⁴ Трудами немецкого философа Фет увлечется несколько позднее - во второй половине 1870-х годов.

²⁴³ Что вовсе не означает будто Фет является противником народного образования. Он лишь за то, чтобы оно соответствовало истинным потребностям крестьянства (см. Фет 2000, 167; Фет 2001, 196, 197-198).

237

образование. «Без этой почвы, - утверждает Фет, - самый образованный человек нередко является каким-то ученым дикарем, в котором, вопреки данным науки, бессознательно бродят неукрощенные и неуравновешенные инстинкты» (Вопрос - Фет 2001, 121). Для чего, собственно, это воспитание необходимо? А необходимо оно для того, чтобы сформировать такого субъекта социальных (и экономических) отношений, которому внутренне присуща способность «свободно действовать в кругу ясно обозначенных неизменных законов» (Кому естественнее принять обязанность народных воспитателей - Фет 2001, 188). Без такого субъекта никакое движение вперед невозможно, потому что в противном случае освобожденное, т.е. предоставленное самому себе, общество уподобится пожирающим друг другу дикарям.

Кто же призван воспитывать народ? Ясное дело - не разночинная интеллигенция, которая сама есть социальный изгой, поскольку более других не воспитана. «Какое явление представляет нам в этом смысле Базаров? — вопрошает Фет. - Он отстал от народа и не пристал к обществу. <...> Базаров одинаково непонятен и угловат в избе и в гостиной. Ему хорошо только в своем тесном кружке, где нет преданий, нет законов, где все хорошо, все дозволено, где с равным бессмыслием можно рыться немытыми руками и в чужих верованиях, и во внутренностях лягушек и разложившихся трупов» (Там же, 188-189). Как видно, главным недостатком Базарова Фет считает вовсе не отсутствие образования, а безнравственность. А значит, по оппозиции, воспитывать народ должно тем, кто из века в век несет в его среду духовное начало, т.е. православным священникам.

В этом умозаключении Фет, в принципе, не слишком далек и от сословников, и от славянофилов, которые верили в фундаментальную связующую роль церкви в обществе. Однако, находясь с религией в далеко неоднозначных отношениях²⁴⁶, поэт в этом вопросе сохраняет трезвый прагматизм, рассматривая церковь исключительно с инструментальной

238

точки зрения. Он не приписывает ей некое высшее духовное начало, а лишь опирается на опыт «хорошо воспитываемых» народов, у которых уважение к церковной проповеди, к Библии передается из поколения в поколение, являясь главной основой для «твердых нравственных начал» (Там же, 191). Именно поэтому священникам следует взять на себя роль народных воспитателей, впрочем, лишь до того момента, когда появятся «специальные педагоги, воспитанные в духе христианского смирения и любви» (Там же, 198).

Вопрос с воспитателями решен. Но могут ли священники справиться с этой миссией в одиночку? Нет. С одной стороны, Фет ни в коем случае не игнорирует просветительской функции дворянства, которому для надлежащего ее исполнения следует образовываться самому, а с другой (и это особенно ясно звучит в «Наших корнях») - источником народного воспитания должна служить непосредственно «экономическая среда, охраняемая зорким предупредительным законом» (Наши корни 1882, 17). Круг таким образом замыкается: воспитание необходимо народу для того, чтобы адекватно влиться в новые свободные социальные и экономические отношения, но в то же время именно эти отношения и есть непременное условие для народного воспитания. Логического противоречия для Фета в этой закольцованности нет, поскольку, считает он, народную жизнь питают два накрепко связанных между собою корня: нравственный (народное миросозерцание) и экономический (земледельческая промышленность). И нормальное состояние одного корня невозможно без здоровья другого.

Экономический же корень народной жизни подорван - виной тому, утверждает Фет, навязанный крестьянству общинный способ землевладения. Поэт критикует общину с откровенно либеральных позиций. К Фету с полным основанием применимы слова американского историка Марка Раева, который писал о Столыпине, что тот «первым решил обращаться с крестьянином как с гражданином, таким же, как и все прочие граждане

²⁴⁶ Обзор фетоведения на эту тему см. в Шеншина 1999,21-23.

239

империи, и как с предпринимателем» (Раев 1990, 252). Комментируя эту оценку Раева, в предисловии к его книге «Понять дореволюционную Россию», знаменитый историк Михаил Геллер отмечал: «И бюрократическое государство, и радикальная интеллигенция отказывались включать в гражданское общество крестьян. И те, и другие видели в мужике «брата младшего», дите малое, которое не может обойтись без поводыря» (Там же, 10). Другими словами, земледельческое устройство пореформенной России преимущественно рассматривалось с точки зрения беднейшего крестьянства. Община, хоть и тормозила экономическую активность крестьян, но по крайней мере гарантировала бедняку минимальные прожиточные средства . Государству же она обеспечивала минимальную собираемость налогов и относительный общественный порядок, за которые несли ответственность всем миром. В течение полувека с момента начала реформы общинная форма землевладения оставалась практически незыблемой, и только лишь после крестьянских восстаний и революции 1905 года, столыпинскому правительству хватило смелости сделать ставку на зажиточных крестьян и допустить раскол, а затем и ликвидацию общины. (Показательно, что начиная с этого времени и вплоть до Первой мировой войны в российской деревне синхронизируются два весьма интенсивных процесса: рост частных, хуторских крестьянских хозяйств и возрождение русской усадебной культуры.)

Фет называет общину «большим хвостом крепостного права» (Наши корни 1882, 56), усматривая в ней систему, направленную на подавление свободы личности. «Без хозяина товар сирота, - заявляет

²⁴⁷ «Существуя для народных масс, - писал уже упоминавшийся К.Д. Кавелин, - будучи устроено по их нуждам, не представляя никакой возможности для спекуляций и потому нисколько не будучи привлекательно для людей зажиточных, богатых, предприимчивых, не довольствующихся малым и скромным существованием, общинное владение будет служить надежным убежищем для людей неимущих от случайных спекуляций, от монопольного повышения цен на земли и понижения цен на земледельческий труд <...>. Общинное владение предназначено быть великим хранилищем народных сил, из которого они

240

диссидентствующий Фет. - А наше сельское хозяйство уже 20 лет сиротствует не в силу какой-либо исторической необходимости или народной особенности, а только во имя кабинетных тенденций на социалистической подкладке. Уверяют на все лады, что русский человек любит фаланстер и общинное владение и питает ненависть к личной собственности; вот мы де из любви к нему и заперли ему все выходы из его эдема <...>. Многие действительно, коли не все, убегут из общины, но не с земли, которою тогда только и станут дорожить действительно, когда явится возможность потерять ее вследствие собственного нерадения. Продадут ее только те, которым землевладение не по плечу. Тут только станут выясняться и устанавливаться настоящие свободные отношения земледелия к землевладению, и рассеется тот хаотический мрак, который напущен мнимыми народолюбцами на эти отношения. Исчезнут страшные и жалкие слова, представляющие мужика то совершенным идиотом, то каким-то неслыханным каннибалом. Исчезнет жестокое слово кулак, царствующее в литературе, которая бы крайне затруднилась его объяснением» (Наши корни, 45).

Коммунизм как крайняя форма общины: Фет и социалисты-утописты

Хуже общины для Фета только коммунизм, т.е. та же община в своей радикальной форме. Коммунизм, вдохновленный идеей всеобщего равенства влечет за собой «абсолютный деспотизм» общества над отдельной личностью, чем доводит ее до полного уничтожения и порождает «беспредельный хаос, в котором все и каждый отдельный человек будут делаться бедней и бедней, пока <.. .> животная природа не возьмет верх над человечеством» (Наша интеллигенция - Фет 2000, 158).

Отдельные большие фрагменты критической статьи Фета «О романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?», а также «Нашей интеллигенции»

будут беспрестанно бить живой струей и в котором будут беспрестанно обновляться для новой плодотворной деятельности» (Цит. по: Сладкевич 1926,71).

241

посвящены критике социалистов-утопистов, главным образом французских: Бабефа, Сен-Симона, Фурье, Прудона и др., что свидетельствует о подкрепленности политической позиции Фета знанием идей своих противников. Особенно активно Фет бичует Шарля Фурье: фаланстер для него любимая тема. Впервые она возникает в связи с романом Чернышевского «Что делать?» и затем всплывает и в степановских очерках, и в «Нашей интеллигенции», и в «Наших корнях». Для Фета-полемиста несомненно соблазнительны не только аллюзии на Фурье русских революционных демократов, видящих в общине необходимую ступень к новой социальной общности, построенной по подобию фаланстера, но и глобальный характер доктрины, а также ее детальная проработанность, позволяющая, рассматривая фурьеризм в целом, то и дело переходить к отдельным частностям, анекдотичность (или экзотичность) которых придает критическим выпадам дополнительную заостренность²⁴⁸.

Чтобы люди стали счастливыми, полагает Фурье, надо их сделать богатыми, а так как единственным источником богатства является труд, то следует максимально повысить его производительность. Для этого труд должен стать привлекательным или «гармоническим», т.е. как выводит Фет из чтения французского социалиста-утописта, «общинным» (О романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» - Фет 1936, 527). Чтобы таковое произошло, нужно все общество разделить по отраслевому принципу на фаланги численностью 1800 человек (Фет округляет это число до 2000²⁴⁹).

Каждая фаланга расквартирована в собственном комплексе построек — фаланстере, который Фурье с присущей ему педантичностью описывает до мелочей²⁵⁰. Благодаря обилию высоких колоннад и перистильных дворов, обусловленных сложной системой циркуляции обитателей, фаланстер, как

²⁴⁸ Обзор доктрины Фурье с акцентом на ее комизм см. напр.: Robert L. Heilbroner. Les grands economistes, Paris, 1971. Из более общих работ на русском языке см. сочинения И.И. Зильберфарба.

²⁴⁹ О романе Н.Г. Чернышевского «Что делать?» (Фет 1936,527).

²⁵⁰ См. Ш. Фурье. Избранные сочинения. Т. 3. М., 1954. С. 255-261.

242

его изображает соратник Фурье инженер Виктор Консидеран, напоминает громадное здание в духе французского Высокого классицизма Клода Перро или дворцов эпохи абсолютизма - Версаля и Во ле Виконта (см. М. Ragon, Histoire mondiale de Varchitecture et de I'urbanisme modernes, Vol. 1, Paris, 1971). Как отмечает A.B. Иконников, эгалитаризм утопий XIX века, следуя платоновскому принципу поглощения индивида социальной общностью, остается верен приоритету некоего высшего начала, который «парадоксально сближает утопистов-эгалитаристов с

антииндивидуалистическим пафосом абсолютистских идей» (Иконников 1996, 53).

Постройки фаланстера группируются вокруг площади для парадов. Центральный объем близкий в плане к квадрату заключает в себе значительный по своим размерам засаженный зеленью курдонер. Колонные переходы, соединяющие различные корпуса с центральным квадратом, приводят к образованию протяженного комплекса П-образной конфигурации, в котором помещается масса разнообразных функций: от производственных и жилых помещений до церкви, оперы, биржи, телеграфа и рынка.

Члены фаланги трудятся, начиная с 3-4-летнего возраста, причем в течение рабочего дня, который длится всего несколько часов, меняют виды деятельности, переходя из одной мастерской в другую. Повседневное существование в фаланстере строго регламентировано и подчиняется единому распорядку дня, предусматривающему взаимное чередование работы и досуга, приватной и общественной жизни. В тоже время жесткая организационная структура смягчается рядом заманчивых послаблений: во-первых, каждый фалангист волен заниматься тем, что ему по душе (то что отвращает взрослого, несомненно, привлечет ребенка, уверен Фурье), во-вторых - здесь царствует полная сексуальная свобода, которую француз

243

именует прогрессивным сожительством (menage progressif) , в третьих — коллективистский характер фаланстера не предполагает жесткой имущественной уравниловки: в зависимости от своего достатка жильцы, подобно постояльцам крупного отеля, проживают в апартаментах разных классов - с 1-го по 3-й; еда, опять же как в отеле, при желании может подаваться прямо в номер. Совокупность всех этих условий, считает Фурье, сделает фаланстеры чрезвычайно привлекательными и приведет к тому, что в будущем они охватят весь мир. Тогда, высчитывает социалист-утопист, их численность составит 2 985 984, рентабельность же производства вырастет на 30%.

Что же так раздражает Фета в фаланстере, который он сам называет не более, чем «галлюцинацией» (Фет 1936, 528)? А раздражает его то, что утопия Фурье служит лишь красивой сказкой, прикрывающей истинные намерения адептов социализма: на самом деле фаланстер — «это аракчеевское поселение, каторга, где все должно исполняться по свистку; другими словами - это крепостное право» (Наши корни - Фет 1882, 45). В противовес такой крайности Фет выстраивает собственную доктрину, которая, пусть и не высказанная с должной степенью комплексности ни в одном из его текстов, может быть с высокой долей достоверности реконструирована путем собирания отдельных частностей.

Сельскохозяйственная идиллия Афанасия Фета: попытка реконструкции через очерки

В то время как для Фурье универсальной производственной единицей является фаланстер, у Фета, как было сказано выше, - это среднекрупное частное владение, размер которого колеблется в пределах от тысячи до 10 тысяч десятин. Этот масштаб позволяет собственнику вести свое хозяйство самому, не впадая, с одной стороны, в соблазн абстентизма, а с другой — не

²⁵¹ Это прогрессивное сожительство служит одной из главных мишеней для критики фурьеризма Фетом. См. Фет 1936,528.

244

ограничиваясь использованием исключительно семейного труда, т.е. строя земледельческую деятельность на основе вольного найма. Только применение такого микроэкономического модуля позволит капиталистической России сформировать устойчивый и эффективный пространственный каркас. «Русская земля, - пишет Фет, - разделена между миллионами поземельных собственников, приведенных тысячелетней историей, через ряд нежелательных испытаний, к такому отрадному результату. Кроме собственников в России нет народонаселения — нет пролетариата, за ничтожным исключением ремесленников <...>, проживающих в столицах» (О романе Чернышевского «Что делать» - Фет 1936, 531). Земледелие станет основой экономического процветания страны. А поэтому существующая иерархия поселений, их взаимоотношения с точки зрения социального, хозяйственного и культурного главенства будут пересмотрены - деревня получит над городом абсолютный приоритет,

" 252

последний же ограничится ролью складского и торгового центра . «Гостиная и зала пусть будут в деревне, - перефразирует высказывание героя пушкинского «Романа в письмах» Фет, - а город может и должен быть классною, кладовою колониальных и панских товаров, базарною площадью, архивом, сторожкой и т.д.» (Різ деревни, 1863 - Фет 2001, 161).

Как только в аграрном секторе будет создана обстановка свободной конкуренции, те, кому «землевладение не по плечу», продадут свои наделы более способным к этой деятельности, и вольются в армию наемных работников. (Ситуацию, при которой рано или поздно произойдет укрупнение отдельных земледельческих хозяйств, Фет не рассматривает, как

²⁵² Принижение будущей роли городов объединяет практически всех утопистов XIX века, за исключением Этьена Кабе, автора романа «Путешествие в Икарию» (1840) разделявших мнение, что решение проблемы «идеального города» должно уступить место проблеме расселения на территории всей страны, преодолевающей отчуждение человека от природы. Впоследствии такое видение отразилось в многочисленных урбанистических моделях конца XIX - начала XX века от городов-садов Э. Говарда до конструктивистских концепций «урбанистов» (Л. Сабсович), «дезурбанистов» (М. Охитович) и др. Фет

245

и не дает ответа на вопрос, возможно ли в будущем эффективно управлять владением, размеры которого многократно превышают средние²⁵³.) Экономическое преуспеяние земельного собственника будет зависеть в первую очередь от степени его «развитости». Именно эта «развитость» при равных конкурентных условиях обеспечит одному субъекту хозяйствования преимущество перед другим.

«Развитыми» являются не только землевладельцы, но и в определенной мере наемные работники, получающие воспитание, достаточное для того, чтобы образцово выполнять договорные обязательства, уважать свободу другой человеческой личности, чужое имущество, обычай²⁵⁴ и закон. Формированию армии сознательных аграриев способствуют вольнонаемный труд, основанный на прямых и честных отношениях между хозяином и работником, а также «положительные» законы, которые, защищая экономические и социальные свободы, ограждают личность, собственность и труд от злокозненных посягательств. «Всюду, где общество слагалось не вследствие завоеваний или иных насильственных условий, - указывает Фет, - а, так сказать, по любовному согласию, например, в Америке, чувство личной неприкосновенности до того присущее обществу, что подвергает нарушителя немедленной смертной

осе

казни по общественному приговору (Закон Линча )» (Наша интеллигенция,

вслед за романтикам относит города к сфере прозаического, где господствует теснота и толчея (см. Ачкасов1998,34).

²⁵³ Здесь Фет опять демонстрирует родственный современным ему утопистам стиль мышления: прокламируемая модель видится устанавливаемой единожды и навсегда, она основана на универсальной «оптимальной величине», допускающей количественное умножение лишь по средствам роста числа «оптимальных» поселений в устойчивой дискретной системе (см. Иконников 1996,53).

²³⁴ К понятию «обычай» Фет подходит дифференцированно. Абсолютно позитивно он относится к тем обычаям, которые связаны с нравственными устоями народной жизни, однако в повседневности встречается немало и таких, которые обусловлены недостаточной «развитостью» крестьян. Эти обычаи надо всячески искоренять; Фет описывает их с той же степенью душещипательности, что и самые прогрессивные реалисты - см. заключительный степановский очерк «Матвей Матвеич» (Из деревни, 1871).

²⁵¹ Апелляция к суду Линча была в моде среди современников поэта. Причем ей не брезговали и прямые идейные противники Фета. Так один из идеологов революционного движения середины XIX в.

246

1878 - Фет 2000, 138). Государство зорко следит за соблюдением законов, и чтобы не допускать анархии делегирует заботу об охране правопорядка не оторванным от народа профессиональным бюрократам-разночинцам, но дворянскому сословию, которое осуществляет эту функцию по средствам институтов земства и мировых судей.

Дворяне как наиболее «развитый» класс доминируют в сфере аграрного производства. Они, в принципе, такие же фермеры, что и представители других сословий, но в отличие от них стоят на более высокой образовательной и нравственной ступени. Именно дворяне привносят в земледелие необходимое цивилизующее начало, что обусловлено, во-первых, их органичной слитностью с усадебной средой, чрезвычайно благоприятной, как для этического, так и для эстетического воспитания, а во-вторых — появившейся у них после установления новых экономических отношений склонностью к классическому, научному и философскому (для Фета оно основа всех основ) образованию . Теоретически в процессе формирования процветающего земледельческого общества фермеры-крестьяне в своем «развитии» постепенно должны приблизиться к фермерам-помещикам. Впрочем, этой темы, обозначенной в очерке «Деревня - летом рай», Фет более нигде не касается, ограничивая круг идеальных землевладельцев новой формации исключительно первым сословием.

Литературное воплощение такого «нового» человека по оппозиции к «новым людям» Чернышевского поэт обнаруживает у Льва Толстого в образе Константина Левина, в котором особенно выделяет органичное сочетание двух особенностей, одна из которых - тяга к рефлексивной деятельности, к поиску метафизических оснований для занятий

П.Л. Лавров, утверждавший, что власть народа должна насаждаться с помощью террора, в качестве примера для подражания приводил именно суд Линча (см. Кагарлицкий 2003, 328).

²⁵⁶ Именно на отсутствие этой склонности в настоящий момент постоянно указывает Фет (см. «Фамусов и Молчалин», «Наша интеллигенция»).

247

земледельческим трудом, другая — близость к народу. «Верный преемственным узам, связующим его с простонародьем, - пишет о Левине Фет, - он в то же время не перестает искать ответов на свой жизненный вопрос о высших представителях разума всех веков и народов. Вопрошая родной народ, с которым знакомится не в кабинете или за «collation», а на сенокосе, за тюрей или на постоялом дворе, он в то же время не перестает изучать философов не сквозь цветные очки профессорских лекций, а собственным трудом, по источникам» (Что случилось по см(ерти) Анны Кар(ениной) в Русск(ом) В(естнике) - Фет 1939, 236). Именно с опорой на таких землевладельцев как Левин, создается фетовская сельскохозяйственная идиллия, ставящая в отношения тесной взаимной обусловленности философские знания и реальный опыт, материальное благополучие и твердую нравственную основу, эстетику жизни и экономический успех. Только слияние этих вроде бы далеких полюсов дает возможность собрать воедино распадающееся на прозу жизни и поэзию искусства бытие, дуализм которого для Фета не просто данность, с которой приходится считаться, но важнейший мировой закон и идеал (см. Монин 2001, 122).

Этого то никак не хотят понять социалисты-утописты, у которых «идеал человека есть человек, наслаждающийся [исключительно — A.M.] физически» (из письма Фета Толстому - Толстой 1978, 2-30). Применительно к среде это означает, что подход к ней диктуется исключительно с точки зрения ее пригодности для практического употребления — того, что несколько десятилетий спустя Хайдеггер определит понятием «подручность» (zuhandenheit). Анализ этого понятия позволяет взглянуть на фетовскую критику социалистов-утопистов не в социально-экономическом, а средовом ракурсе. Вот, что пишет о «подручности» Г.З. Каганов: «М. Хайдеггер обращает специальное

248

внимание на то, что принцип «сподручности» приводит к особому типу познания, резко отличающегося от теоретического. Можно добавить: и к особому типу воображения. И в самом деле, воображение, которое во всем находит только «сподручное», не склонно усматривать в предметах, процессах, явлениях какое-то самоценное бытие или собственную сущность. <...> Исчезает надобность - исчезает из воображения и соответствующая вещь. Поэтому для такого воображения не может существовать ничего метафизического - ни Истинного, ни Прекрасного, ни Вечного. Не истина <...>, а прагматический здравый смысл; не красота <...>, а приятность здесь и сейчас; не отрешенная вечность, а минутная злоба дня » (Г.З. Каганов. О средовом воображении // Городская среда: проблемы существования. М., 1990. С. 58-59). Эта цитата обрисовывает видение, которое диаметрально противоположно фетовскому: обусловленность соображениями «подручности» в социально-пространственной конструкции поэта отсутствует, а следовательно у него не возникает и вопроса о взаимной несводимости эмпирического и метафизического, а также художественного. Более того поэт видит реальную почву, на которой такое единство существует. Эта русская усадьба, являющая собой идеальный симбиоз трех начал: этического, эстетического и трудового. Именно благодаря такому симбиозу земледельческая деятельность приобретает качество, отмеченное позднее Бахтиным в его анализе сельской идиллии и заключающееся в том, что идиллия «преображает все моменты быта, лишает их частного, чисто потребительского характера, делает их существенными событиями жизни» (Бахтин 1975, 375). Кроме того в построении своей утопической системы

²¹⁷ Г.З. Каганов переводит zuhandenheit, как сподручность, мы же придерживаемся термина подручность, употребляющегося в переводах В.В. Бибихина.

^25t Ср. с выдержкой из письма А. Фета Л. Толстому: «Признаюсь, я философские книги читаю с большим напряжением. Мне это дается нелегко. Надо даже признаться, что привычка все обобщать мешает жить. Истинный практик видит свои паровик или дугу, и ничего другого видеть не хочет! Какое ему дело до дворян, мещан, купцов или крестьян? А я, каюсь, на них натыкаюсь. Видя лошадь, я спрашиваю, не

249

Фет нащупывает такую идеальную модель, где, говоря хайдеггеровским языком, «потерянность» бытия человека в публичности, растворение его в бытии-с другими, не является абсолютным. Усадебная структура является дискретной, вместе с раскрытием в социум она дает человеку и должное вне-социальное пространство, где существует возможность взглянуть на мир самостоятельно, не поддавшись искушению подменить собственное понимание бытия тем повседневным и расхожим его толкованием, которое присуще людям²⁵⁹.

