2.1. Технологические принципы оформления народного костюма 2.1.1. Материалы народного костюма мордвы

Технологическая характеристика, фиксирующая основные объективные свойства предмета, была определяющей в культуре человечества: наименова­ния используемых материалов служили знаковым маркером древнейших эпох и локальных археологических культур. Использование человеком естественных материалов в далеком прошлом было результатом его особой приспособитель­ной реакции на природные условия среды. Общими для всего человечества яв­ляются основные виды бытовой и трудовой деятельности: «люди повсюду тру­дятся, воспроизводят средства своего существования, обеспечивают себя пи­щей, организуют среду своего обитания, обеспечивают себя жилищем и одеж­дой...» [40, с. 6].

Осознание человеком необходимости конкретного материала мотивиро­вало создание технологии обработки природного сырья, изготовления предме­та, способствуя быстрому распространению того или иного материала в социу­ме. Технология, определяемая как совокупность производственных методов и процессов (см. [243, с. 708]), в XX в. «становится важнейшим фактором, опре­деляющим развитие всех сфер культуры и общества в целом - от искусства до бизнеса и политики», и - что особенно важно - «она становится первоочеред­ной сферой унификации национальных культур» [150, с. 58]. Вместе с тем каж­дая культура сохраняет свою уникальность и лишь ей присущую специфику в процессах универсализации, в количественном сочетании тех или иных мате­риалов, в степени их обработки, декорирования, в особенностях семантической интерпретации.

Материал, используемый для изготовления традиционной мордовской одежды, во многом определял ценность, качество, красоту всего комплекса. В бытовой культуре мордвы для создания костюма с глубокой древности извес­тен широкий спектр доступных существующих в природе натуральных предме­тов и веществ: кожа, мех, шерсть, дерево, кора, лыко, растительные волокна, камень (из привозных материалов), перо, конский волос, растительные краси­тели. В их разнообразии проявлялись психофизиологические свойства челове­ка, что вообще было характерно для многих народов. Кроме того, использова­лись искусственные материалы, например металл (различные сплавы), стекло (в привозных украшениях) и др.

Само понятие одежда у разных народов выражается словами, в которых отражаются конкретные способы, действия или представления, поскольку «па­раллельно с речевым языком существует и язык внеязыковой, т. е. материаль­ной или поведенческой части культуры» [40, с. 6]. Семантическая структура слов, обозначающих элементы костюма, у разных народов часто имеет конно­тации, т. е. «созначения», отражающие представления носителя этноса о кон

-кретном материале, изделии из него, сфере и способах его применения. Языко­вая картина мира манифестирует доминанту концепции человека, выражает специфику его бытия, определяет основу человеческого мировосприятия и ми­ропредставления, является действенным центром интеграции сфер культуры и жизнедеятельности человека в целом, позволяет унифицировать образы реаль­ности, формируемые в рамках мировоззрения эпохи.

Выявление, например, семантического содержания слова одежда (в эр­зянском языке - оршамо), его морфемной структуры и внутренней формы, т. е. признака, легшего в основу номинации, позволяет обнаружить отчетливо осоз­наваемую в контексте этнокультуры информацию о том, что речь идет об оде­жде, изготовленной именно из меха или шкуры животного. Предполагается, что мех, изделие из меха или шкуры животного служило в древности одеждой для человека (ср.: оршамопель - «одежда» [361. с. 444]). Как отмечает Н. Ф. Мок- шин, наиболее архаичным элементом одежды была шуба ор (т. е. одежда из ме­ха животных. - Т. Ш ), «от названия которой произошли сами понятия «одеть­ся)*> (...то есть «надеть шубу») и «одежда» [219, с. 113]. Ср. словообразователь­ную соотносительность в эрзянском языке: ор («шуба») —> оршамс (первона­чально: «надеть шубу», т. е. «одеться»). Интересно, что существительное пона с прямым лексическим значением («шерсть») имеет переносное значение («внешность»), а выражение а мазы пона — значение «неприятная внешность» [361, с. 498], т. е. сохранилось осмысление древней мордвой слитности мате­риала одежды с самим человеком: фактически шерсть в мордовской культуре осознавалась в качестве особого знака.

В самом способе номинации отражена семантика материала древнейшей одежды, где фиксируется концептуализация картины мира: холодный климат, хозяйственная основа (наряду с рыболовством, собирательством, бортничест­вом), охота как преобладающий вид присваивающей деятельности, а также подразумевается своеобразие отношения к окружающей действительности в соответствии с укладом жизни, эстетическими традициями «охотничьей циви­лизации», господствующей на просторах междуречья Волги и Суры, нацелен­ной на поиски крупных и мелких животных. Кстати, даже понятие денег у мордвы осмысливалось в связи с семантикой меха, а конкретно со шкуркой белки ур (см., напр. [334, с. 196]).

По мнению Г. Д. Гачева, природа - наиболее стабильный элемент «на­циональной целостности ... что постоянно питает и расширенно воспроизводит национальную целостность... это заповеди, стрижали и письмена самого Бы­тия, в которые надо вникнуть и расшифровать данному народу. Природа исто­чает волю быть - и на то идет история народа. Так мы выходим на решающий узел проблем: соотношение в национальном - природы, народа, истории, куль­туры» [97, с. 15]. Вышеназванные примеры отражают древнейшую проекцию сознания в деятельности и используемом материале, осмысленном в качестве знака и ценности в тесной связи человека с природой. Здесь не следует упус­кать из вида исходящий от материала (мехового и шерстяного) запах, который безмолвно, но весьма сильно воздействует на обонятельные рецепторы челове­ка и способствует возникновению в сознании конкретных образов.

С. А. Арутюнов считает, что именно «заложенная в материальных пред­метах информация, читаемая определенным образом в общем контексте данной культуры, определяющая конкретную деятельность, и отличает материальную культуру различных народов» [40, с. 6]. Иллюстрацией фрагмента картины ми­ра у древнейших охотников на территории РМ являются чудом сохраненные артефакты, уникальные произведения первобытного искусства эпохи энеолита, например - изображение головы медведя со стоянки Имерка 5, предполагаю­щие существование культа медведя у племен волосовской культуры (см. [42, с. 115, 130]). Примечательны и археологические находки украшенных насечками клыков медведя и других животных, которые предназначались для подвешива­ния, а значит, носились человеком. В фондах МРОКМ им. И. Д. Воронина хра­нится экспонат, определенный краеведом Б. А. Темногрудовым как мордовский амулет «медвежий коготь».

Изделия из кожи и меха были весьма распространены в мордовском быту вплоть до начала XX в.: верхняя зимняя одежда, зимние мужские головные уборы, обувь. Кожаная обувь, судя по общности термина у многих финно- угорских народов, бытовала у предков мордвы с глубокой древности: кем (м., э.), кем (мар.), кэм (коми) (см. [334, с. 66]). Прежде всего, высоко оценивались возможность защиты ноги, а следовательно, такие качества, как прочность, твердость материала. Однокоренное прилагательное кеме (= «крепкий, твер­дый, прочный, надежный, выносливый») (см. [334, с. 66]) транслирует соответ­ствующую семантику материала в контексте языковой картины мира предков мордвы. Вполне вероятна связь с индоевропейской основой камень «камы ст.- слав., камен болг., актио лит., аста др.-инд., азтап авест.» [323, с. 173-174].

Кроме того, кожа использовалась для изготовления разнообразных на­грудных, поясных украшений (см. [247, с. 82-83, 109]), в которых явно был вы­ражен знаковый смысл. По мнению Т. В. Козловой, «формы и цветовые отно­шения костюма символизировали или повторяли формы природы, имитировали животный мир или биологические процессы (татуировки, листья, шкуры)»; природные материалы, кроме того, обладали выразительной фактурой, способ­ной выступать в качестве одного «из основных источников осязательной ин­формации» [158, с. 3, 13].

Предметы одежды из меха вплоть до середины XX в. активно использова­лись в семейной и общественной обрядности мордвы. Так, чтобы новорожден­ный был богат и долго жил, его клали перед крещением на шубу. В русском се­ле Резоватово Ардатовского уезда младенца после крещения приносили в избу, клали обязательно на разостланную шубу в переднем углу, поздравляя мать с отцом [17, л. 2]. Меховая одежда была показателем престижа, по мнению кре­стьян, способствовала счастливой, богатой жизни, являлась символом доброго начала в человеческих взаимоотношениях, выполняла защитную функцию. Ис­пользование шкуры, шерсти или кожи животного, одежды из них в обычаях и обрядах мордвы, вероятно, восходит к тотемическим представлениям древней­шей охотничьей цивилизации (см. [219, с. 92]), и хотя со временем связь с то­темом прервалась, апотропейное (охранительное) и продуцирующее значение верхней одежды в обряде сохранилось. Таким образом, материал одежды со­держит смысловые значения организации деятельности, взаимодействия людей в результате хозяйственной практики, т. е. семантику охотничьего промысла в древней мордовской культуре. Реальные внешние условия, сопутствующие преобладающей деятельности, влияли на мировоззрение, уклад жизни, миро­восприятие, ценности, эстетические традиции «охотничьей цивилизации».

Широко использовалась в бытовой культуре мордвы продукция ското­водческой деятельности. Особенно часто упоминаем в фольклоре белый вой­лок, он непременно присутствовал в семейных обрядах, заменяя шубу, кроме того, служил постелью и одеялом. Данные устного народного творчества ука­зывают также на изготовление в прошлом поясов из верблюжьей шерсти.

Наиболее распространенным материалом для мордовской вышивки была овечья шерстяная пряжа, применение которой являлось древней традицией на­рода. Все этапы обработки шерсти, включавшие в себя стрижку овец, чистку и сортировку шерсти, прядение, в прошлом целиком выполнялись женщиной, от­нимая у нее много времени и сил (см. [55, с. 17-22]). Но, несмотря на трудоем­кость обработки, шерсть оставалась любимым материалом для шитья и укра­шения одежды, что имеет весьма простое и естественное объяснение. Во- первых, это доступность сырья, во-вторых, ее положительные свойства (тепло­защитные, лечебные) в климатических условиях с прохладной осенью и весной, с долгой морозной зимой. В-третьих, весьма актуальны были и народные пред­ставления о шерсти как источнике магических свойств, наглядно иллюстрируе­мые в традиционных обычаях и обрядах мордвы: мотки шерстяной пряжи, из­делия из меха и шерсти постоянно фигурировали, например, в свадебных обря­дах XIX - начала XX в.

Целый ряд мордовских слов указывает на бытование у рассматриваемого этноса различных форм плетения и шитья из растительного материала, шерсти и кожи животных. По мнению Б. А. Рыбакова, человечество использовало ре­зультаты прядения волокнистых растений еще в эпоху неолита: «Рыболовы ка­менного века ловили рыбу сетями, сделанными из нитей; охотники тенетами- «перевесами» ловили птиц, зайцев... Прялка и веретено уже тогда стали необ­ходимейшими орудиями труда; женщины-пряхи не только изготавливали оде­жду, но и участвовали в важнейшем деле добывания пропитания» [276, с. 240]. Исследователь древнейшей культуры славян предполагал, что именно в это время длинная нить стала символическим знаком человеческой жизни - «нитью жизни». Процесс прядения осмысливался в тесной связи движения веретена, превращающего кудель в нить, с движением во времени. По этнографическим данным XIX в. известно, что пряслица надевались на веретено для ускорения его вращения. У мордвы существует загадка: «Кшти, кшти - пекии» (Пляшет, пляшет - забеременеет). В ней актуализируется семантика результата предше­ствующего действия (движения), что в целом отражает развитие понятий: дви­жение (веретена) - деятельность (по созданию нити) - результат (готовая нить). Деятельность человека по преобразованию природных предметов в культурные, осуществляемая с помощью основных средств восприятия мира (зрение, слух, осязание, обоняние) и сопровождаемая переживаниями перехода от «чисто физиологического восприятия к осмыслению, от природного сущест­вования к культурному», способствовала духовному освоению мира, созданию культурного символа (см. [46, с. 212-214]).

Прядение, ткачество на территории Мордовии, судя по археологическим находкам пряслиц, грузиков для ткацких станов, было известно с эпохи бронзы. Начиная примерно с середины второй четверти III тыс. до н. э. в Восточной Ев­ропе природные условия изменились: климат стал более сухим, но холоднее, чем в настоящее время. На территории Мордовии именно в этот период зафик­сировано использование нити в качестве инструмента декорирования керамики неолитических памятников, которые включали образцы орнамента с оттиском перевитой веревочки (см. [123, с. 18]). Нить как результат прядения осознава­лась в качестве символа, способного передавать важную информацию и укра­шать предмет (см. далее о семантике орнамента).

Этнографами прослеживается общность в первичных процессах обработ­ки и прядения шерсти, растительных волокон (при помощи веретена и прялки в виде палки или вилочки, иногда без донца) у мордвы (чаще - мокши) с южны­ми великорусами, башкирами, казахами, киргизами и народами юга - молдава­нами, крымскими татарами, народами Кавказа (см. [53, с. 71-72]). Местные племена, занимаясь мотыжным земледелием, культивировали лен и коноплю. Название конопли заимствовано, по-видимому, из иранских языков: каньф морд., кыне мар. ган осет. («конопля»), Д. Е. Казанцев не исключает возможно­сти заимствования названия конопли предками финно-пермских народов из кавказских языков. Слова, связанные с процессами вязания и плетения, восхо­дят к финно-пермскому периоду: ваа фин. («нитка, прядь веревки»); киПоа фин. («ткать, вязать»); кодамс морд, («плести, ткать, вязать»); куаил мар. («ткать»); рипоа фин. («вить, плести»); понамс морд, («вить, заплести»); пунаш мар. («вить, плести»). Нашивание кисточек на рубахе зафиксировано археологами (см. [102, с. 64]).

Прядение и его результат упоминаются в мифологических и фольклорных источниках мордвы. Богиня Анге-патяй (у нижегородской мордвы - «мать бо­гов») считалась покровительницей прях и сама пряла пряжу на рубашки своим детям (см. [109, с. 67]). У мордвы существовало представление о божестве судьбы Ведь-аве, которая раздавала людям короткие или длинные нити. Вплоть до XX в. сохранялись в мордовской деревне обычаи предохранения от мора, чумы (в том числе упоминаемые К. Фединым в книге «Города и годы»), когда по просьбе односельчан 11-12-летняя девочка должна спрясть такую длинную нить, чтобы ею можно было окружить деревню и тем самым спасти всех про­живающих. Подобные факты фиксируют устойчивость представлений народа об «охраняющей» силе нити: она осознавалась в качестве преграды для эпиде­мии, что соответствует семантическому развитию понятий: движение - жизнь - магическая сила.

Широкое распространение у мокши и эрзи имел обряд привоза свекровью невесте ниток (см. [351, с. 84-85]). Сами нити, возникшие в результате пряде­ния, получали высокий семиотический смысл, так как выступали в качестве символа новой жизни. Участники сватовства обматывали себя под шубой бе­лыми нитками, что означало верный путь к новой жизни (аналогично тому, как клубок ниток в сказках ведет героя к цели). Бытовала примета: «Штоба лисель тевсь, кудатне сотнелъхтъ орсон any акша сюрет (чтобы свадьба удалась, сва­ты обматывали себя белыми нитками и надевали шубу)» [322, с. 145]. Кроме того, изготовленные из ниток кисти служили знаком доброжелательства и ис­пользовались в качестве украшений участников свадьбы. Пряди нитей длиною до трех четвертей предварительно дарились невестой близким подругам.

Согласно традиционному миропониманию, от преждевременных родов могли предохранить специальные нити - меки потав (м.), мекев потэтъ (э.), (букв, «идущие впопятную»). Обрядовые действия с нитью повитухи были на­правлены на пожелание благополучия, здоровья, счастья ребенку, а также на предопределение его будущих занятий. Схожие действия были распространены у других народов Поволжья (см. [180, с. 85]).

Наиболее ярко семантика нити отражена в бытовании эрзянской поясной одежды пулай, пулагай, пулакш, которая содержала обилие нитей (длиной 40 см.), часто прикрепляемых к широкому утолщенному поясу-валику. Подробнее об этом речь пойдет далее. Здесь укажем лишь о глубокой древности появления данной реликтовой одежды и о существовании подобного декорирования у кос­тюма знатных особ в культурах Древнего Востока, коренного населения амери­канского и африканского континентов (см. [292, с. 22, 32-34]). Обращает на се­бя внимание то, что общая часть пула- в эрзянских наименованиях пулай, пула­гай, пулакш напоминает индоевропейский формант поли-, означающей «множе­ство». Ср. также греческое poly в значении «много, многое» [287, с. 387]. Не­случайность данного сходства подтверждает существительное пуло, выражаю­щее идею собирательной множественности: оно функционирует в эрзянском и мокшанском языках в значениях «хвост, коса (из волос), роща» [334, с. 153; см. также: 361, с. 526].

Судя по частоте обнаружения грузиков и пряслиц на городецких поселе­ниях, их обитателям было хорошо известно прядильно-ткацкое производство: «Глиняные пряслица от веретен и ткацкие грузики составляют едва ли не большую часть находок на городище. Ткацкие станы были, по-видимому, типа вертикальных...» [101, с. 182]. Основными показателями материального ком­плекса всех локальных вариантов городецких древностей были лепная посуда, покрытая псевдорогожными и текстильными отпечатками. Особая форма гли­няных и каменных грузил и пряслиц, а также развитая костяная индустрия, на­пример, находки костяных игл для плетения сетей или предметов костюма - убедительное подтверждение бытования у Городецкого населения разнообраз­ной одежды (из меха и ткани). Отпечатки орнамента на керамике донесли до нашего времени три совершенно различных вида тканей: тонкое ручное полот­но, ткань, напоминающую мешковину, и толстую грубую дерюгу.

Ткачество в эпоху Средневековья становится наиболее распространенным домашним производством. Артефакты, обнаруженные при раскопках Второго Журавкинского могильника, свидетельствуют о том, что основным материалом для производства ткани у мордвы-мокши служила шерсть, а также раститель­ные волокна: лен и конопля. Большая часть тканей представлена образцами, из­готовленными из шерстяной пряжи с использованием разнообразной техноло­гии: простое полотняное переплетение, полотняное переплетение с усложнен­ным узором, ажурное и саржевое переплетение (см. [249, с. 66]).

В мордовской традиционной культуре существовало представление об определенном минимуме одежды, который необходим человеку в разные пе­риоды его жизни, заранее планировалось количество материала. В письменных источниках неоднократно повторяется мысль об ответственности женщины (жены и матери) за обеспечение ее семьи одеждой. Процесс изготовления тра­диционного мордовского костюма вплоть до начала XX в. был ручным, поэто­му в материале одежды запечатлен труд женщины: «Всю зиму бабы прядут лен и пеньку, а весною во время пашни и междупарья... ткут холсты, и далеко слышно по улице, как они торопливо бьют бердами...; весною она должна со­ткать столько холста, чтобы его хватило на панары и шушпаны себе, на рубаш­ки мужу и ребятишкам» [215, с. 716-717]. Высокая степень трудоемкости про­изводства усиливала ценность его результата. Даже изношенные предметы одежды в мордовской деревне не выбрасывали, перешивая их и используя мак­симально долго.

Рукотворность холста наполняла его особой энергетикой, верой в то, что в нем «заключена частичка души изготовителя» (по выражению В. В. Давыдо­вой). Процесс изготовления материала (планирование - производство) в тради­ционной бытовой культуре мордвы совершался при непременном участии кол­лектива (семья, близкие родственники, односельчане): по совету старших, с со­блюдением необходимых правил, обычаев, запретов. Человек не созидал чего- то нового, оригинального, а стремился сохранить то, что соответствовало тра­диции и завещано предками. Традиция и культура - понятия очень близкие. Как отмечает К. В. Чистов, «культура и традиция - это коллективная память (не биологическая, а социальная...)» [339, с. 15]. Стабильность существования мордовского общества во многом определялась его богатой духовной и матери­альной культурой, в которой традиция фиксировала основные процессы созда­ния, развития и функционирования артефактов, в том числе одежды.

Согласно М. Хайдеггеру, «техника не простое средство. Техника - вид раскрытия потаенности» [330, с. 225]. Но только человек осуществляет этот сложный процесс выявления скрытого. В материале, создаваемом в результате длительной активной деятельности женщины, было «спрессовано» время, а также все происходившие в жизни важные события, переживаемые эмоции. Четкий рельеф холста выставлял на обозрение каждую нить, словно прожитый день, наполненный трудовыми обязанностями, соблюдаемыми социальными нормами, которые невозможно забыть, временно отложить или пропустить. В нем отражено постоянство деятельности ткачихи, повторяемость однообразных процессов, цикличность их во времени. Физическое напряжение было сопряже­но с соблюдением морально-этических норм, когда не допускалась небреж­ность, проявление лени, вырабатывалось терпение мастерицы. Любая погреш­ность выявлялась на холсте в виде брака. Допускаем, что эти моменты, касаю­щиеся осмысления семантики результата ткачества, не были специфичны и присущи лишь мордовской культуре, они могли быть характерны для многих народов Поволжья

.Холст обладал объективно присутствующей пространственной характе­ристикой в виде ширины, длины, качества изделия, которая была весьма важ­ной и строго оценивалась окружающими в последовательности этапов дея­тельность - результат. Человеческая деятельность философски может быть осмыслена как звучание речи, следовательно, ее результат сопровождается по­явлением фрагмента текста (см. [330, с. 265]). Содержание контекста, трансли­руемого плоскостью холста, раскрывает такие ценности этнокультуры, как тру­долюбие, терпение, выносливость. Необходимый крестьянской семье запас холста, хранимого туго свернутым рулоном, был залогом надежности, матери­альной опоры и устойчивости семьи в непростых ситуациях повседневного бы­та. Рожденные суровой правдой жизни, вторичные смыслы холста зафиксиро­ваны в устойчиво повторяющемся фольклорном сравнении ног человека с ру­лонами ткани: «Ашо коцташкт - пильгинеть» (Белые скатки холста - ноги твои) [319, с. 56]. Будучи значимым результатом женского труда, холст характеризо­вался семантическими признаками в системе оппозиций много / мало, широкий / узкий, трудолюбие / лень, аккуратно / небрежно, релевантных для картины мира рассматриваемой этнокультуры.

Глубинный смысл «делания», «созидания» особенно ярко раскрывался в символике, отражающей наиболее важные, переходные для мордовской семьи моменты. Прежде всего это касается свадьбы, рождения ребенка, похорон. Как уже отмечалось, среди наиболее распространенных в обрядах изделий, являю­щихся первичным результатом процессов изготовления одежды, были нить (производное от нее - кисти) и холст (полотенце, платок, покрывало).

Есть основание утверждать, что создание новой семьи соотносилось мор­довскими крестьянами с технологическими приемами прядения-шитья.

А. К. Байбурин особо хранимой частью памяти архаического общества считает тему «творения мира», постоянного возвращения к истокам бытия. Это, в част­ности, можно проследить и на материале традиционного мордовского костюма, при регулярном использовании которого в обрядах наблюдалось особо знако­вое осмысление нити, кисточек, холста как результата создания костюма. По­вторение, как известно, имеет «информационную ценность», поскольку спо­собно «восстанавливать утраченное знание, реставрировать деформированную структуру» традиционной культуры, а следовательно, является «проверкой не­изменности парадигмы смыслов, модели мира» [46, с. 12-13].

Для изготовления мордовской одежды были важны первичные функцио­нальные свойства материалов, способствовавшие сохранению здоровья челове­ка. Конопляный холст обладал множеством положительных качеств. Эта ткань очень хорошо драпируется вокруг тела человека и сохраняет его микроклимат: в холод не дает охладиться, а в жару - нагреваться. Она позволяет коже ды­шать, задерживает вредоносное ультрафиолетовое излучение, обладает высо­кими гигиеническими качествами. Кроме того, эта ткань не деформируется при стирке, а изделия из нее не теряют своей формы. Холст был очень прочным ма­териалом, был способен выдерживать большую нагрузку при работе, хотя и грубоватым для тела. Рубаха соприкасалась с телом носителя, поэтому весьма актуальны были такие характеристики, как само осязание фактуры холста. П. А. Флоренский писал: «Одежда - часть тела... между одеждой и телом есть отношения более тесные, нежели только соприкосновение: пронизанная более тонкими слоями телесной организации, одежда отчасти врастает в организм» [328, с. 129-130]. По воспоминаниям эрзянок Нижегородской губернии, «ру­башки наши были из холста, царапали тело (букв, все тело наше обцарапыва­лось)» [119, с. 359]. Упоминаемое П. А. Флоренским врастание одежды в тело человека имело определенный смысл, передаваемый материалом через чувст­венный опыт. По-видимому, в этнокультуре огрубление кожи осмыслялось как некий защитный механизм, необходимый для освоении действительности (как в физическом, так и в метафизическом смыслах). Наконец, важным был и фактор удобства в ношении, прочность материала, обеспечивающая возможность вы­держивать значительную физическую нагрузку. В целом фактура натуральной шерстяной ткани, как видим, обладала объективными качествами - плотность, постоянство формы, являясь источником осязательной семантики, восприни­маемой носителем чувствительными рецепторами тела как ощущение весомо­сти, жесткости / колкости.

По удобству и комфортности в ношении, долговечности и практичности холст вполне соответствовал предназначению его в качестве второй, искусст­венной, кожи мордовского крестьянина. Он хорошо защищал тело от всех не­благоприятных воздействий окружающей среды, способствуя сохранению здо­ровья. Кроме того, он скрывал индивидуальные особенности тела, создавая об­щепринятый образ человека, выработанный веками созидательной деятельно­сти коллектива, что в известной мере укрепляло морально-этические нормы эт- нокультуры.

Материал одежды рассматривался как прочная защита, барьер от посто­ронних взглядов, действий. Наружняя сторона рубахи в моменты выхода на всеобщее обозрение получала дополнительный каркас в виде прочных (метал­лических, стеклянных, проволочных и др.) декоративных элементов, обладаю­щих колющими, отталкивающими свойствами. Это находит отражение в осо­бенностях танцевальной культуры мордвы, в сдержанном проявлении своих чувств участниками ритуального действа. Как отмечает А. Г. Бурнаев, мужчина сопровождает партнершу, смотрит на нее, движется в пляске вокруг, «это два гордых, достойных один другого партнера» [79, с. 55]. Даже во время шутли­вого свадебного танца, когда кум изображал «разъяренного быка», стремился ухватить куму за талию, она уворачивалась, а металлические подвески, распо­лагавшиеся на бедрах, ударяли его по рукам (см. [Там же, с. 24]). Таким обра­зом происходила трансляция знаковой информации костюма в виде своеобраз­ного «каркаса» основных ценностных параметров этнокультуры.

По свидетельству В. Н. Белицер, лучшая работница за сезон могла изго­товить до 200 метров ткани (см.: [55, с. 23]. Полотно, медленно создаваемое по­вторением монотонных движений женщины, концентрировало в себе длитель­ный отрезок времени, наиболее важные события, чувства ткачихи. По мнению Т. В. Козловой, «ткани несут определенную образную, психологическую и зна­ковую нагрузку» [158, с. 18]. В качестве вторичных, осмысливаемых человеком особенностей холста - ощущение теплоты, покоя, надежности, возникающие по

ассоциации с домашним рукоделием.

В середине XIX в. мордовские женщины одежду шили в основном из от­беленного конопляного холста. Поражает стойкость традиции, несмотря на зна­чительную трудоемкость и сложность, повторяемость процессов (см. [55, с. 26- 27]). С практической точки зрения это никак не объяснимо, ведь белую рубаху сложнее было содержать в чистоте, а значит, приходилось прилагать значи­тельные усилия (часто стирать). Упоминаемые ранее первичные функциональ­ные качества холста, такие, как легкость, драпируемость и гигиеничность, до­полнялись вторичными свойствами, выраженными в ощущении простоты, све­жести, чистоты, красоты (о восприятии цвета см. далее).

В мордовской культуре холст осмысливался в качестве знака, содержаще­го в себе и - в случае необходимости - транслирующего важную информацию: Сколько ниток в основе холста,

Сколько утков нанизано,

Столько ответов он даст за тебя,

Столько слов в твою защиту выскажет! [319, с. 271].

К началу XX в. праздничные рубашки женщин из богатых семей, имев­ших деньги для покупки хлопчатобумажных ниток, стали шить уже из холста, вытканного пополам с такими нитками. В селе Дюрки Паранеевской волости Ардатовского уезда «из самого тонкого льняного холста» шили распашную одежду «шушпан» и праздничную рубаху [133, с. 571]. По сведениям, прислан­ным в 1848 году в Архив Императорского географического общества благочин­ным протоиреем Михаилом Парменионовым, эрзянские женщины Ардатовско­го уезда Симбирской губернии носили посконные белые рубахи. Русские жен­щины этой же местности носили в будни рубахи посконные или с рукавами «из самотканой разного цвета пестряди», в праздники - льняные рубахи с ситцевы­ми рукавами [5, л. 3]. В селе Нароватово Теньгушевской волости Тамбовской губернии праздничную рубаху «аложаки панар», надевавшуюся по самым большим праздникам, шили из подсиненного холста.

Конопляная ткань для изготовления традиционной одежды преобладала вэрзянских деревнях вплоть до начала XX в. Русское население соседних губер­ний: Рязанской, Тамбовской, Пензенской, а также Тульской, Воронежской, Ор­ловской в середине XIX в. также использовало для этой цели конопляный холст. По мнению Г. С. Масловой и Н. И. Лебедевой, «это касается главным образом тех селений, где в состав русского населения вошли другие, в частно­сти «чудские», компоненты» [178, с. 218]. Льняной холст для шитья рубах у мордвы-эрзи в северных, северо-западных и некоторых восточных районах проживания появился во второй половине XIX в. под влиянием русских. При­мечательно, что со сменой материала чаще всего было взаимосвязано и измене­ние в покрое рубахи. Изменения свидетельствовали о развитии межкультурной коммуникации, развитии контактов между народами Поволжья и, следователь­но, о происходящих изменениях в традиционной картине мира.

В начале XX в. шире начали использоваться фабричные хлопчатобумаж­ные ткани. Поскольку приобрести фабричную ткань могли только состоятель­ные крестьяне, то она стала показателем материальной обеспеченности, богат­ства. Поэтому во второй половине XIX в. кумач использовали вместо вышивки: места традиционной вышивки заполняла аппликация красной фабричной ткани, подобная одежда стала более престижной, даже модной. Новые явления в куль­туре закрепились в естественном (вербальном) языке появлением новых терми­нов: кумац-руця. Изменения в типах одежды произошли в начале XX в. И здесь, прежде всего, речь идет о материале, который употреблялся для шитья рубах. Применяя фабричные ткани (чаще всего - бязь), используя всю ее ширину, женщины стали шить рубаху с двумя швами по бокам. В ряде мокшанских сел шили верхнюю одежду кафтонъ крда из фабричной ткани, а затем в традици­онном костюме мокшанских женщин появилось платье из фабричных тканей пула, в связи с чем традиционная рубаха из холста стала выполнять роль на­тельной нижней одежды.

Как показывает исследование материала, который использовался мордвой для создания одежды, семантическая сфера ткани в традиционной этнокультуре охватывало более широкий круг понятий по сравнению с тем, что отражено в объективных качествах самого предмета. В семантике материала воплотились представления человека о себе, о своем месте в мире и, конечно, о самом мире, освоенном в соответствии с законами традиционного мировосприятия.

С одной стороны, принадлежа человеку и ограничивая его личное, ин­тимное пространство, материал одежды скрывал от всех истинные параметры индивида, т. е. нечто внутреннее, природное. С другой стороны, этот же мате­риал костюма искусственно формировал новые объемы и формы тела. Матери­ал одежды мордвы структурно символизировал границы реальной жизни, в ко­торой были синтезированы антропологические, физиологические, чувственные, духовные начала человека, существующие одновременно и взаимосвязанно. Этот комплекс параметров человека, вместе с тем, контролировался в соответ­ствии с нормами, правилами, коллективными представлениями мордовского этноса: интимное, природное — освоенное, культурное — внешнее, чужое, неиз­вестное. Являясь результатом коллективного интеллекта, активных индивиду­альных усилий, материал выражал значение контекста, обращенного к окру­жающему миру, посылая сигналы вовне, афишируя уже внешнее, творимое че­ловеком, т. е. освоенное им, культурное.

Материал костюма становился при необходимости магическим символом, способным воздействовать на окружающий мир, исправлять ту или иную си­туацию, в частности заглаживать вину человека, совершившего ошибочный по­ступок (см. [351, с. 29]). Иногда созданный предмет приобретал сакральный смысл, что подтверждают, например, наиболее ранние результаты творения - нити и холста. Семантика их использования весьма разнообразна. Так, уже на стадии производства конопляный холст становился знаком реальной производ­ственной деятельности человека. По его качеству оценивалось умение девушки ткать, а также степень ее готовности к замужеству. Бытовало такое объяснение сновидения: «Девушка полотно ткет - в текущем году замуж выйдет».

Холст выполнял роль знака, стимулирующего деятельность мордовского общества. Социальная значимость обеспечения семьи одеждой, а следователь­но, и защита здоровья требовали поддержки механизмов передачи ценного опыта. Во время календарных праздников ряженые приходили в дом. Они тре­бовали показать количество холщовой ткани и в соответствии с его качеством и количеством могли хвалить или ругать, осмеивать девушку и даже - валяли в снегу. Для избежания этого наказания надо было в работе не отставать от под­руг. Таким образом, холст был знаком, который брал на себя роль ориентира действий ряженых, отражающих общественное мнение, а также - стимула, ре­гулятора поведения самой девушки (см. [355, с. 219-222]).

Оценка каждого по результатам его труда была вполне оправданна с точ­ки зрения мордовского крестьянина, так как вся жизнь и благополучие человека напрямую зависели от трудолюбия, выносливости и здоровья. Только обладая комплексом подобных качеств, можно было выжить в суровых условиях длин­ной зимы, непостоянной урожайности культур; вырастить новое поколение здоровым и передать ему в наследство лучшие черты характера, необходимые ему в разных жизненных ситуациях. Как видим, здесь так же, как и в других уже упомянутых ранее случаях, материал традиционного костюма выполнял в обряде функцию показателя внутренних качеств человека.

Среди образцов тканей в археологических памятниках мордвы встреча­ются остатки шелковой материи, которые наряду с находками арабских монет, свидетельствуют о связи с арабским Востоком, скорее всего, благодаря торго­вой деятельности булгарского населения. Само название шелковой ткани пар- сей э. («парча, шелк»), по мнению языковедов, указывает на связи с булгарским миром (см. [334, с. 135]).

Шерстяная пряжа шла на украшение вышивкой рубах, плечевой распаш­ной одежды, головных уборов, набедренной одежды. Следует отметить, что появившиеся в XIX в. новые промышленные материалы: шерстяная пряжа (шленка или гарус), фабричная цветная бумага, крученый шелк - использова­лись эрзянскими женщинами в значительно меньшей степени по сравнению с их распространением в мокшанской вышивке: «Праздничный панар вышивает­ся разной цветной шерстяной пряжею, а иногда красной бумагою и шелком» [15, л. 6]. В количественном сочетании разнообразных материалов отражалась субэтническая специфика мордовского народа.

Так, особенностью рубах мокшанского населения Тамбовской губернии можно считать бытование вышивок ноля и лавтушка, выполненных шелковыми нитями. Известно, что вышивание шелком было повсеместно распространено в Средней Азии, где вышивали, «делая очень мелкий стежок, нитки клали густо. Этим среднеазиатская вышивка отличалась от вышивки ... народов Поволжья, где вышивали шерстью, стежки были крупные и редкие» [182, с. 20]. Истоки появления этой техники в мордовской среде выяснить весьма затруднительно. Возможно, что возникла она у мокши на местной основе, в связи с особенно­стями производства домотканых, более тонких материалов, производимых мокшанскими ткачихами из льна. Однако более вероятным представляется влияние на мокшан занятий по вышиванию шелком, распространенных среди соседнего русского населения Рязанской губернии.

Не удивительно, что в традиционном мордовском костюме широко ис­пользовалось в качестве материала для обуви дерево (кора, ветки, лыко). Мор­довское слово карь, означающее лапоть, родственно лит. «karma» в значении «липовое лыко», с другим вокализмом: «kera», «kerti» - «отстать, отделиться (о коже, коре)» [323, с. 321]. Кора березы использовалась в качестве основы для твердых женских головных уборов. Человек осознавал свою связь с окружаю­щим миром природы, в фольклоре мордвы, например, много примеров сопос­тавления внешнего облика юноши и девушки с деревом: «В целый рост свой, словно береза!» [319, с. 167]; «Как прямая береза, тело твое!» [Там же, с. 208]. Ср. также при выражении негативных эмоций: «Как скрипучее дерево, скрип­лю» [Там же, с. 190]. Есть сравнения с представителями животного мира в ме­тафорах типа «лиса», «одинокая птица», «кукушка», «соловушка», «голубка си­зая».

В традиционном мордовском костюме середины XIX в. использовался металл в качестве декора: серьги, застежка ворота, браслеты, кольца, подвески, цепочки. Несмотря на то, что территория Окско-Сурского междуречья была бедна полезными ископаемыми, использование болотных и озерных железных руд давало возможность развитию черной металлургии. Один из фрагментов языковой картины мира мордвы представляет лексика народного костюма, как непосредственно связанная с предметным миром человека, его социально­историческим опытом и культурно-национальными особенностями; она в пер­вую очередь способна объективно отражать картину мира (см.[283, с. 45]). Как отмечает Д. В. Цыганкин, наименование железа в финно-угорские языки вошло в результате контактов финно-угров с индоиранскими племенами; ср. эрзянское и мокшанское слово кшни («железо») с осетинским hard, («нож, сабля»), курд­ским herd («нож») (см.[334, с. 87]). Исследователи городецких памятников под­черкивают бедность их культурного слоя предметами из железа и цветных ме­таллов, хотя следы развития железоделательного производства обнаруживают­ся (см.[85, с. 32, 33]).

По мнению П. Н. Третьякова, первыми к разработке медистых песчани­ков в нашем крае приступили балановские племена, которые проникли и ос­воили обширный район от низовья р. Оки и поречья Мокши на западе до бас­сейна р. Вятки и среднего теченья р. Камы на востоке (см. [312, с. 89]). Следы реальных контактов между местными волосовскими и пришедшими баланов- скими племенами антропологи прослеживают в физическом типе восточных финно-угров, наиболее явно выраженном у мордвы-мокши (см. [198, с. 3]).

