Особенности употребления церковнославянизмов в творчестве Пушкина

• Характерны приемы переносного употребления церковно-славянских слов и выражений:

Как утеснительного сана

Приемы скоро приняла.

И Страсбурга пирог нетленный...

Высокопарный, но голодный

Для виду прейскурант висит...

Нередко употребление церковнославянизмов в переносном значении сопровождается их «светским» переосмыслением.

Апостол неги и прохлад...

(Пирующие студенты, 1814);

Октавию — в слепой надежде —

Молебнов лести не пою.

(В стране, где Юлией венчанный, 1821);

Он сочинял любовные псалмы...

(Гавриилиада)

• Приспособляя слова, выражения, обороты церковнославянского языка к стилям художественной литературы и к бытовому русскому языку, Пушкин вкладывает в церковнославянизмы новое содержание, нередко атеистическое или вольнодумное. Например, призыв к революционной борьбе, к народному восстанию выражен поэтом в таких словах:

Ужель надежды луч исчез?

Но нет! — мы счастьем насладимся,

Кровавой чаши причастимся —

И я скажу — Христос воскрес.

(В. Л. Давыдову, 1821 )

• Эта борьба с церковнокнижной культурой, опиравшаяся на идеологию атеистически настроенного вольтерьянца, выражалась также в своеобразных приемах смешения церковнославянских и русских выражений, в приемах морфологического и семантического их взаимодействия.

Например, в «Руслане и Людмиле»:

Как ястреб, богатырь летит

С подъятой, грозною десницей

И в щеку тяжкой рукавицей

С размаха голову разит.

(Песнь III)

В «Братьях-разбойниках»:

Уже мы знали нужды глас...

Душа рвалась к лесам и к воле,

Алкала воздуха полей...

Потом на прежнюю ловитву

Пошел один...

Ср. в отрывке A822):

Церковнославянизмы сталкиваются с русскими словами, обрастают «светскими» переносными значениями, заменяются русскими синонимами, сливаются с ними, передавая им свои значения. Этот процесс литературной ассимиляции церковнославянизмов вызвал у современников поэта больше всего откликов и недоумений.

Зима. Крестьянин, торжествуя,

На дровнях обновляет путь...

«В первый раз, я думаю, дровни в завидном соседстве с торжеством»,— писал «Атеней» 1812, № 4, ч. 1). Этот процесс можно наблюдать в таких явлениях стилистического преобразования церковнославянизмов:

В том совести, в том смысла нет,

На всех различные вериги...

(Евгений Онегин, 1, XIV);

Вот бегает дворовый мальчик,

В салазки жучку посадив,

Себя в коня преобразив.

Мальчишки разогнали псов,

Взяв барышню под свой покров.

G, XVI);

Старушка очень полюбила

Совет разумный и благой...

G, XXVII);

Слияние «книжного славянского языка» с простонародным выдвигается как основной принцип творчества русской литературы.

«Я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке,— пишет Пушкин Вяземскому в 1823 г.,— следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали». Этот возврат к традициям церковникнижной культуры налагал на пушкинский язык, на некоторые его стили, отпечаток известной архаичности, который в отдельных жанрах усиливался в 30-е годы.

Пушкин всегда проводил отчетливую грань между широкою возможностью художественного или риторического использования церковнославянизмов и узким кругом их общественно-бытового употребления. «Давно ли мы стали писать языком общепонятным?» — спрашивал Пушкин.— «Убедились ли мы, что славянский язык не есть язык русский, и что мы не можем смешивать их своенравно, что если многие слова, многие обороты счастливо могут быть заимствованы из церковных книг в нашу литературу, то из сего еще не следует, чтобы мы могли писать: да лобжет мя лобзанием, вместо целуй меня» (Черновые наброски к так называемым «Мыслям на дороге», см. «Путешествие из Москвы в Петербург»).

Прозаический язык Пушкина менее богат церковнославянскими выражениями, особенно язык художественной прозы. Но и он не чуждается церковнославянизмов. Таковы, например, союзы: дабы, ибо; наречие токмо; местоимения кои, сей, оный; церковнобиблейская фразеология: «положить... непреодолимую преграду» («Метель»); «кто не почитает их извергами человеческого рода» («Станционный смотритель»); «сердце наше исполнится искренним состраданием» (там же); «сие да будет сказано не в суд и не во осуждение» («Барышня-крестьянка») и мн. др.

Таким образом, в общенациональной системе литературного языка Пушкин подчиняет церковнославянские формы выражения особенностям живой русской речи.

За речевыми средствами церковнославянского происхождения Пушкин закрепил весьма разнообразные стилистические функции (по Ефимову, Кустаревой).

1. Функция исторической стилизации (используются для создания исторического колорита).

Пушкин зарекомендовал себя как безупречный мастер исторической стилизации, под которой разумеется воспроизведение наиболее характерных и излюбленных средств и приемов выражения, употреблявшихся в минувшие времена. Историческая стилизация предполагает поэтому перенесение повествовательного плана в прошлую эпоху и своего рода имитацию под стиль, характерный для изображаемой эпохи. «Борис Годунов» является хорошим образцом такой исторической стилизации, особенно ярко представленной в речи Пимена, Бориса и других действующих лиц. С помощью церковнославянизмов поэт воспроизвел характерные черты языка того времени.

П и м е н (пишет перед лампадой).

Еще одно, последнее сказанье --

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от бога

Мне грешному. Недаром многих лет

Свидетелем господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду --

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет,

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро --

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют.