1.3. Народный костюм мордвы (мокши и эрзи): становление и этапы эволюции

Традиционный мордовский костюм - результат коллективной творческой деятельности многих предшествующих поколений этноса. В нем воплотилась культурная память далеких предков, формируемая традицией, которая объеди­няет прошлое и настоящее и обращена в будущее. История традиционного мордовского костюма весьма сложна. Динамика смены технологических про­цессов, многообразия форм, воздействия культуры окружающих народов может быть выявлена лишь в результате коллективных интегративных исследований по теории этнокультуры, систематизирующих многовековые пласты этногра­фических и археологических источников. Обращая взгляд на историю форми­рования мордовской одежды, попытаемся выделить в ней основные этапы, сме­няющие друг друга, поскольку без знания истоков невозможно дальнейшее ис­следование традиционного костюма.

Проблемы, возникающие на данном пути, связаны как с определением хронологических, территориальных рамок древнейшего периода истории куль­туры, так и с недостаточностью обеспечения его источниками. По мнению С. А. Арутюнова, рассмотрение отдельных элементов культуры следует начи­нать с момента этногенеза (см. [40, с. 7]. Н. Ф. Мокшин также связывает исто­рию формирования костюма мордвы с основными этапами генезиса народа, от­мечая, в то же время, что вопросы происхождения мордовского народа и шире - финно-угров - до сих пор вызывают разногласия среди исследователей, оста­ваясь дискуссионными (см. [222, с. 44; 296]).

Поскольку формирование одежды мордовского народа происходило од­новременно с его этногенезом, то данный период следует отнести к эпохе пер­вобытности. Очевидным представляется и участие в нем «целой группы (семьи) родственных племён, живших на смежных территориях, с возможным включе­нием иноэтнических элементов» [222, с. 52-53]. Следует также иметь в виду указание С. А. Арутюнова о том, что в этногенезе любого известного этноса участвовали различные более или менее известные или неизвестные нам, но вполне оформленные целые этносы или же отдельные их части, которые в сво­ем прошлом прошли собственный долгий путь независимого этнокультурного развития (см. [40, с. 7]). Природные условия Среднего Поволжья позволяли предкам мордвы устанавливать тесные этнические и культурные связи с сосед­ними народами. Поэтому они никогда не были изолированы от окружающего мира, и оригинальный мордовский костюм нес в себе черты многих культур, подвергшихся впоследствии творческой переработке.

Сложность изучения этнокультуры дописьменного периода объясняется ограниченностью археологических данных в области общественной жизни и духовной культуры; весьма скупыми сведениями из письменных источников, восстанавливающих лишь отдельные фрагменты более позднего периода, и лингвистической теории, несколько упрощенно толкующих схему взаимоотно­шений народов в прошлом. Заслуживает внимания высказывание по этому по­воду Н. Н. Чебоксарова, который определил проблему происхождения народов «угро-финской» языковой группы как «проблему лингвистическую или, говоря точнее, историко-лингвистическую, поскольку речь идет именно об истории формирования» данной группы языков [336, с. 41]. Автор обращает внимание и на культурно-бытовые и антропологические различия у финно-угорских наро­дов [Там же]. Надо сказать, что авторитет языкознания оказывает сильное влияние на исследования историков и археологов, озабоченных поисками древ­ней финно-угорской и прамордовской общности.

Как известно, формирование любого этноса складывается из трех состав­ляющих - языка, культуры и биологического происхождения, ни один из кото­рых не способен подавить значимость остальных. Только в сочетании взаимо- проверяемых, дополняющих друг друга факторов возможен «поиск того, что действительно было, а не то, что мы хотели бы видеть» (по С. А. Арутюнову) в вопросах этно- и культургенеза. Языковая составляющая среди них представля­ет собой весьма гибкий и порой неустойчивый компонент. По мнению С. А. Арутюнова, «для смены языка найдется множество исторических причин: в условиях многоязычия на стыке этносов иногда воспринимался (язык. - Т. Ш.) более легкий или почему-то более удобный для торговли, обмена. Смена языков происходит порою даже на наших глазах» [40, с. 8].

Особого упоминания заслуживает характеристика антропологических типов финно-угорских народов у Н. Н. Чебоксарова, который выделил в каче­стве характерных для мордвы такие типы, как уральский («занимает промежу­точное положение между монголоидами и европеоидами» и в менее резкой форме прослеживается «в отдельных группах мордвы»), беломорско­балтийский («принадлежит к европеоидной большой расе» с незначительной древнемонголоидной примесью и распространен у лукояновской мордвы-эрзи), атланто-черноморский (также «принадлежит к европеоидной большой расе» и особенно отчетливо прослеживается у «наровчатской мордвы-мокши») [336, с. 45—47]. Кроме того, исследователь предложил свое видение формирования и путей распространения отдельных неоднородных по своему антропологиче­скому составу групп населения в древности. Так, им была высказана гипотеза о формировании в Восточной Европе беломорско-балтийского типа с эпохи не­олита одновременно с распространением угрофинской речи и поглощением не­известных нам языков европеоидов «речью более многочисленных угро- финнов» уральского антропологического типа [Там же].

Считаем необходимым сделать краткий экскурс в прошлое, обобщая и систематизируя при этом разрозненные сведения из разных областей гумани­тарного знания (антропологические, археологические, этнографические, лин­гвистические, историко-культурологические)

.Как показывают исследования, в эпоху неолита территория нашего края уже была освоена племенами охотников и рыболовов ямочно-гребенчатой и накольчато-гребенчатой керамики. П. Н. Третьяков и А. X. Халиков на архео­логическом материале определили, что Волго-Окский неолит сложился на ос­нове культуры позднемезолитических племен, продвинувшихся на Оку и Верх­нюю Волгу из Поднепровья и с Верхнего Дона (см. [311; 331]). Д. Е. Казанцев на основании индоевропейских заимствований в финно-угорских языках опре­делил языковые особенности неолитических племен ямочно-гребенчатой кера­мики, первоначально проживавших в Волго-Окском междуречье как «северной группы индоевропейцев, включавшей славян, балтов и германцев» [146, с. 89]. В Мокшанско-Сурском междуречье эпохи энеолита в начале III тыс. до н. э. по­являются две новые культуры: волосовская и имеркская. По своим особенно­стям, фиксируемым материальными артефактами, они значительно выделялись на фоне местных поздненеолитических племен.

Появление волосовской культуры (охотников, рыболовов и собирателей) было связано с миграцией племен в Примокшанье с территории поречья Оки (см. [42, с. 124]). В определении языковой принадлежности племен волосовской культуры наблюдаются существенные разногласия: традиционная точка зрения о бесспорно финно-угорском происхождении волосовцев в связи с последними открытиями в области неолита уступает место взгляду на них как на потомков северных индоевропейских племен. Известно об освоении человеком в неоли­тическое время процессов прядения, плетения с помощью прялки и веретена, что было обусловлено жизненной необходимостью ловли рыбы, зверей, в кото­рых женская деятельность по созданию «нити жизни» была востребована и ве­роятно - высоко ценима (см. [276, с. 240]). Волосовцы умели изготовлять нити из волокнистых растений. Мордовские слова, связанные с процессом вязания и плетения, восходят к финно-пермскому периоду: сэль (э.) («нить, волокно»); кодамс (м., э.) («плести, ткать, вязать»); понамс (м., э.), («вить, заплести»); карь (м., э.) («лапоть») [275, с. 83, 296, 353; 334, с. 62].

Древнейшая одежда, безусловно, изготавливалась из шкур животных, а впоследствии - из ткани, которые скреплялись вокруг тела человека поясом с целью защиты от неблагоприятных воздействий внешней среды, способствуя удобству во время ходьбы и работы. Пояс каркс (м., э.) можно считать элемен­том, создающим или формирующим одежду в самом широком смысле, включая и оборы лаптей карьке (м., э.) («оборы»), В мордовском традиционном костюме середины XIX в. пояс и поясная одежда формировали этнические особенности, выработанный веками традиционный силуэт костюма мокши и эрзи (удлинен­ный и облегающий - у эрзи, намеренно укороченный и объемный - у мокши).

Первоначальным материалом для пояса могла служить трава, мочала, шерсть или кожа животных. Этимология термина каркс указывает на возмож­ность использования в качестве сырья коры деревьев (ср.: ker фин. - «внутрен­няя часть березовой коры», кур мар. - «лубок», карна лит. - «липовое лыко», кора укр., болг., сербохорв., словен., польск. - «кора дерева», но corium лат,- «толстая кожа, шкура», carman др. инд. - «кожа, шкура», сагетап авест- «шкура, кожа» (см. [323, с. 321]). Общность корня прослеживается в термино­логии как материала, изделия из него, так и части тела человека (карксамо э. - “талия”).

Следующим этапом в развитии пояса было плетение его из растительных волокон и шерсти. Термин понамс («вить, плести»), по мнению А. Н. Келиной, является общим не только почти для всех финно-угорских народов, но и для самодийских: ср.: рипо фин. («плести, вязать, сучить»), рипи эст. («плести»), роппа роппе саам., репе, рип мар. («сучить, плести») (см. [153, с. 7]). Лексиче­ская связь терминов пона - понамс («шерсть» - «плести, вить») свидетельству­ет о связи процесса плетения первоначально именно с шерстью в качестве сы­рья. Плетение пояса у мордвы, производимое с помощью небольших деревян­ных дощечек шевнят, сходно было с техникой изготовления поясов у других народов Восточной Европы (у русских, украинцев, белорусов, литовцев, латы­шей, удмуртов, чувашей, казанских татар, у народов Северного Кавказа, у осе­тин) (см. [357, с. 62]).

Древнейшими по происхождению являются мордовские слова, имеющие непосредственное отношение к одежде: кедь (м., э.) «мех, кожа, рука»; оршамс (э.), щамс (м.) «одеть, одеться, надеть»; кем (э.), кяме (м.) «сапог»; панго (м, э) «гриб, головной убор»; каркс (м., э.) «пояс»; пона (м., э.) «шерсть» сюре (м.), суре (э.) «нитка» [275, с. 243, 318, 524; 334, с. 62, 65, 130, 134, 147].

Конкретные виды одежды в древности установить сложно, но можно предположить, что сама одежда была разнообразной по своему назначению, благодаря использованию кожи, меха, растительного материала и освоению разнообразных способов изготовления. Любопытно описание костюма перво­бытной эпохи у В. Крючковой: «Сделанный из очень простых материалов, он причудлив и почти до неузнаваемости меняет облик человека. Он подчас не­подражаем по виртуозности композиции, яркости красок, прихотливости фан­тазии. Люди первобытных племен то покрывают лицо узорами, делают причес­ки, невероятно сложные по конструкции и вычурные по форме, та раскрашива­ют тело..., то опутывают его нитями бус, то полностью скрывают под густыми рядами растительных волокон» [174, с. 20].

Огромную роль в становлении новых форм хозяйственной жизни носите­лей волосовской культуры сыграли пришлые балановские скотоводческо- земледельческие племена, которые в начале II тысячелетия до н. э. появились в Мокшанско-Сурском междуречье с территории Верхнего Дона, основав посе­ление Ош-Пандо (см. [42, с. 152]). Носителей балановской культуры единодуш­но относят к представителям прабалтийской ветви индоевропейцев (предков древнебалтского или балтогермано-славянского этносов), европеоидных по ан­тропологическому типу, но отличавшихся от населения Волго-Окского между­речья более высоким и узким лицом (см. [32, с. 97]). Взаимоотношения бала- новцев и местных поздненеолитических волосовцев были миролюбивыми, что подтвержается сообщеним М. С. Акимовой о включении в балановскую серию наряду с преобладающими европеоидными черепами антропологических при­знаков черепов неолитической эпохи (ослабленное выступание носа, уплощен­ное лицо и проч.) (см. [32, с. 97]; ср. также [198, с. 35]).

Результаты их контактов, которые продолжались, согласно А. X. Халико- ву, «не менее 500 лет и к тому же в значительной степени завершились раство­рением пришельцев», зафиксированы появлением в середине II тыс. до н. э. в Среднем Поволжье нового культурного образования широмасовского типа (па­мятники Широмасовского поселения в Теньгушевском районе), а также антро­пологического светло-пигментированного атланто-балтийского облика, напо­минающего современных финнов, эстонцев и значительную группу мордвы- эрзи [331, с. 26]. Довольно радикально относительно этногенетических процес­сов в поздней первобытности высказался С. А. Арутюнов, по мнению которого они проходили на великих низменностях Европейского континента «под зна­ком поглощения земледельческими этносами племен охотников и собирателей» [40, с. 72]. При этом под первичным земледелием исследователи понимают не зерновую, а более раннюю - корнеплодную ее стадию, связывая с ней неолити­ческие памятники бассейна Оки (см. [87, с. 73-74]).

Сравнение одежды у финно-язычных народов (марийцев, эстонцев, уд­муртов, мордвы) позволяет выявить общие древнейшие черты, характеризую­щие носителей культур охотников, рыболовов и собирателей: в области техно­логических приемов (скалывание, плетение, вязание, обертывание ног); мате­риалов (кожа, шерсть, лыко, растительные волокна); головных уборов (венки, завязки, колпаки, закрывающие шею от комаров, короткие или заплетенные во­лосы); обуви (кожаная, плетенная из лыка, онучи); украшений (подвески, аму­леты, застежки); пояса.

Набедренная повязка, по мнению исследователей, была первой настоящей одеждой; происхождение ее тесно связано с возникновением самого человека (см. [72, с. 102]). На территории Евразии верхняя набедренная женская одежда была распространена у многих славянских, финно-угорских, тюркских народов. Она возникла в глубокой древности в виде передника, свисающих с пояса под­весок, характерных для народов прибалтийско-финских и Волго-Камского бас­сейна (см. [89, с. 77-78]). Свидетельства ее бытования у населения Восточной Европы можно найти у немецких исследователей в иллюстрациях артефактов эпохи бронзы, связанных с «чужестранным, южным влиянием» в одежде «де­вочки из Эгтведа» 18-25 лет [приложение 8]. Она одета в «курточку из грубого материала и в короткую юбочку до колен, сделанную из шерстяных нитей, скрепленных сверху прочным поясом» [84, с. 368; см. также с. 252-255]. По мнению Г. Ф. Вирта, юная женщина северогерманского племени, проживающе­го в пограничной зоне, носила «кокетливую» юбочку из шнурочков, сшитую «по финскому образцу» [84, с. 369].

Ряд фактов свидетельствует о древности поневы, а также о том, что в прошлом она встречалась на территории современных Московской, Владимир­ской, Калужской, Смоленской областей (см. [338, с. 154]). Учитывая располо­жение орнамента на поневе, украшение ее швов и способ ношения, Н. П. Грин- кова приходит к выводу, что «южная понева» развилась из отдельных полос- подвесок к поясу (см. [104, с. 74]). По мнению Б. А. Рыбакова, «южновелико­русская понева, как и украинская плахта, является очень архаичной формой одежды и восходит к энеолиту или земледельческому неолиту» [277, с. 520]. Вполне вероятно, что женщины балановской культуры (первой земледельче­ской культуры на территории РМ) носили поясную одежду типа поневы. Она генетически была связана не с пулаем, а, скорее всего, с набедренниками рись- ме вельде каркс, паро каркс, пулокаркс, каркс, дразнимкат каркс [приложение 27-29]. Здесь сквозь обилие нашитого на холст декора из пуговиц, тесьмы, це­почек, бисера проступает ромбический орнамент. Как известно, земледельче­ские знаки вспаханного поля покрывали также шерстяные поневы русских женщин. Очевидно сходство комплекса эрзянской верхней поясной одежды с поясной одеждой (запаска, плахта, дерга, понева) восточнославянских народов.

Появление атланто-черноморского антропологического типа, также ха­рактерного для мордвы, связывается Н. Н. Чебоксаровым с «внедрением» пле­мен ирано-язычных народов (см. [336, с. 49-50]). В середине первой половины II тыс. до н. э. в лесостепную зону Среднего Поволжья вторглись индоиранские племена абашевцев, которые входили в срубную культурно-историческую общность. Эти племена враждовали с местным бапановско-волосовскгш населе­нием. Памятники срубной культуры зафиксированы в восточных районах Рес­публики Мордовия: у сел Атяшево, Тарасово, Алово Атяшевского района; Мо- ревка, Старые Селищи Болыпеигнатовского района. Черепа населения срубной культуры европеоидного типа не имеют монголоидных черт, однако отличают­ся от балановских и, несомненно, по мнению М. С. Акимовой, относятся к дру­гому антропологическому типу (см. [32, с. 97]).

К иранским источникам восходят слова, обозначающие цветные металлы, которые были распространены среди финно-угров в южных районах лесной по­лосы благодаря торговле со степными племенами: зърня (м.), сырне (э.). («золо­то»), «гаггт ягн. “золото”, геге:п пехл. “золото”» [147, с. 105]. Из цветных ме­таллов население делало украшения и предметы быта.

В традиционном женском костюме мордвы середины XIX в. своеобрази­ем формы отличался головной убор в виде шапочки. Он бытовал лишь у терю- шевской эрзи венец, а также в локальном варианте теньгушевской эрзи пехтим, представляя собой «шапочку с невысоким... очельем, всю плотно обшитую медными бубенчиками. По краям очелья была пришита бахрома из бисера и мелких серебряных монет...» [55, с. 146; приложение 46, 47]. Необходимо ука­зать на его сходство с подобным головным убором у тюркоязычных (чуваши, татары-мишари, башкиры) и финно-язычных народов (удмурты, бесермяне, ма­рийцы) «тухъя», «такъя». В. Н. Белицер связывала его появление у мордвы с влиянием соседнего населения - группы темниковских татар-мишарей (см. [Там же, с. 146]), что, на наш взгляд, маловероятно.

Истоки формирования прототипов данного головного убора следует ис­кать, вероятно, в более ранний период истории. Этносы Поволжья, издавна со­существуя в едином географическом и культурном пространстве, избирательно впитывали достижения и опыт древнейших цивилизаций, многие из которых впоследствии исчезли с исторической арены. Нередко прослеживается бытова­ние схожих или идентичных форм головных уборов и орнаментальных мотивов как у славянских, тюркских, так и у финно-угорских народов Среднего Повол­жья, что свидетельствует об их давних контактах, наложивших определенный отпечаток на хозяйство и культуру народов.

По мнению Р. Г. Кузеева, на территории Среднего Поволжья и Приуралья на базе местных племен поздней бронзы с эпохи железа до середины I тысяче­летия н. э. «складывалась этническая основа, дифференцированная в культур­но-языковом отношении, однако находящаяся в состоянии постоянного взаи­модействия и взаимопроникновения» [176, с. 28]. Усвоение традиций, элемен­тов культуры соседних народов в древности происходило наиболее стреми­тельно и интенсивно, в том числе и потому, что были распространены брачные обычаи путем «умыкания» девушек из соседних племен.

По-видимому, истоки формирования прототипов отдельных элементов женского костюма, и в частности - головного убора в форме шапочки, можно отнести к эпохе бронзы. П. П. Ефименко и П. Н. Третьяков в работе «Абашев- ская культура в Поволжье» дали описание богатого женского головного убора в виде меховой или кожаной шапочки, обильно украшенного медными бляшка­ми, пронизками и бисером. Авторы отмечают его сходство с головными убора­ми народов Поволжья, бытовавшими в более позднее время (I тыс. до н. э. - на­чало и середина I тыс. н. э.): «именно в абашевское время были заложены неко­торые основы тех своеобразных традиций в области элементов женского кос­тюма, в особенности украшений, пережитки которых сохранялись здесь затем в течение многих последующих столетий» [120, с. 59].

Впервые предположение о связи «шапочки» с «абашевской бронзовой культурой, характеризуемой головными уборами с украшениями в виде медных бляшек, было сделано М. Т. Маркеловым и С. П. Толстовым в совместной ра­боте «К истории терюханской народной культуры»: «Венец терюхан выпадает из круга мордовской культуры, явно примыкая к кругу хошпу - характерному для чуваш, мари, бессермян, вотяков, башкир и частью дунайских болгар» [200, с. 69-70]. Факт выявленного сходства с головными уборами народов Поволжья, которые бытовали в более позднее время (I тыс. до н. э. - начало и середина I тыс. н. э.), подтверждается и А. А. Красноперовым. Исследуя удмуртский кос­тюм, он приходит к выводу, что круглая полусферическая шапочка, известная у народов Поволжья, Средней Азии, Прибалтики, Кавказа, «в костюме соответст­вующих регионов бытовала уже в бронзовом веке», а появление ее возможно еще в эпоху неолита [165, с. 336]. Вполне вероятно, что память о ней сохрани­лась в свадебном женском головном уборе у терюшевской эрзи {венец) и в ло­кальном варианте у теньгушевской эрзи (пехтим) [приложение 46, 47].

Традиционный мордовский костюм, повторяя форму головного убора, сохранял тем самым следы былых историко-культурных контактов далеких предков мордвы с индоевропейскими скотоводческими племенами, которые сформировали во II тысячелетии до н. э. оригинальную культуру бронзового века. Эта культура не исчезла полностью, растворившись в среде лесо-степных охотничье-рыболоведческих племен. Следует заметить, что мордва является наиболее европеоидным этносом по сравнению с другими финно-угорскими народами. Культурная память о древних контактах зафиксирована в орнамен­тальных символах костюма терюшевской эрзи. Горизонтально расположенный линейный, ромбический, треугольный узор нарукавной вышивки женской рас­пашной одежды шушпан [приложение 33] сопоставим с декором керамических сосудов абашевской культуры, что послужило основанием для гипотезы С. П. Толстова о его связи с типами орнамента эпохи бронзы (см. [308, с. 155]).

Высказываемая гипотеза может быть подкреплена также лингвистиче­скими фактами. Они подтверждают правомерность тезиса о том, что «у финно- угорского и тюркского по языку населения Среднего Поволжья сохранились следы какого-то древнего языка..., возможно, восходящего к древнейшим ин­доевропейским диалектам» [120, с. 96]. Весьма любопытны выводы Н. Д. Руси- нова, который указал на индоевропейское происхождение большинства гидро­нимов Нижегородского Поволжья и назвал ряд археологических культур, в том числе абашевскую. В ней он усматривал предков поздних ариев или, скорее, иранцев [273, с. 95].

По мнению финноугроведов, «мордва как лингвистически обособленное явление сформировалась позднее начала иранского воздействия на финно- угорскую речь, но раньше окончания этого воздействия» [76, с. 21-22]. Особо следует отметить исследование Н. В. Бутылова «Иноязычная лексика в мордов­ских языках (индоевропейские заимствования)», в котором дается разноаспект­ный анализ проблемы заимствований с привлечением отечественных и зару­бежных источников. «Большинство индогерманистов, - пишет автор, - счита­ют, что древние заимствованные слова финно-угорских языков происходят из арийского (индо-иранского) периода» [81, с. 66]. Весьма показательна разрабо­танная Н. В. Бутыловым хронологическая классификация индогерманских за­имствований, в которой среди праарийских заимствованных лексем оказывают­ся наиболее важные слова, обозначающие сельскохозяйственные культуры и орудия: «оглобля, злаки, хряк, свинья, поросенок, соль, шелуха, ость, вымя, то­пор» [Там же, с. 81].

По мнению В. А. Юрченкова, пришельцы «рано или поздно растворялись в местном населении, обогащали его культуру, сами обогащались. К середине I тыс. до н. э. этническая пестрота средневолжских земель исчезла» [364, с. 8]. На основе их интеграции с местным лесным (постволосовским) населением фор­мируется поздняковская культура поздней бронзы, памятники которой широко распространены в лесной и лесостепной зоне от верховьев Оки до правобере­жья Волги (Аким-Сергеевское поселение в Зубово-Полянском районе, около села Куликово Теньгушевского района, озера Чурилка в Краснослободском районе). В конце первой четверти I тыс. до н. э. в из районов Среднего и нижне­го Поочья вверх по Мокше продвигаются племена культуры с сетчатой керами­кой, формирующие городецкую культуру эпохи раннего железа (охотников, рыболовов, земледельцев, скотоводов [101, с. 183], которую все исследователи относят к финно-уграм - предкам древней мордвы, марийцев, муромы, рязан­ско-окского населения.

На севере и северо-востоке они контактировали с родственными им по языку и культуре дьяковскими, на юге и юго-западе - со скифскими, на юго- востоке савроматскими, а затем сарматскими племенами. Элементы южных индоевропейских ираноязычных племен обнаружены как в языке мордвы, так и в ее костюме, оружии, украшениях, погребальном и некоторых других обрядах (см. [96, с. 197; 55, с. 198; 82, с. 58-60]). В культуре южных кочевых племен вы­делялось особое положение женщины, активно участвующей в общественной жизни, военных действиях, совершении религиозных ритуалов. Вплоть до IV - III вв. до н. э. сохранялся даже материнский счет родства, и исследователи с уверенностью утверждают, что во главе савромато-сарматского пантеона, как и у скифов, стояло женское божество (см. [43, с. 210-210]). Взаимоотношения между оседлыми племенами лесостепных районов Европы и кочевыми племе­нами были далеки от идиллических. Однако номады были заинтересованы в нормальном функционировании производственной базы у племен, которые по заказу и предоставляемым образцам производили для них основную массу ме­таллических предметов - оружие, конскую сбрую, котлы, ювелирные изделия [43, с. 205].

Сведения об одежде народов Восточной Европы середины 1 тысячелетия до н. э. - середины 1 тысячелетия н. э. крайне скудны. Вместе с тем известно, что скифские и сарматские женщины носили на голове «мягкие покрывала, ко­торые закрывали головные уборы или затылок сзади, ниспадали на плечи, спи­ну, достигая поясницы или кистей рук. На края покрывал зачастую нашивали бляшки с изображениями птиц, головы Горгоны и т. д. ... По сведениям Ееро- дота, такую одежду носили не только собственно скифы, но и их соседи - пле­мена не скифского происхождения» [268, с. 16-20; приложение 9 б, 41, 43]. Особое внимание женщины уделяли декорированию своего костюма. Подол одежды, рукава, ворот, края шаровар обшивали мелкими бусинами, предпочи­тая обилие ожерелий из бус, бронзовые, серебряные и золотые серьги, перстни, носили браслеты, перстни, значительно реже - гривны; в мужских и женских богатых захоронениях встречались кожаные наборные пояса, представлявшие большую материальную ценность (см. [43, с. 201].

Любопытно, что мордовские терминологические обозначения уръва («сноха»), уря («невестка») и др., а также слово уре («раб») обнаруживают эти­мологическую связь с арийским, индо-иранским словом «*агуа- (арийский, ариец)» [81, с. 112]. Это дает основание предположить, что девушки ирано­язычных племен скотоводов-земледельцев могли рассматриваться северными финно-угорскими соседями в качестве престижной добычи.

Наличие савромато-сарматского компонента признается исследователями в памятниках РМ (Андреевский курган, Кошибеевский могильник). Рассуждая об этнических процессах, происходивших на территории Окско-Сурско- Цнинского междуречья, В. И. Вихляев отмечает, что даже те ученые, которые не считали мордовскими Андреевский курган, рязанско-окские могильники, памятники кошибеевского типа, вынуждены согласиться с тем, что носители их культуры сыграли весьма заметную роль в этногенезе мордвы [85, с. 12]. Мно­гообразные факты из археологии, антропологии и ономастики убедительно го­ворят о том, что на этнической территории древнемордовских племен, распо­ложенных в Окско-Сурском междуречье, с глубокой древности происходило взаимодействие и взаимообогащение различных культур. По справедливому замечанию Н. Ф. Мокшина, «мордовский этнос, как при формировании, так и в процессе дальнейшей своей истории, находился в генетических и культурных связях с другими этносами, и его самобытная культура, как материальная, так и духовная, аккумулировала компоненты многих культур, творчески перерабаты­вая их» [222, с. 51].

Перекрещивание различных культурных влияний благодаря примитивной меновой торговле либо военной ситуации, приводившей к обмену женщинами (отсюда и термин «жена» у мордвы, имеющий арийское происхождение), было очень сильным. Очевидно, в глубокой древности жену чаще добывали силой, без ее согласия, поэтому в свадебном мордовском обряде она всегда рассматри­валась как представитель чужой культуры. Как известно, в середине XIX в. мордовская невеста после свадьбы постепенно входила в круг родственников жениха, а посещение религиозных обрядов начинала лишь после рождения ре­бенка: «каждую мордовскую невесту считают (в новом семействе) неразумным младенцем. И свекровь, и снохи начинают с нежностью обучать всему тому, что нужно знать каждой мордовке. Так, в течение двух недель после венчания молодая только и знает каждое утро в печь посматривать... В конце второй не

-дели в течение 3-х дней спокойно ходит, сложив руки, за двумя старшими сно­хами, которые на плечах носят 5-ти ведерный ушат, как в реке наливают и но­сят в дом. По истечении 2-х недель переходит к практике (см. [10, л. 19; 352, с. 137]).

Нам мало известно об одежде народов Восточной Европы середины I ты­сячелетия до н. э. - середины I тысячелетия н. э. Для шитья одежды использо­валось кожа, мех, войлок; сырьем служила добыча в результате охоты на круп­ных животных, а также продукты производственной деятельности, поскольку общеизвестна зависимость костюма от местных природных условий и образа жизни: «человек берет то, что ему дает природа» [31, с. 30]. Промысел пушни­ны у мордвы сохранялся вплоть до XVII - середины XVIII в. В лесной полосе Восточной Европы наряду с развитием собирательства, бортничества, склады­валось комплексное земледельческо-скотоводческо-охотничье-рыболовческое хозяйство (см. [176, с. 31]). Поэтому постепенно совершенствовались процессы обработки шкур для одежд, прядения, ткачества, плетения.

Археологические материалы не позволяют осуществить в достаточной мере убедительную реконструкцию костюма этого периода: текстиль сохраня­ется в погребениях лишь в тех случаях, когда одежда умершего была украшена бронзовыми изделиями. По мнению исследователей одежды Восточной Евро­пы, племена, проживавшие здесь в раннем железном веке (середина I тыс. до н. э. - середина I тыс. н. э.) носили одежду из шерстяных, конопляных тканей (см. [268, с. 9]).

Судя по основному показателю материального комплекса всех локальных вариантов городецких древностей - лепной посуде, покрытой псевдорогожны- ми и текстильными отпечатками; глиняным и каменным грузилам и пряслицам особой формы, а также развитой костяной индустрии (находкам костяных игл для шитья и плетения), были распространены прядение, ткачество, плетение, шитье, а также бытовали три различных вида тканей: тонкое ручное полотно, ткань, напоминающая грубый крестьянский холст и толстая грубая дерюга (см. [291, с. 16]). С эпохи неолита человечество уже владело приемами прядения во­локнистых растений и шерсти (см. [276, с. 240]). Вероятно, уже у Городецких племен прядение и ткачество было повседневной обязанностью женщины. Тка­ни могильников (Кошибеевского П-1У вв. н. э., Кузьминского П1-1У вв. н. э., Армиевского 1У-У1 вв. н. э.) полотняного и диагонально-саржевого переплете­ния свидетельствуют о высоком качестве приемов ткачества в это время. Встречались также импортные, шелковые ткани, используемые для украшения женской одежды.

По мнению археологов, можно говорить о трех территориальных группах финских племен Окско-Сурско-Цнинского междуречья (цнинско-мокшанская, верхнесурская, окско-сурская) в I тыс. н. э., которые имеют самостоятельное происхождение, подтверждаемое разновременностью формирования их куль­туры и влиянием разных соседних культур (см. [85, с. 78]).

Мордва, как известно, является одним из древнейших народов в поволж­ском регионе: его история прослеживается со времени образования городецкой культуры. О новом этапе формирования древнемордовского этноса и выделе­ния собственно мордовских племен говорят археологические памятники - са­мые ранние могильники, датируемые III в. н.э. По мнению С. А. Арутюнова, «первое тысячелетие нашей эры было временем рождения большинства совре­менных народов. Переломным периодом здесь были III - V века, века перехода от античности к средневековью» [40, с. 84].

Поселения и могильники мордвы, относящиеся к III - XVII вв. н. э., рас­положены на территории Мордовии, Чувашии, Татарии, Нижегородской, Там­бовской, Пензенской областей. Они свидетельствуют о расселении мордовских племен в средние века в пределах Сурско-Окско-Мокшанского междуречья: «Мокшанская группа располагалась на юго-восточных землях, эрзянская - на северо-западных» [124, с. 11]. Как и многие другие этносы Поволжья, мордва обогащала свои духовные традиции за счет культурного взаимодействия с на­родами Востока и Запада. В разные периоды мордовский народ устанавливал экономические и культурные взаимосвязи с сарматами, аварами, донскими ала­нами, волжскими болгарами, славянами, половцами и др. Эти контакты накла­дывали определенный отпечаток на хозяйство, культуру, ценностные установки мордвы. В результате формировалась собственная система значений, поведен­ческих стереотипов, установок, сложились два уникальных комплекса традици­онного мордовского костюма мокши и эрзи, в современности определяемых как важное духовное наследие. Поэтому внимание в настоящем исследовании к опыту предшествующих культур опирается отчасти на признание того, что, по словам Р. Г. Кузеева, «преемственность с прошлыми традициями наиболее ус­тойчиво сохраняется в женской одежде, головных уборах и украшениях [176, с. 200].

Сложность процесса становления древнемордовской культуры в I - V вв., началом которого стало появление пришлого населения степных кочевников, распространившего сферу своего влияния на Сурско-Волжско-Свияжское меж­дуречье, была характерна для многих народов Европы и Азии этого периода. «Передвигаются гунны, эфталиты, славяне, остготы, вестготы и десятки других народов, на месте распавшихся империй образуются и перекомбинируются раннефеодальные государства... Эти государства имели, в особенности в начале своего существования весьма пестрый этнический состав» [40, с. 84]. Социаль­но-культурные изменения объяснялись климатическими сдвигами, вызвавшими огромные переселения кочевых народов, а также изобретением стремян и жест­кого седла, что позволяло даже небольшим группам всадников быстро переме­щаться и активно действовать на большой территории. Через племена южных кочевников к северным лесостепным и лесным племенам поступали римские и восточные вещи, такие, как, например, бронзовый ковш из Андреевского кур­гана.

Раскопки кургана у с. Андреевка Болыпеигнатовского района, предпри­нятые П. Д. Степановым, позволили представить величие древнего погребаль­ного ритуала, богатство вооружения вождя, ювелирный стиль украшений кос­тюма, напоминающего пьяноборские традиции. Степень уважения в обществе воинов, погребенных в этих могилах, была настолько велика, что прамордов- ские племена стали совершать захоронения в насыпь кургана. С одной стороны, здесь проявляла себя резкая смена мировоззрения у местного населения, а с другой - его имущественная и социальная дифференциация.

Среди женских украшений в вещевом комплексе памятника обращают на себя внимание спиральные золотые и бронзовые височные кольца, которые позднее преобразуются в особый этнический знак - височную привеску со спи­ралью и грузиком, дожившую в мокшанском костюме до XVI в. [приложение 11, 12]. Костюм декорировали бронзовые, железные, серебряные сюлгамы, на­грудные украшения в виде литых ажурных и плоских блях, иногда с подвеска­ми, ремешковый накосник с подвесками в виде гусиных лапок, ожерелья из стеклянных бус. Исследователи называют головной убор женщин сарматским, поскольку его детали в форме височных подвесок, хорошо известны по сар­матским погребениям (см. [233, с. 190]). По мнению В. И. Вихляева, вооруже­ние воинов также соответствует тому, что было у сарматов: мечи, кинжалы с кольцевым навершием, трехперые наконечники стрел, футляры для наконечни­ков копий, кольчуги, шлемы (см. [85, с. 51]). В мужских погребеньях встреча­лись украшения: поясные гирлянды с бронзовыми сапожковидными подвеска­ми, литые подпрямоугольные пряжки с пуговковидными выступами, бронзовые и железные сюлгамы, ожерелья из стеклянных и даже - золоченых и каменных бус, украшения обуви в виде бронзовых пряшек и бляшек (см. [85, с. 39]).

Материалы Кошибеевского могильника убедительно показывают, что в начале I тысячелетия н.э. даже женщины использовали лошадь для верховой езды. Здесь, как и в других женских погребениях Окско-Сурско-Цнинского ме­ждуречья III - VII вв., обнаружены элементы конского снаряженья: удила, фрагменты уздечки. Этническая принадлежность населения, оставившего па­мятники кошибеевского типа, до сих пор является предметом дискуссий.

А. А. Спицын, П. П. Ефименко, А. П. Смирнов и др. соотносили это население с финской или финно-угорской культурой, Н. В. Трубникова - непосредственно с мордвой, П. Д. Степанов - с мордвой-эрзей, В. Н. Шитов - с носителями куль­туры рязано-окских племен. В. И. Вихляев считает их потомками носителей ан­дреевской культуры, степной, кочевнической по происхождению [85]. Схожие культурные артефакты, по его мнению, встречаются в сарматской культуре, со­седствующей с городецкими и другими финно-угорскими племенами, и даже головной убор женщин был сарматским.

Тесное общение оседлых и кочевых народов, населявших Поволжье, не­сомненно, отражалось на их одежде. Так, происхождение рубахи прамокшан- ских и праэрзянских племен явно было связано с различными очагами культу­ры. Исследователи отмечают в качестве источника рубашек эрзянского типа культуру населения земледельческого культурно-хозяйственного типа, а руба­шек мокшанского типа - древние традиции носителей степной кочевой культу­ры (см. [96, с. 10; 302]). Нередко высказывается предположение о том, что в распространении туникообразной рубахи в Восточной Европе большую роль сыграли кочевники-скифы (см. [110, с. 254]). Происхождение мокшанского ти­па кроя наплечной одежды, единой на большом пространстве Среднего Повол­жья, Волго-Уральского региона, Средней Азии, имеющей в основе одно цен­тральное полотнище с разрезом для головы, связано с населением скотоводче­ского культурно-хозяйственного типа (см. [183, с. 9]). В описаниях рубахи ски- фянок упоминаются круглый вырез ворота, длинные и широкие рукава с ман­жетами, украшение по вороту, плечам, манжету нашивками или в богатых по­гребеньях золотыми пластинами; иногда упоминаются короткие сорочки дли­ной до колен (см. [268, с. 13). Расположение металлических украшений подола позволяет предположить (определить) длину женской одежды. Материалы Крюково-Кужновского, Шатрищенского, Шокшинского могильников показы­вают образцы такой женской рубахи, носимой с напуском, длиной, доходившей до колен. Из описания средневековых погребений и их плана (приводимых в отдельных работах) видим образцы коротко носимой рубахи, поскольку край ее был украшен бронзовыми обоймочками и широкой (20 см.) полосой оловянного бисера (см. [249, с. 24-25]).

Следует подчеркнуть то, что в женских погребальных комплексах Окско- Сурско-Цнинского междуречья III - VII вв. встречаются элементы конского снаряжения. Во всех группах памятников обнаружены удила. Так, в описании вещей Кошибеевского могильника читаем: «Удила настолько же принадлеж­ность мужского погребения, насколько и женского. Из 18 экз. удил, найденных в могильнике, 10 оказались в мужских... и 8 в женских... погребениях» [35, с. 86—87]. У окско-сурских племен зафиксированы фрагменты уздечки (см. [85, с. 67]), вооружение - наконечники стрел, копий, что подразумевает использова­ние женщинами коня для верховой езды во время охоты или военных действий. Вполне объяснимо и бытование коньковых подвесок в ювелирном (женском по авторству) искусстве этого периода [приложение 12].

Центральное место в группе археологических памятников этого периода занимает Кошибеевский могильник, особенности его материальной культуры повторяется в артефактах Польно-Ялтуновского могильника, двух могильников у города Сергача (один у Кожиной Слободы, другой в местности Св. Ключ), а также в памятниках на территории Чувашии (городище Ножа-Вар между г. Ядриным и д. Сареево, городище Пичке Сорче у д. Ягаткино и др., четко об­рисовывающих по типу вещей и погребальному обряду одну из племенных групп населения междуречья Цны и Волги по рекам Цне, Мокше, Суре (см. [314, с. 53]). Мысль о выделении этих памятников в особый тип «кошибеев- ской культуры» высказывал А. А. Спицын, характеризуя рассматриваемый ве­щевой комплекс как состоящий из целого ряда различных элементов: южных, прикамских, западных, рязанских. Этническая принадлежность населения оп­ределялась автором в замечании «начало финских подвесок с ушком» (Архив Института археологии, фонд 5, № 364, л. 2. Цит. по [314, с. 54]).

В целом для памятников этого типа характерна чрезвычайная пестрота вещевых комплексов и влияния различных культур. Это воздействие охватыва­ло различные стороны жизни и проникало «очень глубоко в быт этих племен, проявляясь в таких областях, как погребальный обряд, религиозные верования, костюм» [314, с. 55]. Разнообразие украшений, бус - стеклянных, золоченных, красных из стеклянной пасты с инкрустацией, пряжек, фибул, нагрудных блях, подвесок могло быть, с одной стороны, следствием торговых связей, а с другой - результатом труда своих мастеров, работавших по привозным образцам. Одни из таких украшений имели общие черты с теми, что были у пензенской племен­ной группы (например, круглые бляхи с валиками или прочерченным круговым узором), другие (например, звездчатые, коробчатые подвески к головным убо­рам) сближались с убранством рязанских могильников.

В кошибеевской группе особой выразительностью отличался женский костюм с определенными типами головных уборов, имеющими аналогии в кос­тюме мордвы XIX в. Материалы раскопок упомянутых выше могильников сви­детельствуют о том, что женский костюм состоял из нательной одежды - ру­башки с разрезом в верхней части груди, скрепляемым бронзовыми пряжками, застежками, большими тонкими бронзовыми бляхами, часто с иглой, украшен­ными выпуклыми валиками или прочерченными круговыми линиями; наиболее распространенными и разнообразными (встречалось 13 типов) были бронзовые или железные гривны (см. [314, с. 56]. Часто встречались проволочные гривны с застежкой в виде крючка, с грибовидной головкой или фигурными щитками- застежками. Среди нашейных украшений популярностью пользовались, веро­ятно, бусы стеклянные золоченые, круглые, продолговатые, мелкие в виде би­сера; бусы из синего и голубого стекла, красной стеклянной пасты, часто с ин­крустацией. Не исключено было и наличие в женском костюме особого нагруд­ника в виде украшения.

Прочность плетеного пояса в древности обеспечивала ношение оружия (судя по археологическим материалам середины I тыс. н. э., к поясу с помощью крючка подвешивался колчан со стрелами), орудий труда, а также мелких предметов обихода (ножа, гребня и пр.). Как атрибут вооружения племенного вождя пояс впервые зафиксирован на территории Мордовии в материалах Анд­реевского кургана (1-2 вв. I тыс. н. э.), где он отличался особым богатством де­кора: большие железные, прямоугольные литые бронзовые пряжки, многочис­ленные сапожковидные украшения, нашиваемые на пояс, конусовидные бляш­ки, «уточки» и т. д. (см. [123, с. 44]). Но при костяке мужчины, лежащего в но­гах вождя (и, как предполагают ученые - преднамеренно умервщленного), была лишь небольшая поясная пряжечка. Таким образом, наряду с другими элемен­тами одежды и вооружения, пояс в начале I тыс. н. э. становится показателем социального неравенства в обществе.

Женские головные уборы были весьма разнообразны. По аналогии с эт­нографическими образцами мордовских головных уборов здесь можео выде­лить девичьи и женские головные уборы (см. [314, с. 57]. Девичьи уборы суще­ствовали в виде повязок - ремня, к которому прикреплялись спирали с бляшка­ми, украшенными маленькими колпачками в середине. Дополнительно на вис­ках, а иногда в виде косника, присоединялись всевозможные подвески. В ран­них погребениях они имели вид гусиных лапок, фигурок уточек, а в более поздних - форму колокольчиков, звездочек и т.д. Подобные головные уборы встречались и в кладах на городищах Ножа-Вар и Пичке-Сорче. Женские го­ловные уборы (различающиеся в те или иные временные периоды), видимо, имели форму шапочек, обшитых металлическими украшениями с узором.

Обилие украшений было характерно и для костюма верхне-сурской куль­туры пензенских могильников II - VII вв., принадлежащих мордве-мокше. Бес­прерывное развитие данной культуры, по оценке М. Р. Полесских, прослежива­ется с II в. н. э. Здесь носили «бусы из красной стекловидной массы, вначале - отдельные, в переходный период - звеньевые, подражающие стеклянному чет­ковидному бисеру; в конце периода - отдельные мелкие бусы», кольцевые за­стежки, «шейные гривны, браслеты, перстни, накосники, нагрудные и поясные пластинчатые бляхи, подвески»; своеобразием отличалась височная подвеска - «стерженёк с грузиком на нижнем и горизонтальной спиралькой на верхнем конце» [253, с. 145, 148; приложение 11, 14].

По мнению Ю. М. Лотмана, в истории любого народа тесно переплетены процессы его имманентного развития и разнообразных внешних влияний, изо­лированное рассмотрение которых «неизбежно ведет к искажению картины» [189, с. 63]. Между тем, мэтры современной археологии нередко однозначно пытаются решить основную проблему этногенеза мордвы, выясняя, как разви­вались племена Окско-Сурско-Цнинского междуречья, - автохтонно или под влиянием пришельцев-кочевников (см. [296]). В. И. Вихляев в работе «Проис

­хождение древнемордовской культуры» связывает истоки формирования древ­немордовской культуры в первых веках нашей эры с перестройкой системы хо­зяйства при преобладании производящих отраслей - земледелия и скотоводст­ва. При этом он допускает и возможность включения в древнемордовскую культуру кочевников, подвергшихся финнизации, подчеркивая независимость друг от друга процессов формирования верхнее-сурских и окско-сурских пле­мен, которые стали основой для двух мордовских субэтносов — эрзянского и мокшанского (см. [85, с. 125-127]). Несмотря на то, что в исследовании В. П. Вихляева формирование общемордовской культуры связывается с VI - VII вв., он указывает и на своеобразие исконных черт «в погребальном обряде, костюме (головной убор), которое свидетельствует о существовавших различи­ях в мировоззрении и религиозных представлениях» [85, с. 127]).

Особое отношение к окружающей действительности, пространственным параметрам в картине мира, оцениваемым каждым субэтносом по-разному, привело к установлению правил поведения человека в разных ситуациях. Наи­более отчетливо это проявлялось в пограничных состояниях, что зафиксирова­но, например, в обычаях хоронить умершего человека головой на юг, юго-запад (у мордвы-мокши) и на север, северо-восток (у мордвы-эрзи). Различное отно­шение к сторонам света в верхне-сурской и окско-сурской племенных культурах отражает специфику их самосознания. Как отмечает Н. Ф. Мокшин, под субэт­носами «подразумеваются отмеченные специфическими чертами культуры со­вокупности людей внутри этносов, обладающие самосознанием» [223, с. 88]. Большая территории проживания древнемордовской семьи племен, с одной стороны, затрудняла контакты между отдельными племенными группами, а с другой - обусловливала их связи с другими этносами, что не могло не сказаться на особенностях языка, антропологического типа, культуре и быте эрзи и мок­ши: «с разными народностями, а в особенности с занимавшими обширное про­странство, нередко происходило расщепление их единства (временное или окончательное) благодаря вовлечению их в разные сферы влияния, появлению двух или нескольких культурных областей вне самой народности, по-разном

увлиявших на нее» [276, с. 214-215].

Сложно сейчас говорить о том, в чем заключались преимущества финно- угорских племен древности. Возможно, это было связано с их «экономической» надежностью, основательностью, трудолюбием, прямотой и честностью, а мо­жет быть, - с открытостью всему новому в мире, доброжелательностью и про­стоте в общении? Но несомненным кажется то, что такие качества, как сила и надежность, вполне могли привлечь в лоно волжско-финской общности, Горо­децкой культуры, древнемордовской семьи соседние племена и народы. Такое этническое взаимодействие, по замечанию Н. Ф. Мокшина, «порождало осо­бенности в языке, антропологическом облике, культуре и быте тех соплеменно- стей, на базе которых сформировались эрзя и мокша» [222, с. 47]. Историче­ский процесс настолько сложен и многообразен, что до сих пор не представля­ется возможным установить четкие временные и локальные границы приобре­тения мордвой общих черт и параллельного сохранения субэтнического свое­образия.

Первое письменное упоминание о мордве содержится в сочинении VI ве­ка «О происхождении и деяниях готов» византийского историка Иордана, фик­сирующего события IV в., что свидетельствует о завершенности процесса этно­генеза, поскольку «решающими демаркаторами этноса» являются его самосоз­нание и самоназвание [40, с. 9]. Впоследствии о мордве упоминают византий­ский император Константин VII Порфирогенет (X в.), хазарский каган Иосиф (X в.), арабский путешественник Ибн Фадлан и многие другие авторы средне­вековья.

Костюм эрзи и мокши в середине I тыс. н. э. в основных деталях был сформирован, бытовали все составляющие комплекса: нательная рубаха, пояс­ная одежда, верхняя одежда, головные уборы, обувь, украшения. По происхож­дению большая часть мордовских терминов костюма является финно-угорской, что дает основание говорить о древнейших этапах формирования многих эле­ментов костюма.

Эрзянская рубаха - своеобразный реликтовый образец на территории По­волжья, сохранивший «память культуры» о древнейших земледельческих пле­менах Среднего Поволжья. Происхождение ряда ее устойчивых признаков вро­де единого оформления ворота, рукавов и подола на всей территории прожива­ния эрзи связывается некоторыми исследователями с населением земледельче­ского культурно-хозяйственного типа (см. [96; 302]). Такая отличительная осо­бенность эрзянского комплекса, как отсутствие нижней поясной одежды (гене­тически восходящей к кочевнической и северной таежной культурам), очень интересна, по мнению С. А. Токарева, в плане выяснения происхождения этой народности, поскольку ее не знали земледельческие европейские народы (см. [305, с. 154]). Несшитой формой верхней поясной одежды у эрзянок было соче­тание набедренника и передника, бытование которых следует считать очень древней традицией [приложение 21, 26-28]. Само появление поясной одежды может быть объяснено необходимостью закрепления не сшивавшихся в дале­ком прошлом полотнищ рубахи (см. [96, с. 102]). Археологические материалы подтверждают, что верхняя поясная одежда входила позднее в костюм муром­ских женщин (см. [298, с. 50]).

Поясные наборы и пряжки у мордвы получают широкое распространение в VII - VIII вв. и «отличаются сравнительно большим разнообразием» [123, с. 56]. В женских погребениях Армиевского могильника (IV - VII вв.) зафиксиро­ваны кожаные пояса, украшенные многочисленными бронзовыми и железными бляшками и обоймами. Для застегивания ремня служили бронзовые пряжки. В погребениях у поселка «Заря» встречаются различные по форме серебряные, бронзовые и железные поясные наборы. Особое внимание привлекает богатый набор серебряных позолоченных украшений в погребении № 19, где к нижней части пояса подвешены скрепленные на полосках кожи позолоченные бляхи различной формы. По мнению М. Ф. Жиганова, все эти украшения и пряжки пояса свидетельствуют о связи с южными народами и были доступны лишь уз­кому кругу родовой верхушки (см. [123, с. 56]). Кстати, в эпических песнях о предводителе Тюште описание его костюма включает в себя и «из серебра со­тканный пояс» (см. [204, с. 105]).

Богатые поясные наборы подчеркивали знатность воина, так в погребении № 70 Волчихинского могильника найден хорошо сохранившийся пояс с боль­шим числом массивных литых серебряных блях-накладок. В это время возрас­тает ценность пояса в качестве необходимого элемента одежды, что подтвер­ждается расположением вещей в погребениях с трупосожжением: в строгом порядке размещается инвентарь, обязательно включающий наряду с оружием (топор, копья, нож) и кожаный пояс с бляшками. У мордвы традиционно вплоть до начала XX в. бытовали пояса из шерсти.

Археологические источники свидетельствуют, что головные венчики из металла [приложение 14], охватывающие голову, бытовали у мордвы уже во второй половине I тысячелетия. А. Е. Алихова замечает, что в состав головного убора мордвы примерно с VIII века входил бронзовый или серебряный венчик «из трубчатых пронизок и обойм со штампованным орнаментом, представляя собой чаще всего лишь налобную часть убора» [33, с. 16]. Из археологических источников видно разнообразие головных уборов мордовок, обусловленное возрастными и социальными факторами.