Найденные в небольшом количестве украшения из бронзы и серебра име­ли в основном чужеземную форму (см. [86, с. 26]). Цветная металлургия могла развиваться лишь на привозном сырье, получаемом в результате взаимоотно­шений местных племен с южными соседями. К иранским источникам восходят слова, обозначающие цветные металлы, которые распространялись среди фин­но-угров в южных районах лесной полосы благодаря торговле со степными племенами (см. [81, с. 115]). Подобные хозяйственные связи в древности были характерны для большинства народов. Часть изделий иноплеменных мастеров шла в переплавку, из них изготавливались предметы быта и украшения, при­вычные для местного населения (см. [85, с. 82])

.Независимо от уровня развития материальной культуры народов меж- культурная коммуникация способствовала их взаимообогащению, расширяя представления о мире, поражая удивительными, не похожими на свои собст­венные качествами - внешним обликом, привычками, поведением, ритуалами и проч. По замечанию Г. Д. Гачева «глубокое спокойное исследование... раскры­вает каждому народу глаза на бездну красоты, силы и незаменимую ценность культуры другого народа, пестует трепетное уважение к ее уникальности. «Возлюбленная непохожесть» открывается уму... каждый постигает свои несо­вершенства и чем восполняет их национальная культура соседа, благодаря чему они и нужны друг другу в «разделении труда» между инструментами в индуст­рии иль в оркестре человечества» [97, с. 505]. Контакты с другими народами накладывали определенный отпечаток на хозяйство, культуру финно-угорских племен.

Мордовскому костюму с древних времен было присуще обилие украше­ний. Примечательно то, что на протяжении I - нач. II тыс. н. э. изготовлением украшений из металла, бисера, бус и другого материала занимались у мордвы именно женщины. А. Н. Павлова рассматривала металлопластику костюма волжских финнов середины I - начала II тыс. н. э. как воплощение символиче­ского мира древних финно-угорских народов, предполагающее, прежде всего, космологическое значение (см. [245]).

В Мордовско-Парки неких археологических разысканиях из фондов МРОКМ зафиксированы очень интересные находки, подтверждающие стрем­ление женщин к красоте. Даже уход в потусторонний мир оформлялся демон­страцией ценности материального благополучия, необходимостью особой ри­туальной одежды. В Мордовско-Паркинском могильнике найдены разнообраз­ные ожерелья из бус различного размера и формы: кроме стеклянных, в значи­тельном количестве обнаружены бусы из агатового камня и горного хрусталя, а также янтарные бусы и подвески. Ряд находок представляет особую ценность. Прежде всего, это серебряная в полтора оборота пластинчатая гривна; сходные экземпляры были обнаружены в ярославских финско-славянских и прибалтий­ских памятниках. Следует упомянуть также нашейную серебряную цепь с пол­ными подвесками в виде желудей, сделанных из тончайшего серебряного листа. На подвесках имеются следы позолоты. До сих пор подобные украшения, прав­да, несколько более усложненной техники изготовления, были известны среди восточнославянских древностей (клады Старой Рязани); они относятся к ше­деврам древнерусского ювелирного искусства.

С древности в костюме мордвы широко применялись такие серебряные и бронзовые изделия, как головные венчики, пряжки, сюлгамы (для застегивания рубахи, пояса, плаща), гривны, браслеты, кольца, бляшки, привески, серьги, ви­сочные кольца. Необходимо отметить, что мокшанские женщины предпочтение отдавали серебряным украшениям - монетам на нагрудном украшении сюлга- мо; украшению ярмак пилке, о котором сохранилось указание П. С. Палласа: «...унизано старинными серебряными копейками...» [247, с. 109]; Крганьпирф («вокруг шеи») с мелкими серебряными монетами у мордвы-мокши Спасского уезда Тамбовской губернии напоминал башкирское украшение силътер. В уст­ном народном творчестве можно встретить сопоставления с серебряными предметами: ноготки — серебряные монеты (см. [319, с. 110]), где метафориче­ски подчеркивается семантика ухоженности, блеска, красоты. При описании строения мира упоминаются серебряные столбы по четырем углам земли [Там же, с. 140], что указывает на семантику защиты. Чаще всего использовались обозначения конкретных предметов; ср.: «Паро сиянъ вакансто» э. («блюдо се­ребряное») [Там же, с. 137].

Материал костюма представляет собой тот класс знаков, который орга­нично входил в описание мифологической картины мира (см. выше о занятии мордовских богинь прядением, ткачеством), функционировал в ритуалах, кото­рые сопровождали пограничное состояние человека, осмысливаемое как нахо­дящееся «между природой и культурой» (выражение А. К. Байбурина). С по­мощью меха, шерстяных нитей, волокон конопли в свадебном обряде в качест­ве наиболее важной была актуализирована семантика жизни, судьбы главного персонажа (см. [351, с. 117]).Повсеместно у народов Поволжья в гроб умершему клали предметы, ко­торые, по мнению окружающих, могли понадобиться «на том свете»: женщи­нам - нитки, иголки; мужчинам - кочедык, т. е. сырье и инструменты для изго­товления одежды (см. [155, с. 155]). С женщиной клали в запас иногда лоскут холста, немного шерсти, крючок для вязанья. Основной их смысл, по мнению исследователей, заключался в обеспечении на том свете благосостояния умер­шего (см. [129, с. 110]). Шерстяная или посконная пряжа, часто используемая мордовками на своей одежде в виде отдельных кистей или набедренника пред­ставляла определенный смысл. Так, в погребальной обрядности отмечается особая роль мотков нити, которые родственники вешали на руку, когда оплаки­вали покойницу (см. [102, с. 65]). Следует отметить, что в погребально­поминальной обрядности мордва особенно широко использовала холст, поло­тенца и платки (см. [342, с. 115-118]). При оплакивании покойного на могиле, в причитаниях особенно часто упоминается платок для вытирания слез селъведъ нардамо паця. Этот платок, очевидно, наделялся определенными магическими свойствами: его советовали использовать на том свете вместо посоха во время ходьбы на суд, вместо шатра в ливень, вместо забора в страшные бураны, вме­сто моста для перехода через большие воды.

А когда на суд праведный доберешься ты,

На грудь свою повесь его,

Может, сестрица, он ответ за тебя держать будет [319, с. 271].