Вопреки распространенному среди фетовских современников мнению, мнению, кстати, подтверждавшемуся практикой, что «эмансипация» крестьянского труда неминуемо приведет к упадку усадеб, поэт отводит усадьбе в деле преобразования пореформенной деревни первостепенную роль. Фет стремится доказать, что усадьба способна не только сохранить исторически присущие ей функции оплота просвещенья и форпоста государственной политики «на местах», но и превратиться в образец современного ведения хозяйства, т.е., возвращаясь к концепции Бахтина, экстраполировать свою идиллию на более широкий горизонт, распространить ее на все пространство пореформенной России.

Однако к середине 1870-х годов Фет постепенно приходит к пониманию того, что практическая реализация предложенной им модели невозможна. Поэт прекрасно видит, как в процессе развертывания реформ Россия все более отдаляется от нее: общинному устройству ничто не угрожает, в результате земледелие вступает в полосу длительной и застойной депрессии; правительство вместо того, чтобы стимулировать сельскохозяйственное производство усугубляет непростое положение аграриев, облагая их высокими налогами (что в первую очередь связано с расходами на ведение русско-турецкой войны, а также с выплатами

убьет ли ее чугунка, и отвечаю: «Нет, не убьет, она слишком прекрасна и полезна» (7 января 1878. Фет 1982,11-243).

²⁵⁹ См. Хайдеггер М. Бытие и время. М., 2002. С. 167-180.

250

иностранных кредитов) и поддерживая крупные паразитические по своей природе землевладения; в сфере охраны порядка и судопроизводства инициатива переходит в недворянские руки²⁶⁰; продолжается обезземеливание первого сословия, те же, кто остается связан с земледелием, не проявляют ни малейшей способности к консолидации. Закономерно, что в таком контексте, стимулирующем развивающийся с годами в Фете социальный скептицизм, интерес поэта к сельскому хозяйству угасает. Несмотря на то, что по инерции он время от времени высказывается по аграрным вопросам в прессе, его жизненные устремления претерпевают радикальный поворот.

Изменение способа описания сельскохозяйственной идиллии, сжатой до пределов традиционного усадебного ядра

Построение земледельческой идиллии проходит стадию своего «расширения» и публичной «ретрансляции», вступая в фазу пространственного «сжатия» до пределов традиционного усадебного ядра — господского дома с примыкающим к нему парком.

Соответственно, меняются и способы осмысления и описания этой идиллии. По мере своей редукции фетовское пространство, с одной стороны, все более интенсифицируется, становясь фокусом жизнестроительных устремлений поэта: не центром, распространяющим свое влияние вовне, но точкой схода внутренней и внешней «беспредельностей» бытия (здесь сама собой напрашивается параллель с державинской «Жизнью Званской» - см. 1-й главу), а с другой - познается и описывается поэтически, через искусство, которое в духе Шопенгауэра

«В самом знаменитом из описанных в художественной литературе уголовных процессов в пореформенной России, - замечает С. Беккер, - обвиняемый, потомственный дворянин Дмитрий Карамазов, был осужден присяжными, состоящими из четырех чиновников, двух купцов и шести мещан и крестьян» (Беккер 2004,37).

251

понимается, как единственная незаинтересованная, основанная на интуиции форма познания, открывающая гармоническую сущность вещей.

Как замечает В. Андреева, Фету близка новалисовская антитеза: «... Кто не находит того, что ищет, пусть уйдет в мир книг и искусства, в мир природы — это вечное единство древности и современности, пусть живет в этой гонимой церкви лучшего мира. Возлюбленную и друга, отечество и Бога обретет он в них» (Андреева 1994, 229). Именно искусство, поэзия, в момент превращения «упраздненного» сочинителя в «упраздненного» фермера выводит Фета «из томительного мира бесконечных желаний в безвольный мир чистого созерцания» (Цит. по: Бухштаб 1974, 46). Если в усадебной лирике Державина и Баратынского то и дело обнаруживаются бытовые, реалистические, мотивы, свидетельствующие о непосредственном взаимопроникновении «поселянского» и художественного опыта, то стихотворные сочинения Фета (естественно, за исключением поэтических обращений и стихов «на случай») не имеют ничего общего с приземленной действительностью. Поэзия, согласно Фету, воспроизводит вещь не целиком, а только ее красоту, «до других сторон поэзии нет дела» (О стихотворениях Ф.И. Тютчева // Русское слово, 1859. Кн. 2. С. 64), и следовательно, если обратиться к ключевому вопросу эстетики фетовского времени о соотношении полезного и прекрасного, преобразует действительность особым способом — путем возвышения человеческого духа, т.е. не путем создание нового объекта, но с помощью конститурирования нового субъекта.

Сущностным отличием поэзии Фета от его сочинений в прозе является также и то, что предмет стихотворного описания выхватывается из своего естественного физического окружения, традиционно осмысляемого как единство неразрывных в своей протяженности и взаимосвязанности временных и пространственных примет . Вспомним, что Фет постоянно

²⁶¹ «Лирические герои Пушкина и Лермонтова, - указывает В.А. Шеншина, - пребывают в пределах традиционного восприятия времени-пространства, не разрушая поэтому никаких естественных законов.

252

настаивает на «фотографическом» характере степановских очерков (см. напр. Фет 2001, 276), имея в виду свою беспристрастность в отображении того, что происходит у него на глазах. В поэзии он тоже сближается с фотографией, но по-иному, а именно с точки зрения моментальности фиксации жизненных явлений. Без сиюминутного схватывания в них невозможно разглядеть красоты, поскольку красота как свойство предмета (и здесь Фет близок к Шеллингу²⁶²) лишь на мгновение открывается зрителю во всей своей полноте.

Заметим, что именно к 1860-м годам скорость фотографической съемки значительно возрастает: если в 1829 году у изобретателя фотографии Нисефора Ньепса она равна тридцати минутам, то у Надара в 1860-м составляет уже двадцать секунд и далее увеличивается все быстрее²⁶³. Симптоматично, что интересующийся современной наукой, как философской, так и естественной - в частности теорией эволюции Дарвина²⁶⁴, Фет уподобляет взор поэта объективу видоискателя. Об этом, в частности, он пишет в одном из своих последних рассказов «Вне моды» (1889), где, как уже отмечалось выше, изображает себя под именем Афанасия Ивановича: «... иногда по собственному побуждению Афанасий Иванович, не говоря ни слова, надевал фуражку и выходил не только на

Фет же создал новую метафизическую концепцию времени в русской поэзии. В противоположность его предшественникам, его не интересовала протяженность исторического времени или хронологические процессы вообще. Своего героя Фет не помещает в какое-либо физическое окружение и поэтому легко переносит его из одного временного периода в другой, преодолевая расстояние между прошлым, настоящим и будущим» (Шеншина 1999,32).

²⁶² Шеллинг писал, что «искусство запечатлевает сущность в ее мгновенности, изымает ее из тока времени, представляет ее в чистой бытийности, жизненной изменчивости» (цит. по: Черемисинова 1990, 36).

²⁶³ См. Поль Вирильо. Машина зрения. СПб., 2004.

²⁶⁴ См. Благой 1981, 539. Небезызвестно, какое влияние оказало развитие фотографической техники на импрессионизм, отсюда же, возможно, происходят усматриваемые некоторыми исследователями импрессионистические черты лирики Фета, утверждавшего, что «для художника впечатление, вызвавшее произведение, дороже самой вещи, вызвавшей это впечатление» (См. Бухштаб 1974,99-100).

253

террасу, но спускался и в парк, и в сад <...> Афанасий Иванович знал, что природою нельзя любоваться во всякое время, а тем более по заказу. Нужно, чтобы фотографический снаряд [курсив мой — A.M.] был надлежащим образом подготовлен для восприятия живого образа. В минуты подобного расположения Афанасий Иванович любовно смотрел на елки, как оне, развешивая кругом молодые побеги, точно напоказ выставляли стройные руки в светло-зеленых перчатках. Иногда присев у фонтана и следя за алмазным преломлением его луча, он вдруг останавливал свой взор на округлых извоях проплывающего облака, которого с окружающей его воздушною синевою не в состоянии произвести никакая скульптура, никакая живопись. «Вот оно, - думалось ему, - вечно новое, которого ты постоянно жаждешь» (Фет 1889, 3).

Тема исключительности, избранности, для поэтического творчества Фета в отличие от его прозы является одной из основных. Исключителен предмет его лирики - красота, которая открывается поэту не ежечасно и каждодневно, но в определенный, исключительный, момент. Крайне ограничен, «отфильтрован», круг попадающих в его стихотворные произведения деталей повседневного быта, а также затрагиваемых поэтом тем. Структура поэтической образности Фета подчинена субъективному выбору «главного» и исключению второстепенного, что сообщает стихотворному высказыванию особую экспрессивность и заостренность. Избранным становится и круг адресатов поэта. В 80-х годах Фет более не заинтересован ни морально, ни материально в литературном успехе и постоянно уверяет, что собственная непопулярность среди широкой читающей публики не только не тревожит его, но даже приносит душевное удовлетворение. «Если у меня есть что-либо общее с Горацием и Шопенгауэром, - пишет он В.И. Штейну, - то это беспредельное презрение к умственной черни на всех ступенях и функциях. Скажу более. Мне было бы оскорбительно, если бы большинство понимало и любило мои стихотворения: это было бы только доказательством того, что они низменны

254

и плохи» (цит. по: Бухштаб 1974, 50). Какую же картину усадьбы рисует Фет для этого избранного круга, да и можно ли Фета, учитывая специфичность его творчества, назвать с полным основанием усадебным поэтом?

«Вечерние огни»: поэтическое осмысление усадьбы как сельскохозяйственной идиллии

Пять сборников «Вечерних огней» включают более трехсот стихотворений и поэтических переводов, из которых не менее двухсот написаны после 1877 года, то есть тогда, когда Воробьевка была уже приобретена. Тем не менее присущая лирике Фета ограниченность по выражению Д. Благого «предметного ряда» (Благой 1981, 594) обусловливает то, что конкретные детали усадебного быта отражаются в «Вечерних огнях» лишь в самом незначительном объеме.

Чаще других в сборниках повторяется тема воробьевского парка. В двух поздних стихотворениях («О, как волнуюся я мыслию больною...», 12 августа 1891 г., и «Ночь лазурная смотрит на скошенный луг», 12 июня 1892 г.) мы обнаруживаем строки, в которых живописуется вид из «верхнего» кабинета поэта²⁶⁵:

Внизу - померкший сад уснул. Лишь тополь дальний Все грезит в вышине и ставит лист ребром, И зыблет, уловя денницы блеск прощальный, И чистым золотом и мелким серебром.

(ВО, 5-й выпуск- Фет 1981,400)

Ночь лазурная смотрит на скошенный луг,

Запах роз над балконом и сена вокруг.

(ВО, 5-й выпуск- Фет 1981,418) И в том и в другом случае взгляд Фета не задерживается на увиденном. В первом стихотворении короткая зарисовка природы подкрепляет лирическое

255

переживание, порожденное борьбой в душе поэта между восторгом перед открывшимся ему мгновеньем красоты и волнением, связанным со смутным осознанием невозможности «закрепить» это мгновенье, разделить его со своей спутницей, найти в его сопереживании оправдание для собственных чувств. Во втором стихотворении, на первый взгляд, короткая картина усадебного парка нужна Фету лишь для того, чтобы зафиксировать изначальную «привязку» автора во времени и в пространстве - затем силой воображения он переносится в прошлое, в иной сад, где его ожидает любовное свиданье. Впрочем, здесь уместно говорить и о том, что само зрелище воробьевского парка настолько живописно и пронизано красотой, что под его пусть и мимолетным влиянием Фет весь погружается в поэзию.

Как справедливо замечал В. Кожинов, несмотря на обилие в фетовской лирике метких образных деталей, особенно пейзажных, они не самостоятельны, но призваны передать то или иное переживание поэта, а значит являются не изобразительными, а выразительными элементами поэтического мира (Кожинов 1999, 8). О том насколько слиты движения души лирика и окружающая его усадебная природа, как одно не существует без другого, как невозможно определить безапелляционно, является ли рисуемый Фетом пейзаж причиной или порождением внутренних состояний поэта, свидетельствует следующее короткое стихотворение:

Выйдем с тобой побродить В лунном сиянии!