В материалах эрзянских могильников VI - VII вв. зафиксирован венчик, опоясывающий голову от лба к затылку; он состоит «из четырех рядов бронзо­вых спиралей, продетых в кожаные ремешки и перемежающихся четырех­угольными бронзовыми обоймами» [122, с. 61]. М. Ф. Жиганов обратил внима­ние на важность находки венчика в Старшем Кужендеевском могильнике, по­скольку в мордовских могильниках 1 тысячелетия н. э. такие украшения встре­чались крайне редко. Бытование головных венчиков зафиксировано в рязано­окских захоронениях (см. [294, с. 33; 121, с. 69]). В погребении № 5 Кузьмин­ского могильника {рязано-окской культуры) «обнаружена широкая лента как часть головного убора. Нижняя часть - кожаная, верхняя - из шерстяной тка­ни. .. На наружней стороне - в три ряда спирали с обоймами и колечками» (см. [298, с. 32]).

В. В. Седов объясняет это явление балтским влиянием (см. [282, с. 87]). И действительно, особенно богатый этнографический материал предоставляет нам народный костюм прибалтийских народов. Как известно, в Латвии венчик широко бытовал вплоть до XIX в.: vainags (венок с расширенным верхом), казрте (красная шелковая лента с вышивкой), spangu (венок из бронзовых по­лосок, прикрепленных бронзовыми колечками к основе из красного сукна), 8ращи vainags (венок из узкой полосы красного сукна, к которому прикреплена тонкая бронзовая полоска круглыми бронзовыми пластинами - спангами). Го­ловной убор латгальской женщины XI - XII вв. {yiginu vainags) являл собой ве­нок из 6 рядов спиралей и промежуточных звеньев (см. [346, с. 197-202]).

Девичий головной убор мордовки середины XIX - начала XX в. в форме венка чаще всего фиксировался в фотографиях и упоминался в письменных ис­точниках. Существовало несколько его разновидностей, различающихся мате­риалом, из которого он был изготовлен (из металла, из луба, из ткани) [прило­жения 37-39]. Сшитый венкообразно на твердой основе из луба, головной убор обшивался снаружи тканью, а на нее нашивали бисер, бусы, раковины-каури. Так, пряс-путума (э.) («надеваемый на голову»), который носили в Теньгушев- ском районе, украшался бисером и раковинами, а на затылке - несколькими спускающимися до пояса лентами.

В Кочкуровском районе девушки носили венчик паця-коня (э.) («налоб­ник») из красной ткани, плиссированной по верхнему краю, со спускающимися на спину разноцветными лентами. Венчик обшивали рядами перламутровых пуговиц, бисера, металлических блесток. Наиболее старые экземпляры украше­ны бахромой из шерстяной красной и зеленой пряжи. Паця-коня можно считать переходной формой от налобной ленты-повязки к венку на твердой основе. В с. Новые Турдаки его украшали сверху искусственными цветами, а на затылке прикрепляли шелковый платок фата (приложение 39). По форме и материалу указанным выше мягким венкам из ткани идентичны головные венки жива цветка, жива цвет, украшенные искусственными цветами из разноцветной бу­маги. Как и многие другие девичьи головные уборы, венки такого типа могли быть как самостоятельным праздничным и свадебным головным убором, так исоставной частью ритуального женского наряда наряду с женским твердым го­ловным убором панго.

У девушек мордвы-эрзи Кузнецкого уезда Саратовской губернии бытовал праздничный головной убор пря-суре, пря-сюра (э.) («венок, головная нить»), изготавливаемый из медной нетолстой цепочки, окружавшей несколько раз го­лову и соединенной в шести местах поперек медными небольшими плоскими пуговицами. Рассматриваемый венец указывал на возраст владельца: девочки до десятилетнего возраста его не носили, а на десятилетней он состоял только из трех кругов цепочки и 3-х местного пуговичного соединения. При этом с ка­ждым годом к нему прибавлялось по одному цепочному кругу и ряду соедини­тельных пуговиц. Посмотрев на пря суре, можно было безошибочно определить возраст девушки. Во многих эрзянских селах в середине XIX - начале XX в. молодые женщины продолжали носить девичьи головные уборы (повязки, вен­ки) некоторое время и после свадьбы.

Наиболее распространенным украшением сложного женского головного убора мордвы-мокши VIII - XI вв. был налобный венчик из бронзовых или се­ребряных обойм с трубочками, скреплявший воедино отдельные его части. В середине XIX в. у мокшанских девушек и женщин была налобная лента или по­вязка из холста карксавке («повязка»), скреплявшая волосы надо лбом. Однако молодые женщины носили ее как самостоятельный головной убор только до рождения первого ребенка. Старинные повязки изготавливали из холста и лишь с лицевой стороны обшивали красной фабричной тканью, которую декорирова­ли лентами, позументом, искусственными цветами, тесьмой, бисером и т. д. Карксавке в Старом Синдрове имела вид полосы с бахромой, которая спуска­лась на лоб. На территории Краснослободского района отмечено бытование по­вязки конявкс («налобник»), которую носили также женщины для закрепления своих головных уборов. В середине XX в. конява, сшитую из кумача, украшали елочными бусами. Для укрепления высокого твердого головного убора куйгор существовала повязка сормовкс / сормавке (повязка»), украшением которой была лишь вышивка.

Наличие в женском костюме мордвы-мокши обязательной нижней пояс­ной одежды понкст (м.) («штаны») подчеркивает принципиальное различие между мокшанским и эрзянским комплексами, которое обусловливает разнооб­разие эволюции наряда, зафиксированной в композиции, манере ношения. Ес­ли эрзянские женщины, подобно другим финно-язычным народам, проживаю­щим севернее (карелам, коми, коми-пермякам, эстонцам, финнам), восточно- славянским (русским, украинцам, белорусам), никогда не имели этого вида одежды, то у марийцев, южных удмуртов, бесермян, мордвы-мокши женщины носили понкст, что подтверждает глубокую историческую общность мордвы- мокши, марийцев с тюркоязычными народами Поволжья: чувашами, татарами, башкирами [приложение 24].

Проблема проникновения штанов в состав женской одежды у мордвы- мокши и других финно-угорских народов до сих пор почти не исследована. По мнению М. Т. Маркелова, существование целого ряда обрядов, связанных с ношением женщинами у поволжских финнов данного предмета одежды, позво­ляет ставить вопрос об их более древнем происхождении (см. [26, л. 38]), одна­ко дальнейшего развития эта мысль у исследователя не получила. В. Н. Белицер на основании археологических артефактов пьяноборской эпохи, а именно жен­ских изображений, высказала предположение о довольно раннем вхождении штанов в комплекс костюма южных удмурток (надо понимать, уже бытовавших у населения пьяноборской эпохи) (см. [52, с. 44-45]).

Долгое время считалось, что штаны у европейских народов появились под влиянием одежды кочевников, которые изобрели их для защиты кожи ног во время езды верхом; чаще всего в этом случае усматривалась связь с наследи­ем скифов, которые, постоянно кочуя, использовали кожаные штаны еще за 500 лет до н. э. (см. [80, с. 83]). Известно, что легендарные амазонки носили узкие, как трико, штаны и короткое, до колен, платье, высоко подпоясанное (см. [135, с. 26]). Однако этот элемент одежды может иметь и более древние корни: в ра­боте Ю. В. Бромлея и Р. Г. Подольного «Создано человечеством» сообщается об археологической находке под городом Владимиром меховых штанов, дати­руемых более 20 тысячелетий назад (см. [72, с. 101]).

Вопрос о мокшанских женских штанах не был предметом специального рассмотрения. Исходя из особенностей кроя, в специальной литературе их на­зывают штанами с широким шагом (см. [55, с. 64]). Н. И. Гаген-Торн возникно­вение и широкое бытование покроя с широким шагом связывала с верховой ез­дой и кочевыми скотоводческими традициями (см. [96, с. 125]), в этимологиче­ском словаре слову понкст приписывают индоиранские источники (см. [375, с. 80]). Упоминутая выше активность женщин кошибеевского (цнинско- мокшанского) населения в общественной жизни (возможно, даже в войнах) бы­ла возможной при условии наличия в традиционной женской одежде в этот период нижней поясной одежды. Важным в этой связи представляется замеча­ние В. И. Вихляева о том, что «в женских погребальных комплексах Окско- Сурско-Цнинского междуречья III - VII вв., как и в мужских, встречаются предметы вооружения. У верхнесурских племен в поздних погребениях Арми- евского могильника известна находка однолезвийного меча с изогнутым пере­крестием. У этих же племен встречаются железные трехлопастные наконечники стрел... Наконечники копий встречаются в женских погребениях всех групп могильников. Конское снаряжение также не чуждо женским погребениям» [86, с. 46].

Любопытны и сообщения В. И. Гуляева о захоронениях женщин- воительниц на Среднем Дону, который допускает возможность их принадлеж­ности к кочевым и полуоседлым ираноязычным племенам (скифам, саврома- там), где, как известно, существовали обычаи привлечения девушек и молодых женщин для охраны «родного очага» (см. [105, с. 133]). Соответственно, появ­ление подобных погребений в Окско-Сурском междуречье может быть доказа­тельством вторжения на территорию обитания оседлого городецкого населения отдельных групп полуоседлых ираноязычных племен, что служило мощным фактором культурного влияния, отразившегося во всех сферах жизни. О вне­дрении в угро-финскую этническую среду племен (с темными антропологиче

-скими признаками «атланто-черноморского облика»), «связанных по своему происхождению с арало-каспийскими или причерноморскими степями», фак­тически - с ираноязычными народами, которое представлено «у мордвы-мокши - самой южной этнической группы угро-финнов», писал И. Н. Чебоксаров [336, с. 50]. Подобные процессы взаимодействия потоков культуры из Азии и Евро­пы наблюдались на пространствах Волго-Уральского региона (см. [176, с. 201]).

Понкст как элемент женского костюма сохранялся в мокшанской тради­ционной одежде вплоть до середины XX в. А. Примеров сообщал в 1868 году: «Нельзя пройти здесь молчанием и того, что женский пол мокшан никогда не оставляет носить, как в нарядном, так и в обыденном платье, из посконного по­лотна понкст, или, по-нашему, порты с двумя по обеим бокам завязками» [260, с. 333]. Женские штаны часто украшались внизу узорной тесьмой или вышив­кой, что, по мнению Б. Ф. Адлера, было не просто декором: «народы, надевшие брюки или штаны, знают только по нашивкам на брюках о том, что когда-то человек носил на ...ногах браслеты» [31, с. 12]. Современники писали о манере ношения данной поясной одежды, что женщины стараются их скорее скрыть, чем выставлять напоказ, но в будничном варианте мокшанского костюма их не прятали. «Порты составляют необходимую принадлежность женского платья... Часто в летнее время порты спускаются из-под рубахи, достигая своими крас­ными каемками щиколотки» [16, л. 12; приложения 23, 24].

Несмотря на сложности в осмыслении тех или иных аспектов древней культуры, очевидно то, что эволюция одежды на территории Мокшанско- Сурского междуречья в начале I тыс. н. э. обусловила бытование ряда специфи­ческих черт женского костюма, а именно нижней поясной одежды понкст-, мокшанского типа туникообразного кроя рубахи, искусственно укороченной при помощи напуска. Осознаваясь в качестве необходимой манеры ношения рубахи, большой запах сохранился у прамокшанского населения на конкретной территории, а впоследствии был передан по наследству через зафиксированные памятниками Кожина Слобода, Св. Ключ, Ножа-Вар, Пичке-Сорче и вошел в манеру ношения костюма горных мариек в связи с участием части населени

япрамокшанской цнинско-мокшанской культуры в этногенезе марийцев. Бли­зость преобладающих типов украшений к изделиям из рязанско-окских и мор­довских могильников отмечают многие исследователи. Так, Т. Б. Никитина, намечая этапы средневековой истории марийского народа и выделяя V - VI вв. как период сложения марийского народа, подтверждает сходство кузнечных производственных навыков древних марийцев и мордвы» результатами метал­лографического анализа изделий из черного металла (см. [240, с. 16]).

К. И. Козлова, указывая на конкретные детали общности традиционной женской одежды марийцев, мокши и эрзи, усматривает близость костюма ма­рийки и мокшанки в том, что «они носили штаны, также толсто обвивали голе­ни ног онучами, очень похожими были поясные украшения, ...широко приме­няли бисер и раковины каури. Марийки и мокшанки не имели типичного для эрзянок поясничного украшения - пулая или пулагая. Все это позволяет гово­рить об одном стиле женской одежды марийцев и мокпти» [157, с. 134].

Крупный специалист в области финно-угорского языкознания Д. Е. Ка­занцев прямо заявил об участии древнейшей мордвы в этногенезе марийцев: «марийцы как этноязыковое единство образовались в результате интеграции финно-угорских племен, одни из которых явились основой для формирования мордвы, а другие - пермян» [147, с. 155]. Подтверждает гипотезу об участии древней мордвы в этногенезе марийцев Р. Г. Кузеев: «Марийцы... включили в себя как «прамордовские», так и «праудмуртские» компоненты» [176, с. 29]. Скорее всего, общность марийцев и мордвы, прослеживаемая как на лингвис­тическом материале, так и в костюме (большой запах рубахи у мокши и горных марийцев, единая технология вышивания с изнанки, схожие термины элементов одежды, названия богинь и проч.) может быть объяснена переселением части наиболее мобильного, цнинско-мокшанского, населения (или кошибеевской культуры) во второй половине I тыс. н. э. в восточные районы Поволжья (Пра­вобережья Волги), где оно и приняло участие в этногенезе марийцев.

Восприятие носителями финно-волжского языка тех или иных состав­ляющих духовной и материальной культуры зависело от многих факторов: уровня и особенностей социально-экономического развития общества, специ­фики местных природных условий, обычаев, вкусов, образа жизни населения и т. п. Женский костюм, в отличие от мужского, проделал очень большой путь в своем развитии и эволюции. Вплоть до начала XX в. он сохранял традиционные особенности, отдельные архаичные черты, присущие ему с древнейших времен. Осмысление глубинных пластов, самих истоков исторической памяти этноса оказывается возможным при анализе символических знаков формы женского головного убора и орнамента локального комплекса традиционного мордовско­го костюма с учетом всей «толщи» и широты охвата культурной памяти. Как уже отмечалось, в материальной культуре мордовского народа присутствуют и черты, характерные для народов Средней Азии, поволжских татар, чуваш, баш­кир: кустарное изготовление войлока и особенно частое упоминание о нем в устном народном творчестве; широкое распространение вещей, сплетенных из тростника, осоки и соломы (циновки, занавески, покрышки); закладная техника мокшанского ткачества, нагрудные и накосные украшения из монет, кожи, би­сера. «Племена скотоводов... прекрасно готовят войлок... Эта материя распро­странена у всех кочевых народов Азии» [31, с. 30-31].

Традиционный мордовский костюм неразрывно связан с человеком. Соз­даваемый ежедневно, вновь и вновь, он обеспечивал стабильность передачи не­обходимой информации из поколения в поколение. Наиболее ценные, с точки зрения общества, фрагменты памяти сохранялись в нем с помощью ритуала. Свадебная одежда изготовлялась девушкой к совершеннолетию, надевалась сначала на большие праздники, затем - на свадьбу, после чего - несколько раз в какие-то особые дни. Эту одежду берегли, передавая по наследству от матери к дочери или младшей сестре, а в начале XX в., оставшуюся в единственном эк­земпляре на все село, могли надевать по очереди невесты этого села на свадьбу (подробнее об этом см в [351, с. 106-121]).

Бытование особого женского головного убора объясняется его символи­ческой и обрядовой нагрузкой, что вообще было характерно для головных убо­ров, отражавших социально-возрастную принадлежность носителя (см. [346;

352]). Компоненты ритуального костюма символизировали наиболее важные духовные ценности народа: его трудолюбие, аккуратность, целомудрие, здоро­вье и т. п. Важнейший смысл понятия о коллективе-творце подчеркивается в календарной, семейной обрядности ритуалами совместного изготовления одеж­ды.

Ежедневное надевание костюма означало копирование вчерашнего, включая все правила комплектования, декорирования и проч. Именно благода­ря дублированию, взаимозамене (при утрате того или иного смысла) обеспечи­валась стабильность в передаче формы, особенностей украшения, а также соци­ально-значимой информации от поколения к поколению. Визуальный знак тра­диционного костюма мордвы сохранял возникшую в глубокой древности по­требность выразить в символической, художественной форме неизменность ок­ружающих видимых образов природы и своего собственного - духовного мира. Одновременно он свидетельствовал о том, что в формировании данной этно- культуры принимали участия народы, различные по своему происхождению и языку. Использование современных научных методик при исследовании кос­тюма позволяет решать вопросы, связанные с историей формирования и разви­тия народов, прослеживать культурно-бытовые связи и взаимовлияния, опреде­лять этнические и региональные различия.

С VI - VII вв. прослеживаются контакты мордовских и тюркских племен, которые обоюдно отразились в культуре этих народов. Р. Г. Мухамедова отме­чает такие детали в материальной культуре мишарей, как косуля, лыковая обувь (лапти), считая их мордовскими заимствованиями (см. [236]). Через татар на территорию, занимаемую мордовскими народами, шли восточные товары: ткани, тесьма, ленты, бисер, бусы и проч., которые женщины использовали для декорирования одежды непосредственно или - в качестве образцов, копируя, по-своему перерабатывая в вышивке, ювелирных украшениях. Благодаря меж- культурному взаимодействию традиционный костюм развивался: на смену од­ним украшениям приходили другие, совершенствовалась верхняя одежда. В средние века прогрессировала технология создания костюма, что выразилось

вкрое, пусть примитивно, но уже выделявшем руки (см. [174, с. 20]). Как отме­чает Р. Бенедикт, «народу, имеющему собственные обыкновения и представле­ния, иноземец не может навязать образ жизни, отвечающий его вкусам» [59, с. 19], новые явления в культуре переосмысливались в соответствии с собствен­ными представлениями мордвы-мокши и мордвы-эрзи, наполнялись новым со­держанием, значением.