В приведенном примере раскрывается знаковое содержание платка по древним мифологическим представлениям мордовского народа. Человек пере­ходит в иное, подземное пространство единого мира в сопровождении предме­тов, созданных им, но до конца не утративших связь с природным, естествен­ным. Нити, холст, платок (как часть холста) способны контактировать на гра­нице освоенного / неосвоенного человеком.

В целом можно сказать, что материал традиционного мордовского кос­тюма - это весьма консервативная часть знаковой системы, которая в течение многих веков сохраняла свои базовые элементы, располагавшиеся в непосред­ственной близости к телу человека, его интимной зоне, формируя надежный каркас для человека и - шире - этнокультуры, оберегающий, контролирующий и напоминающий. Здесь изменений практически не происходило, но поскольку костюм чрезвычайно отзывчив на все новое, что появляется в культуре и обще­стве, внешние элементы системы гибко и - порой - довольно радикально реа­гировали на сдвиги в мировоззрении, мировосприятии, мироощущении челове­ка, а также преобразования в окружающей обстановке и мире. Поэтому матери­ал традиционного костюма, с одной стороны, будучи гибкой, динамично разви­вающейся субстанцией, сохранял прошлое, связи с архаической культурой, а с другой - обогащался современными элементами; являясь феноменом как про­шлой культуры, так и настоящей, одновременно. В нем параллельно существо­вали настоящее и прошлое, органично взаимодействуя, дополняя и обогащая друг друга.

Из сказанного выше следует, что традиционная мордовская одежда XIX - начала XX в. была разнообразной по материалу, способу его изготовления и на­значению. Что касается видов одежды, бытовавших ранее XVIII в., то устано­вить их нелегко, только с использованием методов реконструкции (см. [201]). Этнографические исследования подтверждают наличие общих закономерно­стей, лежащих в основе изготовления материала одежды как у финно-угров, так и у народов Среднего Поволжья и - шире - Евразии. То же самое можно ска­зать об этапах подготовки почвы для посева, выращивания, уборки урожая и обработки растительных волокон (их мяли, трепали, расчесывали), прядения, снования, ткачества, крашения, плетения (см. [55, с. 21]).

Мордовский крестьянин был творцом этнокультуры, создателем нового мира в соответствии с собственными запросами, желаниями. Используя при­родные ресурсы в качестве сырья (мех, шерсть, растительное волокно, лыко и т. п.), он творчески трансформировал их, создавая новое качество материала. Сам процесс изготовления материала был тесно связан с духовным миром кре­стьянина, его мировоззрением, моральными, эстетическими и религиозно­магическими представлениями. При этом отражалась метафизическая сущность этнокультуры. Традиционные духовные ценности стимулировали творческую деятельность человека, наполняли новым смыслом окружающий мир, способ­ствуя развитию бытия.

Выделяется первоначальная стадия планирования и подготовки к изго­товлению из природного сырья разнообразных материалов: кожи, нити, холста; выявляются необходимые потребности каждого члена общества, приведенные в соответствие с традиционными нормами, правилами, запретами и пр. В этой сфере обнаруживаются несколько закономерностей: сложность представлений о материале, включающих нормы, правила, запреты; осознание ценности про­изводственных процессов («обаяние сотворенности», «раскрытие потаенно- сти») подтверждается введением их в сферу духовной культуры народа, что оз­начает понимание материала в качестве знака.

В итоге семантика картины мира, фиксируемая в знаке материала, полу­чала распространение на все предметы костюма. Коллективно разработанные предыдущими поколениями нормы актуализировали высокую трудоемкость, многообразие технологических процессов. Это свидетельствовало о неудовле­творенности человека природным, естественным, о его постоянной потребно­сти в совершенствовании, упорядочивании, расширении культурного простран­ства. Необходимо также отметить и внимание общества к качеству материала, стремление пресечь какие бы то ни было нарушения в этой сфере, свойствен­ную этнокультуре внутреннюю строгость к соблюдению правил, норм.

Рассмотрение стадии планирования и производства материала мордовско­го костюма обнаруживает постепенное приближение его не только к телу, но и к душе человека. Являясь предметом, предназначенным для изготовления оде­жды, он приобретал особый смысл, свою собственную историю и начинал вы­полнять определенные знаковые функции в культуре. Семантика материала традиционного мордовского костюма включает широкий круг духовных поня­тий и представлений триады культура - традиция - человек: от осознания че­ловеком целостности картины мира до необходимости творческой преобразова­тельской деятельности, восприятия неразрывности результатов его активности: природные средства - материал - предмет - костюм - человек - традиция - культура.

Семантика материала традиционного мордовского костюма свидетельст­вовала об адекватности представлений мордовского крестьянина об окружаю­щей действительности, о реальной оценке мира, в котором он жил. Использова­ние натурального сырья и создание из него необходимого качества заявляло о костюме как надежном средстве адаптации человека ко всем особенностям природной среды. Знание суровых законов природы приводило к четкости соб­ственного понимания окружающего мира, формированию строгих представле­ний о его специфике и устройстве, что непосредственно проявлялось в выявле­нии природных свойств материала костюма, соответствующего «потребностям и возможностям человека», самого первого и надежного его помощника в при­способлении к природному ландшафту (см. [68, с. 72].

Существовало подразделение мордовской одежды, хорошо приспособ­ленной ко всем климатическим особенностям, в соответствии с временем года на сезонные варианты одежды, носимые зимой, весной / осенью и летом; здесь широко было представлено разнообразие видов материала, его качества, свое­образие фактуры, визуальных возможностей, неизменно повторяющееся в каж­дой возрастной категории и объединяющееся в цельное представление о про­странстве и времени в жизни человека. Визуальная и смысловая стороны знака определены природой национального костюма, в то время как его свойства не зависят от реальных качеств предмета. Так, например, уже на стадии производ­ства конопляный холст становился знаком реальной производственной дея­тельности человека. По его качеству оценивались не только умение девушки ткать, но и степень ее готовности к взрослой жизни, т. е. замужеству.

Половая принадлежность носителя в материале костюма XIX - начала XX в. выражалась качеством и декором предмета, его разнообразием. Для жен­ской праздничной одежды изготавливался более мягкий холст, его стремились лучше отбелить. То же самое относилось и к коже для женских шуб и других изделий. В будничной одежде в этом смысле не всегда отражалось противопос

­тавление по половому признаку. Хотя в этнокультуре XIX в. и были резко обо­значены женские и мужские роли, различие в обязанностях, поведении, внеш­нем облике костюма, сам материал костюма свидетельствует о сходстве в дале­ком прошлом мужской и женской одежды (в частности - у мокшанского субэт­носа, что мы проследим далее при рассмотрении кроя одежды).