Долго ли душу томить

В темном молчании!

Пруд как блестящая сталь;

Травы в рыдании; Мельница, речка и даль

В лунном сиянии.

²⁶⁵ Кабинетов в фетовском доме была два - на 1 -м и 2-м этаже.

256

Можно ль тужить и не жить

Нам в обаянии? Выйдем тихонько бродить В лунном сиянии!

(ВО, 3-й выпуск- Фет 1981, 258)

В этих строках Фет хоть и дает набросок структуры воробьевского парка, но делает это через отдельные мимолетные фрагменты, которые лунное сияние выхватывает из мрака, как фотографическая вспышка. Погружая картину природы во тьму, Фет сразу же обеспечивает себе такую среду, изображать которую можно избирательно, путем высвечивания лишь наиболее существенных частей. Цельное видение подменяется воссозданием различных мелочей, что позволяет поэтической фантазии обрести большую свободу, освободив стихотворца от бремени скрупулезной описательности. Этот, в общем-то, традиционный поэтический прием приобретает у Фета утрированный характер. Расширение повествовательной свободы лирика обусловливается не только продиктованной жанром необходимостью концентрированного словесного выражения, а следовательно - особой избирательности в деталях, но и потребностью в пределах одного даже самого короткого стихотворения моментально переноситься из одного физического окружения в другое, из одного временного периода в другой, постоянно менять вектор своего «объектива», нацеливая его то на самые потаенные глубины собственной души, то на бескрайнюю даль космоса. Поэтому же нередко объект, попадающий в поле внимания Фета, изображается не напрямую с оригинала, пусть даже в виде фрагмента, а опосредованно - через разнообразные отражения или порождаемые этим объектом звуки.

Не раз, к примеру, в «Вечерних огнях» упоминается существовавший в воробьевском саду фонтан. В стихотворении «Благовонная ночь,

257

благодатная ночь...» он возникает в виде некоего блистающего пятна, источающего не только свет, но главное — музыку:

А уж месяц, что всплыл над зубцами аллей

И в лицо прямо смотрит, - он жгуч;

В недалекой тени непроглядных ветвей

И сверкает и плещется ключ.

И меняется звуков отдельный удар, Так ласкательно шепчут струй Словно робкие струны воркуют гитар, Напевая призывы любви.

(ВО, 3-й выпуск- Фет 1981, 254) В другой лирической пьесе мы опять встречаемся с фонтаном, но уже не как со зрительным образом, но неким источником слуховых ощущений — он единственный элемент предметно-пространственного мира фетовской усадьбы способный в непроглядной тьме напомнить о себе при помощи звуков:

Лепечет лишь фонтан средь дальней темноты, О жизни говоря незримой, но знакомой...

(«Устало все кругом, устал и цвет небес»; ВО, 4-й выпуск-Фет 1981,320) То же качество, причем опять же только оно одно, подмечается у фонтана и в посвященном ему стихотворении: Ночь и я, мы оба дышим, Цветом липы воздух пьян, И, безмолвные, мы слышим, Что, струей своей колышим, Напевает нам фонтан.

(«Фонтан»; ВО, 5-й выпуск-Фет 1981, 396).

258

Процитированные стихотворения о фонтане (впрочем, как и все другие²⁶⁶) описывают его крайне общо без каких-либо конкретных деталей за исключением указания, что фонтан расположен в «тени непроглядных ветвей», подтверждающегося живописным этюдом Полонского. Не больше информации содержится и в поэтических произведениях, в которых упоминаются другие материальные составляющие усадьбы:

Я рад, когда с земного лона,

Весенней жажде соприсущ,

К ограде каменной балкона

С утра кудрявый лезет плющ.

(ВО, 1-й выпуск-Фет 1981, 39) Оказывается, эти строки продиктованы тем обстоятельством, что «при жизни поэта северный фасад дома был увит густой зеленью» (Холодова 2001, 188). Несмотря на то, что стихотворения Фета, особенно его пейзажная лирика не лишены элементов реализма, как в свое время наглядно продемонстрировал Б.Я. Бухштаб (см. Бухштаб 1974, 92-103), эти элементы в контексте фетовской поэтики утрачивают свою конкретность, привязанность к определенной узко ограниченной среде, и становятся частью более широкого поэтического мира, лишенного пространственно-временных границ.

Это-то и заставило многих исследователей говорить о Фете как об усадебном поэте с существенными оговорками. Особо осмотрительно выносит свое суждение Бухштаб, заявляющий, что несмотря на многочисленные «сигналы» связи лирического сюжета с помещичьей жизнью, социально-бытовой аспект поэзии Фета слишком туманен, не определен, а следовательно не имеет серьезного значения для смысла стихотворных произведений. В тоже время, замечает исследователь, та природа, которую живописует Фет, несомненно принадлежит российской

²⁶⁶ «Вчерашний вечер помню живо...» из 1-го выпуска «Вечерних огней» или, к примеру, -«Встречу ль яркую в небе зарю» оттуда же.

259

средней полосе (Там же, 91-92). Впрочем, на это указывал еще Федйна, когда в 1915 году писал, что «стихи Фета изображают природу, окружающую в средней полосе России пахаря и земледельца» (Федйна 1915, 108). Заметим - «пахаря и земледельца», но не живущего в поместье дворянина.

