«Родительский дом - начало начал», дом Бурова Сергея Матвеевича.
Картину я нарисовал со старой фотографии дома и выжег на фанере.
Утро начиналось со стука деревянной колотушки пастуха, который шёл вдоль села и всех будил. Дружно просыпалось село – всюду пели петухи, мычали коровы, подавал голоса и мелкий скот. Первой в доме вставала бабушка, доила корову, топила печь, грела самовар. Корову выгоняла на дорогу, а пастух собирал всех коров в стадо и гнал в поле. В подпасках у него по очереди были все, чьи коровы паслись в стаде, чаще всего это были старшая ребятня, взрослым было недосуг. Бабушка возвращалась в дом, процеживала парное молоко, пекла хлеб, шанёжки (маленькие оладьи) или ржаные картовники (открытый пирожок с картофельным пюре). Крынка парного молока, а то и горячего топлёного с подгоревшей пенкой, оладьи, пирожки, или просто большущий кусок тёплого хлеба – ух-х-х, вкуснотища - вот и весь завтрак. И быстрее из дома, удочку в руку и бегом к мостику через ручей, где собиралась ребятня из ближайших домов. Ловили рыбу, услышав гудок парохода, бежали на пристань. Капитан парохода разрешал малышне прокатиться до шлюза. В шлюзе пароход поднимался на высоту около 2 метров, малыши высаживались на берег и бежали обратно. Детей в селе было много, особенно летом. Подрастали и мои младшие двоюродные сестра Лена и брат Миша, дети тётушки Людмилы Сергеевны (в замужестве Добромыслова). Село большое, даже не всех своих сверстников мы знали. Негласно село было «поделено» на два района: левый и правый вдоль реки. Третий район - дер. Шунжебой. Всех на какое-то время объединяли пристань, шлюз, сельпо и клуб, работы на колхозных полях. Эти места были общими, а так вся малышня росла в своих районах и в другие районы далеко не заходила, но иногда случались и межрайонные стычки, особенно с шунжебойскими - сильно задиристыми были. Теперь уже не вспомнить из-за чего.
А ещё было чувство самосохранения! Озеро, река, канал – водный простор приучал к осторожности и не допускал баловства у воды. Купались, учились плавать, грести на лодке разрешалось только под присмотром старших по возрасту. Сосед Шура Магаев был чуть старше меня и частенько присматривал за нами малышами. Чаще всего купались в лагунах между трестой в озере и в устье на левом берегу реки. В этом месте на высоком, крутом берегу стоял дом деда Миши Самсонова. Край берега близко подходил к углу дома. Мы любили купаться и играть под этим берегом. Волны с озера размывали берег и мы иногда находили в песке нательные крестики и медные монеты. Показывали их деду Мише, а он нам рассказал, что, может быть, на месте его дома был когда-то дом церковных приказчиков, а может и первая деревянная церковь, крестики и монетки с тех времён. Это рассказывали ему его родители. А на другой стороне реки в 1817г. была построена красивая каменная церковь Успенья Пречистой Богородицы, после сгоревшей деревянной в 1800г. Вместе с церковью сгорели все церковные книги. Трагедия для будущих краеведов…
… в середине дня вкуснотищий бабушкин обед - щи из тёплой печки, чай из большущего самовара с колотым сахаром (вприкуску и вприглядку), печенюшками и … опять ловить рыбу в ручье и на озеро купаться. Можно сказать - из воды не вылезали – купались раз 10-12 за день.
Вечером затарахтит движок у клуба (электричества в селе не было с войны до 1957г.) - начинается показ кинофильма. На полу клуба первый ряд был бесплатным для малышей. Фильмы были о войне, послевоенной колхозной жизни. После кино танцы под патефон или гармошку в клубе, а летом прямо на пристани – чем ни «дискотека» по-современному. Детвора разбегалась по домам. А в кухне, на столе, ждала крынка с вечерним молоком, прикрытая хлебом. Выпивалось, съедалось и на сеновал спать…
На завтра всё повторялось сызнова… Лето казалось бесконечным, весь мир прекрасным… Но детство незаметно переходило в отрочество.
Малышня подрастала до возраста двенадцати лет, когда её можно было привлекать к общественным работам. Хотя и до этого с малолетства ходили в поле с родителями.
В селе работал маслозавод. Он был на правой стороне реки, наискосок от нашего дома. Утром, после дойки коров, из нескольких соседних домов сливали молоко в алюминиевые бидоны. Взрослые грузили бидоны в лодку. Я садился в лодку и переезжал на другую сторону реки, там рабочие маслозавода забирали бидоны и накладывали (не наливали, именно накладывали) ложкой мне в кружку сметаны!!! Вечером я опять в лодку и чрез реку – опять грузили два бидона, но уже с обратом (обезжиренное молоко для корма скотины) и я привозил их к дому. Там обрат делили между сдавшими молоко. Молоко колхозных коров тоже свозилось на маслозавод, девать его больше было некуда, да и возить куда-то было далеко и не на чем. Всё молоко перерабатывалось в сметану, сливочное масло, творог. За сданное молоко маслозавод рассчитывался с сельчанами этими продуктами.
Село жило почти натуральным хозяйством. Покупались только соль, колотый сахар, «баскАя одёжа». Городские гости везли в село подарки: цветные нитки, лоскутки материи для ткацкого станка (кросны), белые нитки для вязания кружев и многочисленные подарки каждому члену семьи. Бабушка, уезжающим гостям, всегда пекла три-четыре каравая хлеба, приговаривая: «у вас, городских, такого хлеба нет».
Огороды у домов были небольшие. У каждой семьи были «ободворины» за околицей села. Так назывались участки на незаливаемых в половодье землях, выделяемые каждому колхознику. Величина ободворины зависела от количества колхозников в семье. На этих землях разводили свои огороды, косили траву.
Я, городской, научился косить траву не хуже деревенских. Трава шла на корм личных коров, но одной травы было мало и все жители села заготавливали тресту – камыш, росший в изобилии вдоль берега озера. Это была интересная работа для детворы, хоть и тяжёленькая. Выходили на лодках в озеро, заходили в заросли тресты и, прямо с лодки, жали её серпами. Глубина была небольшая, можно было выйти из лодки работать стоя прямо в воде – набродишься, накупаешься, ракушек насобираешь…лепота. Наполненные трестой лодки, выглядели как гора травы, плывущая по воде. Тресту использовали зимой как корм (запаривали) и как стлань (подстилку) под ноги скотины. Сено, тресту хранили на сеновале, расположенным над скотным двором. На сеновале, в сене любили спать. Запах свежего сена, мягко, тепло, ти-ши-на… а утром будит петух… у-у-УХ, потягушки.
Как только началось весеннее половодье, коров выгоняли на поля, куда вода не доходила. Село стояло до полуметра по высоте в воде (1955г. самое большое половодье). Доить коров и на работу ездили прямо от крылечка на лодках. Ребятню из дома не выпускали. Зато прямо с крылечка или из окна можно было ловить рыбу! Вода спадала через неделю-другую и начиналась детская путина. В канавах вдоль дорог оставалась «застрявшая» рыба. Вооружившись старыми мерёжами, обрывками сетей, ребятня начинала бредить (от слова бредень) канавы. Пойманную рыбу выбрасывали на дорогу, а девчонки складывали её в корзинки. Грязные, мокрые, кричащие - «держи, уходит!», - выловленную рыбу делили «по-взрослому»: раскладывали на равные кучки; один отворачивался, а другой спрашивал - «кому?», первый отвечал - «тому-то или той-то». Рыбы хватало не только кошкам, но и на уху. Попадались даже крупные экземпляры судачков, щурят, налимов. Жаль, что это длилось один-два дня – вода в канавах нагревалась и не пойманная рыба погибала.
Воду для дома брали из реки - на лодке выезжали выше по реке за канал. Там вода была чище, чем в реке ниже канала. На середине реки черпали вёдрами и ставили их в лодку. Для бани воду брали из реки прямо с мостков. Бани в селе были курные - топились по-чёрному - дым выходил через отверстие в потолке и через крышу. Стены бани внутри были чёрные от копоти, но не пачкались. Когда баня протопится, стены обливали водой и некоторое время бане давали выстояться (высохнуть и накопить жар). Дальнейший процесс не поддаётся краткому описанию –
б-л-а-г-о-д-а-ть!!! Такие бани считались стерильными - в старину в них рожали детей. Наша баня стояла одним углом прямо в воде, на пересечении ручейка с рекой. Меня маленького напарят веником, вынесут голышом на мостки в реке, окунут пару раз в воду и обратно на полок. Намоют, завернут голышом в детский тулупчик и бежишь босиком в дом одеваться… С этих мостков я рыбу ловил, с них и плавать научился.
Самой интересной работой для подростков был колхозный сенокос. Косили траву двуконными косилками. Мужики запрягали двух лошадей в косилку и выезжали в поле. Первый круг по краю поля мужики делали сами, как бы отмечая границы косьбы. Потом за косилки садились мы и…круг за кругом, друг за другом выкашивали всё поле.
Мужики за это время под кустиками курили, спали, а в перерыве на обед и бражку попивали (домашнее пиво). Обедали прямо в поле. Вечером возвращались в село. Точили косы на завтра, ужинали, лошадей распрягали, и… они были наши!!! Верхом галопом, наперегонки, вдоль села… в ночное… купание с лошадьми в озере, костёр, печёная картошка…, байки стариков о прошлой жизни. Мужики по очереди с нами сторожили коней. Стреноженные лошади паслись, мы спали в копнах свежего сена, а утром обратно в село и опять на покос. Тогда я научился запрягать лошадь в телегу, ездить верхом без седла. С непривычки «пятая точка» долго побаливала.
Ранее скошенная трава высыхала, мы сгребали её в валки конными граблями. Валки сгребали в копны и взрослые на двух жердях эти копны подносили к месту, где ставили стог. Поля были большие, стога метали тоже большие – высоченные, широченные. Вилами с длинным черенком сено подавали на стог. Наверху самые опытные мужики укладывали сено ровно, а мы вокруг стожара прыгали по кругу и утаптывали сено. Перед самым концом нам нравилось скатываться со стога вниз в последнюю копну.