С X по XII в. женский костюм отличался простотой и однообразием. У мордвы-мокши появился накосник в виде трубки полукеръ, просуществовавший до XVIII в.; одежду украшали в небольшом количестве застежки - лопастные сюлгамы; у эрзи были кольцевые застежки. Менялась форма и материал брас­летов, бус и перстней. Мужчины перестали носить украшения, редко встреча­лось оружие (см. [33, с. 66]). Довольно многочисленны находки в памятниках этого периода на территории Мордовии трапециевидных подвесок, являвшихся знаком Рюриковичей, что свидетельствовало об укреплении в этот период свя­зей с Киевской Русью. Как уже сказано, о мордовском народе можно найти упоминание в работах византийских авторов: Константин Багрянородный, бу­дучи в 944 - 955 гг. императором Византии, создал трактат «Об управлении империей» (948 - 952 гг.), где писал о стране Мордии.

Ритуальные элементы костюма использовались столетиями, почти не из­меняясь и сохраняя «память культуры». При этом традиционная ритуальная эр­зянская рубаха покай обнаруживает удивительное сходство с византийской одеждой «дивитисием долматиком» [приложение 10], на что обращали внима­ние исследователи еще в конце XIX в., подкрепляя свои догадки и предполо­жения обилием находок в мордовских могильниках византийских монет VIII - XI вв. (см. [290, с. 130-131]). В настоящее время трудно определить путь и ис­точники тех или иных заимствований, но, безусловно, ткани, одежда, украше­ния занимали очень важное место среди товаров. Плотная ковровая вышивка покая имитирует яркость и обилие декора, как вполне естественное развитие собственной этнической традиции, хотя нельзя исключать в этом случае и воз­можности культурного заимствования, правда лишь самой идеи использования

специального ритуального костюма.

Предметы и вещи могли поступать к мордве в X в. благодаря ее связям с такими центрами торговли, как Киев, Булгар. Существовавшие в Византии ар­тефакты культуры проникли изначально в Киев, а уже оттуда они могли по­пасть и в мордовские земли, что доказывают трапециевидные подвески со зна­ками Рюриковичей, найденные в археологических памятниках на территории РМ. В частности, в погребении Морд-Паркинского могильника среди прочего инвентаря была найдена подтрапециевидная подвеска из бронзы с изображе­ниями знаков в форме трезубца на обеих сторонах. Большинство российских исследователей согласны с тем, что подвески являлись официальными рега­лиями власти княжеских чиновников на Руси - своего рода верительными зна­ками. Мордовские земли в конце X в. имели тесные (торговые, культурные) связи с Киевской Русью, что подтверждается также наличием древнерусских украшений - ажурного медальона, бус, височных колец, фибул, витых брасле­тов, хозяйственного инвентаря - шиферных пряслиц, керамики, ножниц и т. д.

Вполне вероятно, что управление в мордовских землях в конце X - нача­ле XI в. мог осуществлять полномочный правитель Владимира Святого или Ярослава Владимировича. Русские летописи, характеризуя «землю мордов­скую», употребляли термин «волость». По мнению В. А. Юрченкова, «подоб­ная терминология применялась обычно при описании княжеских уделов, ины­ми словами феодальных государств с их иерархией, повинностями населения, политической и экономической структурой» [364, с. 11].

В вещевых комплексах ряда могильников (Томниковский, Лядинский, Ели- завет-Михайловский, Пановский и особенно Крюковско-Кужновский) были найдены славянские вещи: лунницы, бусы, витые браслеты, височные семило­пастные и семилучевые кольца, керамика, перстни и т. д.; изделия мордовских мастеров встречали в славянских памятниках Курской области, на Смоленщи­не, в Гнездовских курганах, районе Пскова, в Поонежье и т. д. (см. [333, с. 217]). В XI - XIII вв. в могильниках, расположенных в северных и северо- восточных районах проживания мордвы, наблюдалось обилие русских вещей

:различной формы бусы, плетеные и витые браслеты, бубенчики, кресты, стек­лянные браслеты, перстни, шиферные пряслица и т. д. (см. [333, с. 215-216]).

Из-под господства татар мордва вышла экономически ослабленной. Зна­чительная часть мокшанского населения и почти вся ее родо-племенная вер­хушка были уничтожены (см. [154, с. 10]). В жизни мордовского этноса не раз были драматические ситуации, полные опасностей, испытаний, которые имели исторические последствия: столкновения с княжескими дружинами, участие некоторых мокшанских племен в татаро-монгольских завоеваниях и их гибель, переселение в связи с христианизацией в южные свободные земли и т. д.

Пограничное положение мордовских племен между лесом и степью, язычниками и христианами, кочевниками, земледельцами, охотниками- собирателями определяло особенности их образа жизни, быта. Проживание на границе культур естественным образом приводило к появлению различий в эр­зянском и мокшанском комплексах одежды. Исследование культурно­исторических процессов в таких пограничных культурах показывает их непред­сказуемый, творчески-поисковый характер. Пограничность в культуре, по мне­нию И. В. Кондакова, предопределяет ее мощную, нередко гипертрофирован­ную инновативность. Напряженная и продуктивная жизнь культуры, связанная с рождением новых смыслов, наблюдается обычно именно на границах культур и культурных областей, культурно-исторических эпох (см. [159, с. 54]).

С XIV в. мордва-эрзя постепенно занимает освободившуюся территорию, переселяясь с более северных, северо-западных мест, что проявляется в смеше­нии эрзянских и мокшанских черт в отдельных локальных комплексах костюма (разрез на подоле мокшанской рубахи Пензенской губернии; овальная форма женского головного убора сел Сузгарье, Левжа, Перхляй; своеобразие кроя эр­зянской руци восточных районов РМ; преобладание технологии счетной глади у нижегородской мордвы-эрзи и проч.) (см. [154; 48]).

Традиционный костюм, отражая идеальный образ человека, несет отпеча­ток историко-культурной ситуации, особенностей развития культуры и через столетия сохраняет отношение человека к переживаемым событиям и окру­жающему миру. Культурный смысл «памяти» костюма запечатлен в повторе­нии формы женских головных уборов, манеры ношения рубахи, места распо­ложении и декора украшений, которые связующей нитью скрепляют прошлое и настоящее мордвы (эрзи и мокши). Тем более важно отмеченное выше свойство элементов костюма отражать «сложное взаимовлияние различных культур, ... восстанавливать прошлые культурные, торговые, политические и иные связи с дальними и близкими соседями», которые в них «проявляются, как на фото­пленке, взаимовлияние и взаимообогащение культурных и бытовых традиций» [80, с. 11].

Народная мордовская одежда середины XIX в. сохранила память о про­шлом: она включала в себя множество повседневных, праздничных, ритуаль­ных локальных вариантов, имеющих большую историческую и культурную ценность. Любая деталь традиционного костюма, кажущаяся нам сегодня уди­вительной и непонятной, была вызвана когда-то целесообразностью, имела практическое или смысловое значение. Поэтому важно и дальше изучать внут­ренние связи традиции с ценностными установками этноса, его мифологиче­скими представлениями с доминирующей системой значений, отражающих картину мира этнокультуры. Традиция - это та нить, которая невидимо, но очень крепко связывает целые поколения, века.

Краткий экскурс в историю формирования традиционного костюма морд­вы эрзи и мокши позволяет выявить его древние разнообразные истоки. Терри­тория Среднего Поволжья и в наши дни чрезвычайно многонациональна: здесь чересполосно расселены славянские, тюркские и финно-угорские народы, раз­личающиеся по языку и культуре. Века совместного мирного существования друг с другом, единство исторической судьбы, межнациональный характер браков, коллективная деятельность способствовали укреплению связей наро­дов. По мнению Л. Гумилева, сложность системы определяет ее резистентность - сопротивляемость, и чем древнее корни общественного устройства, тем ус­тойчивее народ. Культурное разнообразие, наглядно представляемое в том чис­ле и традиционным костюмом, способствует устойчивости суперэтнической

системы, каковой является наша страна - Российская Федерация.

У народов Поволжья вплоть до конца XIX - начала XX в. в той или иной степени бытовал национальный костюм. Интересным представляется следую­щее замечание Б. Ф. Адлера: «Мордва, черемисы, чуваши, вотяки, пермяки, крящены, татары, тептяри, мещеряки, башкиры, а также все нерусские народ­ности Сибири и Туркестана любовно сохраняют свой костюм, ...резко отли­чающий их от окружающего русского населения богатством красок и вышивок. Было время, когда часть и этих народов успела снять его и уложить в качестве реликвий на дно своих сундуков. Однако революция с ее экономическими по­следствиями, отсутствием тканей из-за остановки производства заставила вспомнить об этих костюмах, и теперь не только в глухих деревнях, но даже на улицах обеих столиц можно встретить крестьянский домотканый костюм» [31, ^г

с. 35-36].

В одежде многих народов Поволжья существуют схожие элементы: белая туникообразная рубаха, верхняя холщовая распашная одежда, фибула-застежка ворота, многочисленные украшения, шерстяные вязаные узорчатые чулки и пояса. Черты сходства могут быть обнаружены и в технических приемах вы­шивки, однотипности мотивов орнамента и расположения на одежде, в сочета­нии цветов, в формах женских головных уборов, материале украшений (бисер, раковины, монеты) (см. [53, с. 73]). Культурный смысл памяти костюма фикси­рует главное: несмотря на языковые различия, мордва и соседние славянские, финно-угорские и тюркские народы имели в прошлом много общего в истоках материальной и духовной культуры.

Наиболее ценны с точки зрения общества «ядерные фрагменты памяти», сохранившиеся благодаря ритуалу. Таким важным смыслом в сфере костюма было, в частности, понятие о коллективе-творце. Неоднократно в календарной, семейной обрядности мордвы подчеркивалось значение совместного изготов­ления одежды. В этом бесценном наследии прошлого - история народа с ее взлетами и падениями, его мировоззрение и характер, востребованность жиз­нью особых форм, манеры ношения, деталей костюма. Вместе с тем следует

сказать, что, к сожалению, «память» традиционного костюма мордвы (эрзи и мокши) не может дать готовых и простых ответов на все возникающие у совре­менника вопросы.

В исследованиях советских этнографов большое внимание уделялось во­просам классификации и описания традиционной одежды (см. [177; 265; 170; 52; 55; 178; 209; 302; 301; 268; 266; 183; 338; 231; 300 и др.]). В процессе подго­товки и создания региональных этнографических атласов была разработана классификация предметов плечевой, поясной, верхней одежды, головных убо­ров, обуви, в основе которой лежит своеобразие кроя элементов и их располо­жение на теле человека. Украшения в связи с их пограничным положением и принадлежностью к декоративно-прикладному искусству чаще всего рассмат­ривались искусствоведами. Используемая автором данного исследования сис­тема описания традиционного костюма мордвы мокши и эрзи включает основ­ные предметы мордовского костюма: нательную плечевую одежду; поясную нижнюю (у мокши) / верхнюю (у эрзи) одежду; верхнюю одежду из холста, сукна и меха; головной убор; украшения и обувь.

Проблемы изучения костюма затрагивают многие сферы научного зна­ния: антропологию, социологию, психологию, этику, эстетику, историю, фило­софию и культурологию. Тесная взаимосвязь костюма с человеком определяет сложность его изучения: во-первых, в «предметном бытии, в статике, ...при та­кой остановке познание способно схватить, описать, смоделировать состав и строение данной системы; во-вторых, ...в динамике действительного существо­вания» [142, с. 22]. Происходит систематизация тех аспектов одежды, которые характеризуют ее назначение (повседневная / праздничная / ритуальная; муж­ская / женская); показатели престижности; дифференциацию по возрастному и социальному статусу, локальным (в прошлом - племенным) различиям. К па­раметрам каждого комплекса может быть отнесен состав обязательных элемен­тов, качество отделки-украшения; их сопоставление выявляет семантическую, социально-знаковую роль компонентов костюма в этнокультуре.

Поскольку, как уже отмечалось, формирование традиционного мордовско­го костюма происходило одновременно с ранними этапами истории этноса, он, несомненно, имел очень древние черты, общие для мордвы и некоторых других народов Среднего Поволжья. К ним относятся белая холщовая нательная и верх­няя одежда туникообразного покроя, украшенная вышивкой; теплая одежда из сукна и овчины; высокие женские головные уборы на твердой основе; разнооб­разные украшения из бисера, монет и раковин; техника изготовления. Казалось бы, следующей ступенью должна быть ярко выраженная общность одежды в рамках одного народа. Однако исследование традиционного костюма мордвы середины XIX - начала XX в. показывает, что общее для мокшанского и эрзян­ского комплексов свойственно также и одежде других финно-угорских народов Среднего Поволжья. По многим показателям народная одежда эрзянских жен­щин существенно отличалась, хотя и имела вышеназванные черты сходства.

Сравнительный анализ эрзянского и мокшанского женского комплексов, бытовавших на территории Мордовии в конце XIX - начале XX в. показывает, что этническая специфика в них была ярко выражена в этот период. В первой четверти XX в. различался состав комплексов, особенности покроя их основных элементов, манера ношения, форма и материал головных уборов, украшений, характеристика орнамента и особенности вышивки. Традиционный костюм имел локальные варианты как у мокшанского, так и у эрзянского населения. Рассмот­рим его основные элементы, выделив оригинальные особенности.

Структурный анализ повседневного костюма мордвы выявляет возмож­ность его ограничения лишь базисной частью локального комплекса. По опре­делению С. А. Арутюнова, базисом можно назвать «минимум возможного кос­тюма, который возможен и без аксессуаров» [40, с. 188]. Если мужской костюм мордовского крестьянина в середине XIX в. был единым с костюмом окру­жающего русского населения, то в женском комплексе обнаруживаются свое­образные черты. Как видно из многочисленных письменных, вещевых, изобра­зительных источников, необходимыми элементами целого (базисом) здесь яв­лялись нательная и поясная одежда.

Миниобъектом наплечной одежды была рубаха (панар, паля, покай - э.; панар, щам - м.) - основной базисный элемент традиционного костюма морд­вы эрзи и мокши, имеющий принципиальные различия в крое, использовании, нередко - в терминологии. Причиной сохранности ее древнейших особенностей является такой признак, как интимность, т. е. наибольшая приближенность к телу человека. Данное своеобразие сущностного элемента женского комплекса у мордвы мокши и эрзи соответствует пониманию сложности, многогранности мордовской культуры, ярко выраженной бинарности в самой основе мордов­ского этноса (см. [221, с. 32]).

Мокшанская рубаха имела несколько локальных вариантов, различаю­щихся кроем ворота, рукава, оформлением подола, эрзянская - характеризова­лась в этом отношении большей устойчивостью. Рубаха, слегка поднимаемая над поясом, имела небольшой напуск, почти полностью прикрывая ноги жен­щины. У эрзянского населенения Нижегородской губернии (ныне - Больше- Игнатовского района РМ), испытавшей в начале XX в. влияние первой волны заимствования городской моды, девушки начали носить сарафаны. Здесь рас­пространились рубашки, состоявшие из двух сшивавшихся частей: верхней - «рукава» и нижней - «станка», какие носили в русских селах, а позднее шире стали использовать фабричные хлопчатобумажные ткани. Поверх рубашки женщины-мордовки обязательно подпоясывались. У эрзи дополнением базиса являлась верхняя поясная одежда, включающая набедренник (пулай, пулагай, пулакш, грошав-гаркс, цеко-каркс, парокаркс, пулокаркс) и передник (икелъга паця) [приложения 26-28] .

Мокшанские женщины носили рубашки коротко - до колен, в некоторых селах надевали на себя сразу несколько рубашек, в весенние праздничные дни по 3 - 4 панара, лучший из них - сверху, чтобы вышивка одного панара была видна из-под другого. Дополнялась базисная часть нижней поясной одеждой понкст («штаны»), М. Т. Маркелов обосновывал древность появления данного элемента костюма использованием их в обычаях народа: женщина-мокшанка иногда надевала штаны того мужчины, любовное расположение которого она добивалась, во время первых родов у мокши Лукояновского уезда Нижегород­ской губернии жена и муж менялись штанами, у марийцев женщина передавала свои штаны мужу в случае бесплодия (см. [26, 3, л. 38]). Материалом для мок­шанских женских штанов служил белый холст, более грубый, чем тот, что ис­пользовался для шитья рубах. Штаны понкст (м.) кроились из двух полотнищ холста длиною в 80 - 90 см., перегнутых пополам по основе. Они соединялись между собой при помощи перегнутого пополам ромбообразного холста [при­ложение 23]. И. Боголюбов, описывая женскую одежду Инсарского уезда, пи­сал: «Носят портки белые, толстые и узкие с двумя гашниками» [4, л. 9].