В постсоветском искусствознании мы встречаем сходную с Бухштабом точку зрения у Т.П. Каждан, которая, признавая за Фетом статус усадебного поэта, справедливо отмечает, что тот воспевает не весь усадебный мир, но лишь его природную компоненту, в которой растворяется приглушенная, эфемерная архитектурно-предметная среда (Каждан 1997, 129). В тот же период появляются и высказывания, относящие Фета к усадебным литераторам без всяческих оговорок. «Фет — представитель усадебной поэзии, культуры, - заявляет В. Панченко. — Усадьба - это и Державин, и Пушкин, и Тургенев, и Лев Толстой <...>. Усадьба — это великая русская литература, включая Бунина» (Панченко 1994, 9). Если Панченко обозначает степень встроенное™ Фета в течение усадебной культуры довольно-таки пастозно, то Кошелев обнаруживает более тонкие параллели и пишет о связях Фета с усадебными поэтами рубежа XVIII-XIX веков: П.А. Межаковым, A.M. Бакуниным и др. Впрочем, сжатый формат статьи-сообщения позволяет новгородскому исследователю ограничиться лишь «постановкой проблемы» (см. Кошелев 1994, 19).

Основательнее других взаимосвязь фетовской лирики и пространственно-предметного окружения поэта раскрывает в своей работе «Шеншин и Фет: жизнь и стихи» петербургский литературовед И.Н. Сухих (1997). И делает это он на основе концепции сельскохозяйственной идиллии М. Бахтина. Действительно, признает Сухих, мир, описываемый Фетом, в корне отличается от того, который явлен в лирике Державина, Жуковского, Пушкина, а впоследствии Бунина и Блока. В то время как они рассматривают картину усадебной жизни лишь как часть «более широких контекстов» (Сухих 1997, 20), Фет стремится к предельной

260

деконтекстуализации усадебного мира, перепроецированию связанных с ним смысловых векторов вовнутрь, а не вовне - для него усадебная жизнь и есть само бытие, ощущаемое во всей его полноте. Авторская отстраненность необходима Фету не для того, чтобы предельно «архитектонично» конституировать собственное лирическое «я», а для того, чтобы очистить свое сознание от всего привнесенного, наносного и скрупулезно фиксировать открывающиеся ему явления в их сущностном, феноменологическом ракурсе - увидеть их будто бы сотворенными впервые.

«При всей его конкретности, - пишет Сухих, - фетовский хронотоп не акцентирует, подобно кольцовскому и даже пушкинскому, какие-то национальные черты и приметы. Он имеет внутреннюю природу, тяготеет к вечности. Фетовская усадьба открыта всем стихиям: где-то рядом блещет море; горит в лесу костер, в свете, которого, «точно пьяных гигантов столпившийся хор, раскрасневшись, шатается ельник...» (Сухих 1997, 21). Добавим от себя: не только «тяготеет к вечности», но и к очеловеченности, что подчеркивает свойственный Фету освоенческий пафос, ведь, когда объект очеловечен он теряет свою враждебную ауру, становится более податливым, постижимым, склонным к контакту²⁶⁷.

Фет погружается в усадебную среду до полного саморастворения в ней²⁶⁸, до того, что она перестает быть внешним предметом изображения, но становится «формой художественной мысли, формообразующей идеологией» (Там же, 20). Пусть эта среда и открывается лирику вне какой-либо временной и событийной привязки, исключительно сквозь призму красоты, поэтические картины, которые предстают его взору нельзя увидеть из петербургского доходного дома или крестьянской избы, точка зрения Фета константна: это окно собственного усадебного дома, притягивающего к себе как магнит все «нити» мирозданья.

²⁶⁷ См. А.Л. Гуревич. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М., 1990.

²⁶⁸ «Иной раз, - писал Н.Я. Берковский, - трудно сказать, кто «субъект» фетовской лирики, сам ли поэт, или та береза, та зимняя дорога, те ели в лесу, те сани и овраги...» (Цит. по: Черемисинова 1990, 37).

261

Сухих замечает что, если усадьба является основой фетовской предметно-пространственной среды, «то идиллия - ее архитектоническая форма». «В лирике Фета, - подытоживает он, - органично воплощены все отмеченные М.А. Бахтиным свойства идиллического хронотопа²⁶⁹: единство места [т.е. физической локализации поэта — A.M.]; ограниченность только основными немногочисленными реалиями жизни, придание любой бытовой подробности универсального бытийного статуса; сочетание человеческой жизни с жизнью природы, единство их ритма, общий язык для явлений природы и событий человеческой жизни» (Там же, 21). Последнее, как указывал Бахтин, достигается в земельно-трудовой идиллии благодаря аграрному труду, который и обеспечивает реальную синхронизацию повседневности сельскохозяйственного труженика с жизнью природы.

Меняется способ самовыражения Фета - от очерковой прозы он переходит к стихосложению, но предмет его литературного интереса константен. Речь идет о реконструкции усадебного бытия в его идиллической форме. Если очеркистика Фета направлена на выявление прагматических предпосылок подобной реконструкции, то в «Вечерних огнях» поэт подходит к этой проблеме с иной стороны: анализ уступает место интуиции, рациональное чувственному, сознательное подсознательному. Подобный методический переворот необходим Фету для «незаинтересованного» конституирования средового образа - того, что

²⁶⁹ «Существенную взаимосвязь временных и пространственных отношений, - пишет Бахтин, -художественно освоенных в литературе, мы будем называть хронотопом (что значит в дословном переводе - «времяпространство»). Термин этот употребляется в математическом естествознании и был введен и обоснован на почве теории относительности (Эйнштейна). Для нас не важен тот специальный смысл, который он имеет в теории относительности, мы перенесем его сюда - в литературоведение - почти как метафору (почти, но не совсем); нам важно выражение в нем неразрывности пространства и времени (время как четвертое измерение пространства)... В литературно-художественном хронотопе имеет место слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом. Время здесь сгущается, уплотняется, становится художественно-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета, истории. Приметы времени раскрываются в пространстве и пространство осмысливается и измеряется временем. Этим пересечением рядов и смятением примет характеризуется художественный хронотоп» (Бахтин 1975,234-235).

262

составляет нематериальное оправдание его жизнестроительных устремлений, в основе которых лежит непрестанный поиск красоты как единственного проявления вечной, высшей и идеальной сущности окружающего мира. Возможность реконструкции идиллии получает таким образом и теоретическое, и художественное обоснование. Теперь лишь остается проследить как мысль очеркиста и стихотворца переводится в действие. Тем более, что Фетом такая возможность дана — достаточно лишь обратиться к тому, что он создал в своей курской усадьбе Воробьевке.