Застегивались мокшанские женские штаны завязками, пришитыми не спереди и сзади, как у мужчин, а с боков; и завязывали их не на самой талии, а на бедрах. У марийцев покрой женских и мужских штанов был различным. Женские штаны очень часто украшались внизу узорной тесьмой или вышивкой. В прошлом нарядные штаны с вышивкой были у туркмен (см. [183, с. 27]). По свидетельству современников о манере ношения данной поясной одежды, мок­шанские женщины старались штаны «скорее скрыть, чем выставлять напоказ», но в будничном варианте мокшанского костюма их не прятали. На снимках М. Е. Евсевьева мы можем видеть молодых женщин в присутствии мужчин, де- вочек-подружек, которые нисколько не стеснялись ходить со спущенными до щиколотки штанами (см. [210, с. 74; приложение 24]). «Порты составляют не­обходимую принадлежность женского платья... Часто в летнее время порты спускаются из-под рубахи, достигая своими красными каемками щиколотки» [16, л. 12]. Праздничные и будничные варианты ничем не различались, кроме новизны. «Праздничные портки такие же, как и будничные», - писал И. Бого­любов о костюме села Адашево Инсарского уезда [4, л. 9].

В начале XX в. мокшанки стали изготавливать многие виды традицион­ной одежды с круглым вырезом горловины, с неглубокой выкройной проймой и разрезным плечом. Кроме того, в женском традиционном костюме мордвы- мокши наибольшее распространение получило отрезное по линии груди платье, украшавшееся оборками на подоле и на рукавах. Эрзянская традиционная руба­ха до начала XX в. оставалась неизменной, сохраняя единую основу. В первой половине XX в. новый крой проникал в эрзянские села в виде совершенно но­вых элементов одежды: сарафана, а затем «парочки» - юбки с блузкой.

Традиционным нагрудным украшением была застежка сюлгамо, имевшая, прежде всего, утилитарное назначение, так как скрепляла глубокий вырез руба­хи. С древних времен она одновременно являлась знаком, указывающим на эт­ническую принадлежность населения: у эрзянок бытовала лишь овальная ее форма, а также единое наименование сюлгамо, тогда как у мокшанок бытовали как овальная, так и трапециевидная формы и, кроме того, имелось несколько различных терминов: сюлгам, щурке, щурътъке, щурхне, кирмиш, кирмыш и пр. Единым общемордовским можно признать термин сюлгама / сюлгамо (сялгомс - «проткнуть, вонзить, приколоть») [приложение 25, 46].

Повседневная застежка ворота рубахи у эрзи представляла собой неболь­шое незамкнутое кольцо из медной проволоки с подвижной иглой; на ней не было никаких украшений. Праздничные же фибулы были больше по размеру и украшались насечками и глазками из цветного стекла. Они имели подвески из бисера, цепочек, бус, пуговиц, изготовленные в соответствии с местными тра­дициями. Таким образом, праздничные варианты традиционного костюма под­черкивали его локальные особенности, характеризовали материальное положе­ние женщины. Например, в селах Болыне-Игнатовского района РМ застежку украшали многочисленными цепочками с монетами-жетонами на конце сюлга­мо гроша марто («застежка с монетами»). Старинная праздничная застежка эр­зянок Теньгушевской волости Тамбовской губернии суркс-сюлгамо («кольцевая застежка»), сохранявшаяся в сундуках у некоторых пожилых женщин вплоть до середины XX в., украшалась нанизанными на нее медными кольцами (по раз­личным сведениям от 30 до 60 штук) и подвесками. В с. Шокша к медной це­почке прикрепляли кольца, а в с. Нароватово - крупные раковины-ужовки с медными солдатскими пуговицами.

В мокшанском селе Старое Синдрово сюлгама бытовала в форме медной пряжки (5/3 см.) с железной булавкой; ее украшали подвески из раковин, чер­ных бус и старинных медных монет (полушки XVIII в.). В селе Колопино Крас­нослободского района РМ наряду с названием сюлгама можно было встретить и щюрке, а в селах Волгапино и Старое Дракино Ковылкинского района РМ - шурътьке, шюрхне. В мокшанском языке глаголы шеръхкомс, шеръхкфнемс пе­редают семантику «качаться, шевелиться, раскачивать», термин же щюрке употреблялся для обозначения праздничной застежки с качающимися подвес­ками. П. С. Паллас писал: «У грудной пряжки «шуркас» пришит щиток «сия», унизанный бисером и болоболочками, и по тому тяжестью своею превосходит эрзянскую грудную пряжку» [247, с. 109]. Обращает на себя внимание сходство данного мокшанского термина с чувашским названием нагрудного украшения шулкеме и соответствующим горномарийским обозначением ширкама, что свидетельствует о контактах народов в далеком прошлом.

Праздничная сюлгама в селах Краснослободского района представляла собой трапециевидную медную лопасть, вокруг которой были прикреплены ря­дами белый и черный крупный стеклярус. С боков сюлгаму окаймляли ряд же­тонов или монет и раковин-каури, а внизу на длинных цепочках висели монеты (у бедных - жетоны), яркие одиночные бусины

Локальные варианты сюлгамы близкорасположенных сел часто отлича­лись использованием в ее декоре различных составных частей в соответствии с эстетическим вкусом местного населения. В с. Шокша подвески к застежке, гармонируя с цветовой гаммой вышивки рубахи, включали в себя красный би­сер; красные, желтые, оранжевые бусы, а в с. Стандрово, где рубаха украшалась нашивками золотистой мишуры, сюлгама имела декоративное оформление из металлических пуговиц, цепочек, узкой нити прозрачного бисера, а по краю - ряд белых раковин.

Застежки отражали возрастные отличия женщин. Молодые женщины и девушки Теньгушевской волости в конце XIX в. с праздничным костюмом но­сили две сюлгамы мокшанского типа с трапециевидной лопастью: одну - ввер­ху у разреза ворота, другую - внизу разреза. К нижней сюлгаме прикреплялись монеты или бусы в несколько рядов, а по краю - ряд раковин-каури. Подобные застежки были широко распространены у мокшанского населения Тамбовской губернии. Таким образом, мокшанские застежки были более многообразны по своей форме, материалу изготовления и имели различное наименование. Так, зафиксировано бытование в 70-е гг. XIX в. мокшанской застежки тула («за­сов»), которая была сплошь обвешана монетами, ужовками. Праздничная за­стежка этой местности называлась кемеж (кеме - «твердый, прочный»).

В одной и той же местности со временем происходили изменения в оформлении сюлгамы (в соответствии с изменениями в декоре всего костюма). Так, к кольцевой застежке кирмиш села Левжа Инсарского уезда, украшенной камушками или хрусталем, прикреплялась подвеска сие. Во второй половине XIX в. население на данной территории использовало чаще всего гранатный, темно-синий и зеленый бисер, а красный цвет, преобладавший в более ранних украшениях, к этому времени стал уже выходить из моды. Поскольку сие из пронизок красного цвета носили только пожилые женщины, то данное украше­ние становилось дополнительно показателем возраста женщины.

Таким образом, в конце XIX в. застежки у рубах мокшанских и эрзянских женщин различались по форме, материалу, их украшению, названию. Женщи­ны декорировали их в соответствии с общепринятым в той или иной местности образцом, используя бисер, стеклярус, бусины, цепочки, пуговицы, раковины- каури, монеты, бубенчики и проч. Застежка имела как утилитарное, так и эсте­тическое назначение; кроме того, вплоть до начала XX в. крестьяне осознавали ее магический смысл. Не будучи одеждой (в прямом смысле), украшения, по поверью, рассматривались как своего рода средство, обеспечивающее охрану человека: они защищали его, привлекая внимание к одежде (а не к самому че­ловеку). Это был своеобразный оберег от внешних сил. С другой стороны, ук­рашения являлись определенным знаком для всех окружающих - социальным символом этнической, половозрастной, материальной принадлежности челове­ка. Богатый фактический материал дает основание говорить о ярко выраженном полифункциональном характере сюлгамы.

Нагрудные женские украшения были широко представлены различного рода бусами, приобретаемыми у торговцев-разносчиков на базарах и ярмарках, а также собственноручно плетенными ожерельями из янтаря, раковин-каури, медных штампованных бляшек, разноцветных бусин, пуговиц: пиже эрьк, сыр- нень эрьк, кирнепов крез, коргалкст, кргакст, кумбрянь крез, кирни-пов крез, эзерь цек, кумбрянь корчакс, бисерунь корчакс. В селах северо-восточной части Мордовии эрзянки носили бусы кирьгашка, плетенные из красного стекла и ук­рашенные медными бубенцами, монетами, крестиками. В с. Селищи Болыне- Игнатовского района при этом использовали бусы из голубого блестящего стекла, а в с. Чукалы - из белого фарфора. Они надевались в 2 - 3 ряда. Кроме того, носили плотно облегавшее шею украшение кирьгаежалка («вокруг шеи»), основу которого делали для плотности из лыка (чтобы стояло), обшивали хол­стом, украшая сверху рядами бисера и пуговиц. В с. Селищи по краю пришива­ли бубенчики. В с. Папулево молодые женщины в праздники надевали нани­занные на нитку так называемые жеренъки с бубенчиками и медными «мордов­скими денежками» по краям.

Традиционный женский головной убор являлся логическим завершением костюма: без него комплекс одежды считался неполным и, согласно обычаям мордовского населения, вообще не мыслился. Головной убор информировал окружающих о возрастном, имущественном и семейном положении человека. Формы и украшение головных уборов территориально различались. Разнообра­зие форм, видов мордовского женского головного убора, особенностей его ук­рашения являются наглядным доказательством глубокого внутреннего смысла, который был понятен окружающим. Необходимость ношения женщинами го­ловного убора обусловливалась как практическими соображениями, так и вы­полняемой им функциональной нагрузкой - быть социальным знаком, меткой, указывающей на место данного индивидуума в общественной системе.

Девичьи головные уборы отличались от головных уборов замужних жен­щин. В соответствии с этическими представлениями мордовского народа, в XIX в. девушки могли ходить на улице и дома с непокрытой головой. Обычно они плели одну косу, выпуская ее на спину. В середине XIX в. косу украшали, вплетая плоские медные пуговицы в виде чешуи от корня косы до самого кон­ца. Унизанная коса привязывалась на спине к поясу. Подобное праздничное ук­рашение девичьей косы пуня-пула в селе Адашево Инсарского района включало в себя развевающиеся на конце разноцветные ленточки.

У мордвы в XIX в. бытовали девичьи головные уборы, представляющие следующие типы: налобная повязка, венок, шапочка, платок. Носимые девуш­ками самостоятельно налобные ленты лента, коня лента, коня паця замужние женщины использовали для закрепления на голове высоких твердых головных уборов панго. Девичий головной убор в форме шапочки пехтим, пирьфтим («головной убор») бытовал в XIX - начале XX в. у эрзи, ныне проживающей в Теньгушевском районе РМ [приложение 47]. Его носила по праздникам стар­шая дочь в семье (примерно с семнадцатилетнего возраста) и передавала млад­шей лишь после свадьбы. Особенности украшения шапочки заключались в ис­пользовании бубенчиков и полос узорно нанизанного бисера. Верхнюю его часть украшали гирляндой искусственных бумажных цветов, на затылке при­крепляли три ряда из белых раковин (по 8 штук), на которые свешивались че­тыре нити стеклянных бус. Ниже их присоединяли «позатыльник», представ­лявший собой твердую полоску (длиной 27 см), обшитую бусами, белым стек­лярусом, медными цепочками, от которого вниз спускались разноцветные лен­ты (длиной 33 см.), скрепленные внизу рядом мелких металлических блесток.

Наиболее распространенным головным убором девушек в конце XIX - начале XX в. были платки: холщовые, шелковые, бумажные. Использование ткани в качестве покрывал и самостоятельных головных уборов следует счи­тать давней традицией, поскольку они были широко востребованы в семейных обычаях и обрядах. Платки из самотканой материи в мордовских селах носили вплоть до начала XX в. В конце XIX - начале XX в. излюбленным женским го­ловным убором становился фабричный платок, который постепенно заменял собой все другие их виды (приложение 53, 54, 56). Эрзянские женщины пред­почитали платок, называемый «французским». Он имел яркий растительный рисунок с цветами и кругом в середине. Молодым нравились красные и мали­новые цвета, среди пожилых женщин заметна была приверженность к темным платкам - коричневого и синего цвета. Пожилые мокшанские женщины в буд­ни носили полотняные платки, а молодые - белые коленкоровые или бумаж­ные, а также пунцовые «драдедамовые». Особой популярностью пользовались большие платки из полушелковой штофной материи с растительным орнамен­том «фата», которыми женщины покрывали голову и верхнюю часть туловища. Концы с поперечной каймой часто завязывали в узелки.

Носили платки как самостоятельно, так и поверх составных головных уборов. Существовали разнообразные способы повязывания. Повсюду на ис­следуемой территории платок складывали на угол по диагонали треугольником. В селах Ичалковского и Болынеигнатовского районов шелковый с вышивкой платок швайку повязывали поверх повойника. Молодые женщины приоткрыва­ли украшенный вышивкой и тесьмой налобник, а пожилые закрывали его плат­ком полностью. Концы платка расправляли на груди, закалывая их между собой под подбородком булавкой. В с. Мокшалей Чамзинского района концы платка обхватывали шею и завязывались сзади, а в селах Атяшево, Сабанчеево, Тара­сово, Алово Атяшевского района концы шали с кистями, перекрещивая под подбородком, зимой завязывали на макушке, поясняя: «Чтобы уши не мерзли».

Мокшанские женщины с. Шадым-Рыскино повязывали яркие, цветастые шали, драпируя их в мелкие складки таким образом, чтобы хорошо видны были цветы; концы, перекрещенные сзади, сохраняли драпировку. При этом концы платка аккуратно прятали, «чтобы мохров не было». Украшение цветт из раз­ноцветных блестящих бусинок, перьев селезня молодые женщины повязывали сверху на платок до того, как концы шали подгибались вперед. В селах Сузга- рье, Левжа, Перхляй Рузаевского района манера ношения платков была иной: завязывали их на два узла надо лбом, затыкая концы с боков и оставляя на виду шерстяные или бумажные кисти. В селе Волгапино для красивого повязывания платка женщины использовали волосник серал с двумя подушечками; платки пана-руця, шальвайруця (м.) повязывали как чалму. Покупной платок с длин­ными кистями в начале XX в. называли «присинским», «персидским». В юж­ных районах Мордовии некоторые богатые девушки и молодые женщины на плечи расстилали шелковый «с мишурными цветами» платок яркой расцветки: красный, алый, малиновый.

Девушки, достигшие брачного возраста, в середине XIX в. носили особые праздничные головные уборы. Так, Я. И. Боголюбов, говоря о женской одежде села Адашево Инсарского уезда, представлял ее как «ковер, сшитый из березо­вой коры, обтянутый красным кумачом, убранный ровными лентами и покры­тый шелковым на золоте платком, на затылок спущенным» [4, л. 10]. Во многих мокшанских селах его называли лентат или лента, а в селах Сузгарье, Перх- ляй, Левжа — куйгор (кигор - «береста»). Он был обшит кумачом, на который нашивали ленту, вырезанную из зеленой «китайки», круги из зеленой шелковой ленты с выпуклой пуговицей посередине, узкий белый «газ», обвитый лентою. Некоторые девушки втыкали кудрявые селезневые перья на небольшом рас­стоянии, к самому концу пришивали небольшую бисерную сеточку, а сверху ее деньги или татарские «теньки», к которым присоединяли медные цепочки. К задней стороне куйгора пришивали полотнище из кумача с разрезом посереди­не. К углам на конце и к разрезу прикрепляли на тонкой проволоке по одной медной монете величиной в 25 копеек серебра «теньки», которые во время движения девицы производили небольшой звон. Просватанные состоятельные невесты носили куйгор по праздникам, в них и венчались [приложение 44].

Таким образом, в середине XIX в. в мордовском обществе девушки могли ходить с непокрытой головой, а молодухи продолжали носить девичьи голов­ные уборы вплоть до обряда перемены прически, что нередко происходило и через год после свадьбы. В дальнейшем, однако, мордовские женщины не мог­ли показываться с непокрытой головой ни на людях, ни дома: даже ложась спать, они не снимали обычно головной убор. В. Н. Майнов, встречавшийся с эрзянками во время антропологической экспедиции, сообщал следующее: «Женщины... никак не могли решиться совсем снять с головы всякую покрыш­ку и опростоволоситься; приходилось мерить из-под нижней накладки...» [196

,с. 265]. Примечательно, что это строгое правило соблюдали замужние женщи­ны и у других народов - русских, марийцев, удмуртов, чувашей. Так, у чувашей при нарушении данного обычая сноха платила штраф: дарила свекру или жена­тым деверям полотенце или кисет (см. [156, с. 105]).

Многие путешественники и ученые XVIII - XIX вв., характеризуя эрзян­ский костюм, особое внимание обращали именно на женские головные уборы, поражавшие необычной формой, богатством вышивки и нашитых украшений — бисера, серебряных монет, металлических блесток и т.д. Примечательно в этом плане описание головного убора, данное П. С. Палласом в книге «Путешествие по разным провинциям Российской империи»: «Одеяние мордовских жен со­стоит в высокой, набитой и пестро вышитой шапке, у которой назади привеше­ны малые цепочки, небольшая лопасть и балаболочки» [247, с. 82]. Прическа и форма головного убора были взаимообусловлены: молодой надевали на свадьбе женский головной убор только после соответствующего изменения прически. Бытовал особый способ укладывания волос, приспособленный для ношения конкретного головного убора, что дает основание говорить о его древнем про­исхождении.

В XIX — начале XX в. в эрзянских селениях бытовали разнообразные по форме и сложные по составу твердые женские головные уборы панго, сорка. Основными составными частями головного убора были: волосники из ткани, надеваемые непосредственно на волосы, часть убора с твердой основой, сам го­ловной убор (чаще всего с твердой основой), разнообразно украшенный, на­лобник - полоса ткани с завязками или сложенный по диагонали платок. По­мимо этого, головной убор дополняли мелкие детали, выполнявшие роль укра­шений: шарики из гусиного пуха, бисерные подвески, кисти из разноцветной шерсти. Отдельные компоненты сложного головного убора могли надеваться самостоятельно или в разных сочетаниях. Так, волосник-позатыльник в виде шапочки шлыгаръка или треугольную косынку из холста свизка с пришитыми к двум углам завязками, надеваемые непосредственно на волосы в селах Болыне- Игнатовского р-на, взрослые и пожилые женщины в будни носили с простым холщовым или ситцевым платком. По праздникам дополнительно надевали «повойник», сделанный из лубка, наподобие лопатки кокорка, повязывая свер­ху платком, из-под которого выглядывала украшенная налобная часть.

Головной убор панго, имевший форму высокого прямоугольника, был распространен в селах северо-восточной части Мордовии (ныне - Больше- Игнатовского, Ичалковского районов), а также в Буинском, Карсунском уездах Симбирской губернии. Лопатообразный женский головной убор плотно обле­гал голову и стоял надо лбом, благодаря лубу, подложенному вертикально. Для устойчивости вокруг панго обвязывали в виде чалмы красным платком кушак, а также покрывали полотенцем или, смотря по состоянию, повязывали платком холщовым, бумажным, шелковым, особенно у мордвы любимою «стамедною» материей и украшали различными блестками, позвонками, медными цепочками и т. п. На затылке прикрепляли старинный в пол-аршина платок, свернутый шириною в три вершка.

Схожим по форме был головной убор теньгушевских эрзянок сорка, изго­товленный из холста на твердой основе с высоким прямоугольным, слегка овальным очельем из березовой коры. Затылок закрывался мягкой холщовой частью касмо («макушка»), переходящей в длинную расширяющуюся до талии лопасть пуло (хвост). Сорка украшалась вышивкой, очелье плотно обшивалось нитями желтой мишуры, поверх которой нашивались металлические блестки: сплошь, в виде звездочек или нескольких крестов в центре. По праздникам женщины, срок замужества которых не превышал 10 лет, привязывали к ниж­ней части очелья ленты, спускавшиеся сзади пучком.

В восточной части территории Мордовии в середине XIX в. бытовали вы­сокие головные уборы панго на твердой основе, изготовленной из коры дерева. Необходимо отметить, что форма головного убора варьировала здесь от высо­кого загнутого вперед рога, высокого цилиндра, высокого сужающегося вверх конуса, усеченного конуса, половины цилиндра, половины усеченного конуса. При этом высокие твердые головные уборы в форме цилиндра и конуса счита­лись ритуальными: их носили девицы на выданье и молодые женщины первых 2-3 лет после замужества (приложение 40).

Многообразие форм головных уборов было характерно и для населения Кочкуровского района Мордовии. Так, в середине XIX в. в селе Напольная Тав- ла панго носили в виде цилиндра, а в начале XX в. - уже в форме загнутого вперед рога, что свидетельствовало о вытеснении одной формы другой, более распространенной в данной местности (приложение 21).

Твердые головные уборы, плотно облегая голову, оставляли открытыми часть волос надо лбом, на висках. Для устойчивости поверх головного убора носили повязки: ленты, платки, полотенца, отрез фабричной ткани, украшав­шиеся в соответствии с местными традициями. В селах Ичалковского района головы покрывали полотенцем или повязывали холщовым, бумажным, шелко­вым платком. В некоторых селах распространение получили сшитые из холста, ситца полоски ткани коня паця, лента, украшенные несколькими (7 - 9) круг­лыми розетками-бантиками из сетчатой ткани. Холщовая лента чаще всего об­шивалась разноцветными ленточками, нашивным позументом и чешуйками из металлических блесток. Женские головные уборы, как и девичьи, могли ком­плектоваться с использованием множества других мягких частей - аксессуаров, служивших дополнительными элементами украшения головного убора. Таковы бисерные подвески, перья селезня кудрят, большие шары из пуха пухт, пучки- кисти из шерстяных тканей с бисером, шары из шерстяных разноцветных нитей цек («цветок»), монеты или жетоны на цепочках.

Твердые высокие головные уборы, выполнявшие особые социальные и магические функции, женщины носили в определенный период времени (обыч­но 2 - 3 года после замужества), после чего оставляли на хранение для дочери или передавали младшей сестре. В с. Кочкурово молодые женщины, только что вышедшие замуж, носили панго, расшитое бисером, сзади которого свешивался на шею платок фата, а спустя полгода надевали косинку, обшитую красной плиссированной оборкой и украшенную блестками. Головной убор косинка у эрзянских женщин и девушек объединял в одно целое налобную повязку и пла

­ток-покрывало, носимый распущенным по спине. По сведениям В. Н. Белицер, эрзянские женщины до 35 - 40 лет носили красную косинку, а затем надевали белую (см. [55, с. 157]).

Головные уборы у мордвы-мокши также отражали социальные особенно­сти носителя: «У старых - сорока белая, немного различествующая от буднич­ной, а у молодых - холстовая же, но вся вышитая тонкою шерстью и убранная разными лентами, кистями и блестками, при ясном солнце разный цвет отра­жающими» [4, л. 10]. В. Н. Белицер в исследовании «Народная одежда мордвы» дала подробное описание головных уборов мокшанских женщин панга, бабанъ панга, панга-сорока, златной, пря-руця, отметив их локальные черты и особен­ности использования в обрядах (см. [55, с. 139-169; приложение 45, 50]).

Особо следует сказать о некоторых головных уборах, которые в работе

В. Н. Белицер не упоминаются. В с. Сузгарье Рузаевского района, например, носили сороку с полукруглым верхом, напоминающую аналогичный головной убор эрзянок Заволжья. Для сохранения формы очелья здесь в волосник вшива­ли 4 или 5 вершков холста. Очелье, бока и «хвост» сороки женщины украшали вышивкой, верхнюю часть и края оторачивали кумачом, к «хвосту» пришивали кумач в 2 вершка, который обшивался «крашенным с травами кружевом в вы­раженье перьев в хвосте птицы сороки» [4, л. 10]. Молодые женщины обшива­ли затылочную часть чередующимися полосами из узкого мишурного шнура и пунцовой шелковой ленты. «Для красоты на хвосте сороки делают из самых маленьких пуговиц по одному кресту» [4, л. 10]. Крестами из пяти маленьких пуговиц молодые женщины украшали вышивку передней стороны сороки.

Из сказанного следует, что традиционные мокшанские и эрзянские го­ловные уборы, бытовавшие на исследуемой территории в середине XIX - нача­ле XX в., были различными у девушек и женщин. К самым распространенным головным уборам девушек относились налобная повязка, венок, шапочка и пла­ток. Для эрзянских женщин был характерен высокий головной убор на твердом каркасе из луба, обернутого тканью. Он существовал в нескольких разновидно­стях: панго цилиндрической формы, в виде конуса, усеченного конуса, полови

-ны усеченного конуса, загнутого вперед рога, прямоугольной формы, а также с прямоугольником в полуовальном очелье (сорка). У мордвы-мокши головной убор на твердой основе носили просватанные девушки и молодые женщины в течение 2-3 лет после свадьбы; для женщин были характерны чепцы панго, сороки, головное полотенце. В начале XX в. повсеместно в качестве головных уборов доминировали фабричные платки.

Пояс являлся обязательным элементом женской одежды многих народов Среднего Поволжья, в том числе мордвы. Исключением считалось отсутствие пояса во время исполнения некоторых обрядов. У мордвы повсеместно были распространены пояса каркс, карксамка, тканные на дощечках досканят. Ши­рина плетеного пояса колебалась от 1 до 5 см. и зависела от числа дощечек.

Пояса изготавливали из шерстяных домашних ниток, покрашенных рас­тительными красителями в красный и черный цвет. Плели пояса также из гару­са, в Ардатовском уезде их называли кивер. На конце пояса чаще всего прикре­пляли кисть из бисера, шерстяных ниток, а также украшение из пуговиц, рако­вин-каури, блесток. В середине XIX в. у мокшанского населения в ношении этой детали одежды можно было обнаружить не только локальные, но и соци­альные особенности. Так, в праздничные дни молодые женщины и девушки выделялись обилием поясных украшений. Священник Я. И. Боголюбов писал по этому поводу так: «Праздничный пояс у старых тонкий, разной шерсти, без всяких прикрас, а у молодых на поясе навешаны кисти, белые костяные ужов- ки, перевиваемые разною мишурой» [4, с. л. 9]. Рубашка подпоясывалась поя­сом, на который подвешивали по бокам кисти из шерсти со всевозможными ук­рашениями - снизками, бляхами. К праздничным кистям прикрепляли по одно­му маленькому колокольчику. Для буден это были кисти малые, для праздни­ков - больших размеров (до 4 вершков в ширину и 8 в длину) [приложение 52]. Женщины и девушки Инсарского уезда опоясывались поясами ниже живота, сверх поясов богатые - пунцовыми стаметными кушаками, а бедные - драде- дамовыми (драдедам - один из самых дешевых видов сукна, используемый в XIX в. лишь городской и деревенской беднотой). Праздничный пояс делали бо­лее красивым, иногда подпоясывали в 2 - 3 обхвата, подвешивали карман зепе локумка, с двух сторон (с боков) - полотенца кяске-руцят в виде кушака. Во время ходьбы одежда вся звенела. В селах Сузгарье, Левжа, Перхляй девушки и женщины прикрепляли к поясу парное украшение бок-сюк или тенъке-сюк из шерстяного пояса, проволоки, медных пуговиц, раковин-каури, красных шер­стяных нитей. Бок-сюк больше всего напоминало украшение каркс-цект, кото­рое носили женщины Темниковского уезда Тамбовской губернии.

Поясные украшения бок-руця (м.), сшитые из полотна, коленкора или миткаля, носили лишь замужние женщины по 3 - 4 года после свадьбы. Лучшее бок-руця по краю имело широкую полосу кумача с подкладкой из холста, на ко­тором в трех местах нашивались полоски желтого газа, перевитые узкими пун­цовыми лентами, мишурный плоский шнур, широкая шелковая зеленая лента и бахрома с фольговым узором, под которую пришивали широкую пунцовую шелковую ленту. Дешевые бок-руця шили из полотна и вместо украшений из дорогих фабричных тканей вышивали шерстяной или бумажной нитью. Пояс­ные украшения бок-руця и бок-сюк имеют аналогии среди украшений других народов Поволжья: къмда, лапкауште, лук-уште — у марийцев, сара - у чува­шей.

Следует, отметить, что у эрзян в середине XIX в. появление женщины, одетой только в рубаху, подпоясанную поясом, было невозможно. Традицион­ный комплекс женского костюма обязательно включал в себя верхнюю пояс­ную одежду, состоящую из сочетаний следующих элементов: передник без грудки, набедренник, в праздничные дни в дополнение к ним - боковые поло­тенца. По справедливому замечанию В. Н. Белицер, «передник и полукаркс... поясные полотенца были, по существу, одним из видов несшитой поясной оде­жды, которая, однако, в дальнейшем не превратилась в юбку» [55, с. 108]. Еще ранее Г. С. Маслова сочетание передника и пулагая определила как несшитую поясную одежду, напоминающую запаску украинцев, и несшитую поясную одежду южных славян (болгар и сербов) [206, с. 631-632].

Функционально набедренник рассматривался в качестве необходимого элемента повседневного костюма, который, прежде всего, одевал женщину. Вплоть до середины XIX в. эрзянская рубаха панар являлась одновременно верхней и нижней нательной одеждой (в будни - единственной), поэтому без верхней поясной одежды женщина считалась полуодетой (не полностью оде­той) и испытывала большой стыд, появившись в таком виде на людях. Ношение передника и набедренника [приложение 21, 26-28] было обязательным для эр­зянок и в будни и в праздники, и, забыв что-то из них надеть, они возвращались домой, даже отъехав от деревни на несколько (3 - 4) километров.

Девочки начинали носить передник и набедренник с 7 - 8 летнего возрас­та. Так, у теньгушевской эрзи маленькое цек-сыр-гаркс с небольшим количест­вом украшений или пижакс девочки надевали приблизительно с 9 - 10 лет. Женщины-эрзянки носили пулай и передник до глубокой старости. Элементы верхней поясной одежды входили в число даров невесты и присутствовали сре­ди предметов национального костюма, в котором хоронили пожилых эрзянок. Существовал запрет снимать набедренник в присутствии мужчин или посто­ронних людей. Наличие запрета говорило о том, что набедренник иногда сни­мался, и это вполне объяснимо: его вес доходил до 7 кг и составлял большую нагрузку для женщины во время физической работы. Мера санкций, следовав­ших за нарушение правил в ношении поясной одежды, свидетельствовала о преобладавшей в мордовском обществе системе ценностей. Женщина распла­чивалась результатами своего труда: дарила собственноручно сшитый из холста какой-либо компонент одежды. Как уже отмечалось выше, сходные черты жен­ской поясной одежды эрзи прослеживаются в передниках и набедренниках прибалтийских финноугров (ижора, водь, эстонцы-сету). Несомненная близость комплекса верхней поясной одежды эрзянок обнаруживается с поясной одеж­дой восточнославянских народов.

Как показывает исследование письменных источников, поясная одежда понька, панява в традиционном костюме русского населения Мордовии сохра­нялась вплоть до замены поневного комплекса одежды на сарафан [приложени

е29]. Происходило это на разной территории в разное время, но в основном за­вершилось ко второй половине XIX в. Для поневы ткали полотнища из домаш­ней шерсти; любопытно, что слово пона в переводе с эрзянского, означает «шерсть», понанъ - «шерстяной» (см. [345, с. 158-162]). Следует иметь в виду, что у всех народов эта одежда в недавнем прошлом выполняла особые функции в свадебном обряде.

Комплект верхней поясной одежды эрзянок (передник и набедренник) во время обрядов и в праздники дополнялся парными или одиночными боковыми полотнищами - платками и полотенцами. Набедренник пулай, пулагай, грошав- гаркс, цеко-каркс, парокаркс, пулокаркс носили женщины Болыне- Игнатовского, Ардатовского, Чамзинского, Дубенского, Атяшевского районов. Он состоял из большого, расположенного горизонтально по стану полотнища, который плотно охватывал стан женщины и, благодаря длинным шерстяным кистям, закрывал его сплошь от пояса до коленей.

Будничный вариант пулагай снаружи представлял собой широкий шер­стяной пояс, украшенный плотной ковровой вышивкой и нашитым бисером, а также висящей почти до колен черной шерстяной бахромой [приложение 26]. Праздничный вариант парокаркс, грошав гаркс украшался широкой полосой медных монет, прикрепляемых к поясу на цепочках и образующих подобие панциря. К бахроме прикрепляли бубенчики, раковины-каури. В архивных ма­териалах РГО сообщается, что женщины села Папулево Ардатовского уезда Симбирской губернии в праздник «на задней половине подола от пояса до сги­ба колен, покрывая оба бедра, привязывают хвост или вроде фартука из черной шерстяной крученой пряжи с медными пуговицами и красными шерстяными кистями и пришивают на него медные цепи, снизки, шелехи и разные побря­кушки, что все во время их хода создает звук [12, л. 13].

В северной части Мордовии и пограничных селах Нижегородской облас­ти набедренник представлял собой широкое полотнище без валика, имеющий в качестве праздничного украшения большое количество монет или металличе­ских бляшек, шелег, жетонов, пуговиц из желтой меди. В состав женского кос­тюма, кроме того, входило в некоторых селах поясное украшение бокава пере­вес, состоящее из прикрепляемых к поясу шерстяных кистей с медными моне­тами. В других селах на бедра вешали с двух сторон боковые платки бока па- цят. Впереди узел пояса закрывался передником икель паця, а также красным шерстяным кушаком, повязываемым поверх пулагая. Подобный полный набор поясной одежды являлся символом замужней женщины и надевался на невесту под венец.

По особенностям кроя передники, которые носили в середине XIX - на­чале XX в. эрзянские женщины на территории Мордовии, можно разделить на три типа: передник без нагрудника, передник с нагрудником и передник с рука­вами. Первый из них, короткий, повязываемый на талии икельга паця, руця- паця представлял собой наиболее ранний вид, типичный для эрзи (у мокши его не было); генетически он восходил к поясной одежде [приложение 21]. Такой передник повязывался немного ниже талии; икельга паця носили также эрзянки Казанской и Пензенской губерний, покрышка - в Самарской губернии. Шили короткие, завязываемые на талии передники из домотканой, хорошо отбелен­ной материи, в прошлом их украшала вышивка. С проникновением в деревню фабричной ткани она постепенно стала вытеснять орнамент. Особенно эти из­менения стали заметны со второй половины XIX в.

В конце XIX - начале XX в., когда повсеместно разрушается замкнутость быта, активно развиваются социально-экономические отношения между рус­ским и мордовским населением. Основным местом общения становились база­ры. Наибольшую популярность у эрзян ныне северной части Болыне- Игнатовского и Ичалковского районов РМ приобретали базары в русских селах Нижегородской губернии - Адашево, Талызино, Апраксино и татарском селе Серга. В эрзянские деревни пограничья Нижегородской и Симбирской губер­ний проникали ткани, нити и другие текстильные товары. Поэтому, если перед­ник икель паця украшался в прошлом вышивкой, то в конце XIX - начале XX в. ее заменили нашитые кружева и яркие ленты. Важно подчеркнуть, что тесное общение с мордвой-эрзей не осталось без последствий и для русского населе­ния. Так, жители Апраксино называли длинные черные шерстяные юбки эрзян­ским словом пулагай: «На посиделках в пулагаях сидели, потому что ночи хо­лодные были». В некоторых селах эрзянки по праздникам надевали два пулагая: нижний - с длинной черной бахромой, и верхний цекопулагай - с толстым ва­ликом и густой красной шерстяной бахромой.

Своеобразной была поясная одежда у теньгушевской эрзи. Она объединя­ла в себе несколько составных частей, основными среди которых были набед­ренник и пара боковых полотенец бокс пацят. Необходимо отметить некоторое сходство терминов для обозначения набедренников у мордвы-эрзи Тамбовской губернии (цек сыр-гаркс, цеко сэри гаркс, сыр-гаркс, сэры гаркс, нукур нангунъ каркс, пижаксунь сэри гаркс, пижакс, каркс пула) с терминами, бытовавшими в Нижегородской губернии. Так, в селах Шатковского района эрзянки носили комплекс традиционной одежды из холста с вышитым головным убором сорока и поясом с кистями сыре пул. Сходство терминологических обозначений набед­ренника может свидетельствовать о большей близости данных элементов пояс­ной одежды в прошлом. В середине XIX в. костюм мордвы-эрзи, проживавшей в Тамбовской губернии, отличался своеобразием и в отношении верхней пояс­ной одежды, столь характерной в целом для эрзи. В данном традиционном ком­плексе передник совершенно отсутствовал, как и во многих локальных вариан­тах костюма мордвы-мокши (наличие передника не было характерно также для традиционного костюма многих других народов Поволжья: татар, чувашей, ма­рийцев). Отсутствие передника и маленький размер набедренника не способст­вовали выполнению одной из основных функций поясной одежды - закрыть стан женщины. Однако в сознании населения до начала XX в. сохранялось представление о необходимости ношения набедренника и в будни и в праздни­ки, начиная с подросткового возраста, а с 9 - 10 лет - по праздникам, вне зави­симости от того, виден ли он снаружи.

Будничный набедренник пижаксунъ-сэри-каркс, пижакс представлял со­бой выстеганную из холста подушечку с утолщением в прилегающей к поясни­це части. Его носили в будни, а также в том случае, если сверху надевали верх­нюю одежду импанар или шубейку. Праздничный вариант набедренника цек сэри-гаркс вышивался шерстяными нитями, бисером, обшивался пуговицами, монетами, раковинами-каури, бубенчиками, край его обшивался черной шер­стяной бахромой длиною в 2 см. В с. Нароватово на поясе по бокам носили кисти с ужовками кумбряв-цек (до 80 ужовок в каждой). Аналогичный термин встречается в с. Нижний Катмис Пензенской губернии, где молодые женщины на панар над бедрами подвязывали цоку, цекат, сделанную из пронизок и бисе­ра.

В качестве дополнительного элемента ритуальной поясной одежды де­вушки и молодые эрзянские женщины Тамбовской губернии носили еще по две пары боковых полотенец бокс-пацят, концы которых украшали красным бра­ным ткачеством и нашитыми лентами различных цветов. Одну пару перекиды­вали через лямки цек-сыр-гаркс, а другую под мышками через лямки черес- плечного украшения ожа-нучка. Полотенчатые поясные украшения были рас­пространены в середине XIX в. у мордвы-мокши Пензенской и Тамбовской гу­берний; они были известны и другим народам Поволжья и Восточной Европы. Так, богатыми были старинные поясные украшения у некоторых групп марий­ского населения, проживавшего в пределах Кокшайско-Приволжского этногра­фического района (см. [156, с. 283]). В XIX в. поясных украшений типа эрзян­ского пулагая ни марийские женщины, ни мокшанки не носили.

В середине XIX в. в мокшанском и эрзянском народных костюмах полу­чил широкое распространение передник (рукават, запон, сряпка, насовка) с грудкой, а также с грудкой и рукавами, который имел локальные варианты, от­личавшиеся друг от друга материалом (холст или фабричная ткань) и особенно­стями украшения. Лексические варианты названий свидетельствуют о расши­рении русско-мордовских межэтнических связей. В эрзянских селах Кочкуров- ского района передник рукават шили из белого домотканого холста, украшая ткачеством, аппликацией из кумача, лент и кружева в типичном для данной ме­стности стиле: по три вертикальные полосы из кумача слева и справа от центра на спине и впереди, широкой поперечной полосой по краю кокетки на спинке и на груди, состоящей из чередования ткачества, кумача, тесьмы. Кроме того, в некоторых селах носили передники, полностью сшитые из кумача и имевшие круглый ворот, застежку на пуговицах, украшенные неширокой каймой на по­доле из тесьмы, лент и кружев [приложение 21].

В конце XIX в. молодые мокшанские девушки Пензенской губернии также стали носить ркава, которые представляли собой полотняный фартук с рукава­ми. Украшали его полосками кумача, узким кружевом, мишурным шнуром, ма­ленькими медными пуговками. Необычна манера ношения этой детали одежды: фартук шили до половины голени, но девушка, надев его на себя, по обеим сто­ронам немного затыкала его за пояс, и тогда он поднимался до самых колен. Подобную одежду носили русские девушки Краснослободского, Саранского уездов Пензенской губернии, но шили ее из фабричного материала. Так, у мок­шанок ныне Краснослободского района передник ожа мархта супоне, сыпоне был чаще всего из ситца или сатина красного цвета.

Специфика национальных эстетических норм в украшении мокшанского фартука в XIX в. проявлялась довольно отчетливо. Девушки оторачивали кума­чом белую полотняную оборку на рукавах, горловину; около плеч к рукавам пришивали полосу кумача, а на него — узкий, плоский, из нескольких тонких ниток мишурный шнур, к другому же краю кумача - узкое кружево, вышивае­мое из толстых красных и белых ниток. Впереди кумач нашивали на место со­единения рукавов с фартуком, причем тоже использовали мишурный шнур, а к кумачу пришивали волан из пунцовой шелковой ленты. На подоле фартука по­вторялось несколько раз подобное украшение по кумачу. Лишь по нижней по­лосе нашивался ряд маленьких медных пуговок, к самому же подолу пришива­ли узкую шелковую пунцовую ленту.

В северной части Ардатовского уезда уже к концу XIX в. передник с грудкой полностью вытеснил традиционный эрзянский икельга паця. Подобные передники были распространены и в русских селах Рязанской, Пензенской гу­бернии; появились они вначале лишь в девичьей одежде, так же, как и у мор­довского населения, где новое вначале носила молодежь. К концу XIX в. на русскую и мордовскую крестьянскую одежду воздействует мода населения промышленных и торговых центров. Степень этого влияния зависела, скорее, не от национальности крестьян, а от близости их проживания к таким центрам и материальных возможностей. Новые формы передников органично вошли в быт эрзянского населения, стали активно использоваться в традиционных обы­чаях и обрядах.

Для традиционного праздничного мордовского женского костюма харак­терно было обилие украшений. Украшения подразделялись по месту их ноше­ния на височные, накосные, ушные, шейно-нагрудные, наспинные (чересплеч- ные), поясные, наручные. Кроме того, они различались по материалу и форме. Многие украшения женщины изготавливали сами или заказывали сельским мастерицам, которые делали их по бытовавшим в данной местности образцам. Материалом для этого служила собственноручно выкрашенная шерсть, а также бисер, стеклярус, бусы, цепочки, пуговицы, приобретенные на базаре.

Височные женские украшения состояли из бисерных (стеклярусных) пле­теных кисточек или из перьев селезня кудряш, прикрепляемых непосредственно к головному убору или к полосе ткани, повязанной под ним. Наушные украше­ния изготавливали из бус, стекляруса, цветного бисера, медных пуговиц, цепо­чек пиле курокст (э.), пиле суретъ, ярмак пилькс (э.) (Ардат. уезд., Симб. губ). Подробное описание их содержится в описях РЭМ, а также в письменных ис­точниках РГО: «В ушах серьги с подвесками наподобие грош, по краям оных медные бубенчики» [12, с. 4]. Серьги пилекст изготавливали деревенские мас­тера, в конце XIX - начале XX в. их приобретали на базарах. Формы их были разнообразны. Своеобразное украшение - шарики из белого гусиного пуха пухт - носили мордовские женщины, проживавшие в Тамбовской и Пензен­ской губерниях, а также русские крестьянки южнорусских и среднерусских об­ластей. Пушки прикрепляли к серьгам или при помощи ремешка надевали на ухо. В праздничные дни девушки вплетали в косы медные пуговицы, а на конце - кисти из различного бисера или ленту. Украшения указывали на материаль­ное положение носителя, однако многие из них имели ярко выраженный поли- функциональный характер [приложение 48-51].

В середине XIX - начале XX в. в мордовской деревне набор женской обуви состоял из лаптей, валенок для зимы, кожаных сапог, поршней, кожаных башмаков. С глубокой древности отмечалось особое внимание мордовских женщин к красоте ноги и обуви. В связи с коротко носимой мокшанскими женщинами рубахой, ноги, по колено открытые на всеобщее обозрение, были дополнительным выразительным средством, завершающим восприятие цельно­сти образа. Здесь наиболее важной была семантика, отраженная в манере жен­щины стоять, двигаться, подчеркивающая уверенность женщины, основатель­ность (она прочно стоит на земле), ее красоту и привлекательность.

Символическая ценность ноги и стопы определялась народными пред­ставлениями о заключенной в них жизненной силе человека, упоминаниями о здоровье, жизни и смерти в устном народном творчестве мордвы, передавае­мыми через сопоставление с обувью: «На земле исчез след лаптей твоих!» [319, с. 139]. По мнению исследователей, ноги символизировали «вектор поступа­тельного движения вверх» и соответственно - «не только власть и господство, но и дистанцию с низом» [278, с. 68-69]. Трудный путь достижения власти тре­бовал платы здоровьем: по легендам - прихрамывал Пуръгинепаз; у вождя, за­хороненного в Андреевском кургане, неестественное положение ног свидетель­ствовало об увечье.

Традиционной повседневной обувью женского и мужского населения мордвы были лапти каръхть (м.), карть (э.). «Обувь обоих полов одинакова: лапти, онучи и портянки» [10, л. 10]. Археологические находки различных ин­струментов для плетения обуви из коры, луба и лыка говорят о том, что эта техника плетения существовала у многих народов с древнейших времен. Пле­теная обувь была известна у западных славян, немцев, народов Прибалтики, финнов, шведов и у многочисленных народов Востока. Науке известны сле­дующие типы лаптей: чувашский, марийский, пермяцкий, татарский, северный, карельский, белорусский, московский, а также мордовский (см. [209, с. 284]).

Характерной особенностью мордовских лаптей была техника косого плетения, трапециевидная головка с украшением в форме треугольника керямо («заруб­ка»), атякш-авакш, атякшке (э.) («петушки»), указывавшие, на какую ногу на­до надевать лапоть, а также петли по бокам для продевания обор.

Лапти были широко распространены по всей территории проживания мордвы вплоть до первых десятилетий XX в. Так, в эрзянском селе Маресьево в конце 20-х гг. XX в. несколько семей все еще занимались плетением лаптей из лыка для продажи на базаре с ценой 3-5 копеек за пару (см. [167, с. 39]). Ши­рокое их распространение объяснялось относительно низким уровнем эконо­мической состоятельности населения: «Плетением лаптей и себя не прокор­мишь» [230, с. 78].

Обувь эта была незаменимой в деревне: легкая, удобная, дешевая. Един­ственный недостаток - недолговечная. В страдную пору, когда увеличивался объем работы, пары лаптей хватало лишь на неделю. За день мастер мог спле­сти 2 пары, это занятие считалось несложным делом. Ср. выражение: «На сло­вах все знает, а на деле лишь лапти плести умеет» [230, с. 68]. Лапти в мордов­ских селах носили и в будни, и в праздники; их использовали и в свадебных об­рядах. Праздничные женские лапти плелись не менее чем из семи лык семирич- кат, семиричка-карть (э.), обязательно с хвостом каръбуло, пуло марто карь (э.).

Мордовские женщины для онучей пракстат (м., э.) специально ткали холщовую, а также полушерстяную ткань пракстанъ котф белого цвета. Поверх онучей зимой и летом носили чулки чулкат без пятки, вязанные из белой шерсти с коричневыми или черными поперечными полосками. Окружающее русское население шерстяные чулки, вязанные в поперечную полоску, называли набор- ники, наголенки. В эрзянских селах Темниковского уезда ноги вначале туго обер­тывали суконными или холщовыми портянками пиль потнут (э.), а сверху - черными обмотками сепракстат (э.), обшитыми красным шнурком сюкс (э.). В некоторых селах мокшанские женщины носили черные шерстяные онучи пона пракстат («шерстяные портянки»).

Глубокие и широкие лапти без петель ступнят служили повседневной обувью. Из рук настоящего мастера выходила такая обувь, что можно было и по болоту ходить - не промокнут. Кроме того, в сырую погоду на лапти допол­нительно надевали колодки карь лазт (э.). Толстые, крепкие, выносливые ноги - одно из национальных достоинств мордовской девушки, красота и гордость ее. По народным воззрениям, они должны быть толстыми как бревна, чтобы твердо стоять на земле, В. Н. Белицер особо отмечала «обычай обертывать но­ги портянками и онучами так, чтобы они были ровными и толстыми» [55, с. 179]. Мордовские женщины придавали особое значение красивому обуванию ног. Девицы и молодые женщины Темниковского уезда целые ночи проводили за тем, чтобы как можно красивее обуть свои ноги, по несколько раз обувались, разувались и вновь обувались. Здесь праздничные сепракстат дополнительно украшали «серебряными» блестками, закрепляя красными оборками якстере каркс («красный пояс»). В праздник ноги обертывали широкими красными поя­сами по самое колено. Любопытно также, что вплоть до начала XX в. мордов­ские женщины в праздничные дни лапти носили с ременными оборами кшна карькст (кшна - «длинная полоса кожи»).

Развитое животноводство и охота у мордвы в древности предоставляли богатый выбор сырья для изготовления обуви. Как показывают археологиче­ские материалы, обувь делали из кожи на мягкой подошве в виде башмаков и полусапожек. Кроме того, из сыромятной кожи изготавливали плетеную обувь, бытование которой подтверждают находки кожаных обор из Второго Журав- кинского могильника (см. [249, с. 67]). Подъем обуви украшали бронзовыми пронизками и плоскими сердцевидной формы бляшками [249, с. 67]. Мордов­ские названия сапог близки к соответствующим башкирским, марийским, уд­муртским терминам; ср.: кемть (э.), кяме (м.), книг («башмак» - эст.), кем (мар.), кем (коми), кейез-итек (башкирск.). В середине XIX в. в качестве празд­ничной обуви использовали кожаные сапоги со сборами кемть, кяме, гармони­кой, сырмокемот. В письменных источниках они упоминаются как празднич­ная обувь девушек. Голенища сапог декорировали вышитым позументом, крас­ным сукном или сафьяном, что служило дополнительным украшением в наряде невесты. В конце XIX в. сапоги вошли в состав обязательной кладки жениха.

Девушки и женщины Инсарского уезда носили сапоги сборязь кемть (м.), причем выше голенища надевали чулки верьгенъ цюлкат, цюлкат сверь (м.), вязанные полосами из белой и черной шерсти, или сергат, серьге (м.), тканные из красной и зеленой шерсти. Подобный элемент одежды женщины Темников- ского района носили в 20-е гг., а Старошайговского - даже до 40-х гг. Только очень состоятельные родители могли купить для своих дочерей на базаре баш­маки из кожи, украшенные впереди красным сукном и ажурной полосой. В Каргашино Спасского уезда носили сапоги с 25 складками, отделанные красной кожей и узорным шитьем. Часто мужские и женские сапоги были одинаковы­ми. К середине XX в. они встречались все реже и реже; на смену им пришли ре­зиновые сапоги.

С середины XIX в. в мордовских деревнях бытовала короткая кожаная обувь под названием коты. Зимой носили валенки понанъ кемть, изготовлен­ные из овечьей шерсти осенней стрижки; чаще всего они были серые и черные. Валенки валяли как местные, так и пришлые «валяльщики» (подробнее об этом см. [190, с. 127-131]).

Повсеместно у мордвы-эрзи в традиционном комплексе одежды, а также в некоторых мокшанских локальных вариантах одежды в середине XIX - начале XX в. была распространена распашная туникообразная одеяеда, сохранявшая локальные особенности в покрое и декоративном оформлении [приложение 20]. У мордвы-эрзи она была обязательной в ритуальном, праздничном костюме, в будничном же могла отсутствовать; у мордвы-мокши сохранились воспомина­ния об использовании распашной одежды в обычаях и обрядах, но к началу XX в. ее использовали главным образом летом, идя на пыльную работу.

В традиционный костюмный комплекс мокши Пензенской губернии вхо­дила верхняя распашная одежда из холста мышкас (в Колопино - мушка). По­крой был аналогичен крою рубахи данной местности, только переднее полот­нище разрезали от ворота до подола [приложение 22]. Длина мушкаса достига­ла 90 - 100 см., его носили несколько короче подпоясанной рубахи. Ворот, край рукава и подола обшивали кумачом. Мушкас является древним видом рас­пашной одежды, подобной руце у эрзянок. Распашную одежду надевали жен­щины в середине XIX в. во время особых ритуалов, языческих молений. Ста­ринный «смертный» костюм пожилых женщин Краснослободского района со­стоял из белой рубашки и белого, отороченного кумачом мышкаса. В 20-е гг. XX в. после выхода замуж женщины поверх рубахи вместо передника стали но­сить платье нула из фабричной ткани. Нула имела кокетку котеркат, край ко­торой оторачивали полосками цветной ткани. К подолу молодые женщины пришивали оборку мшаф длиной до 40 см. Место соединения оборки с платьем также украшали двумя-тремя цветными полосками. Нула имела невысокий во­ротник и застегивалась спереди на пуговицы.

Следует подчеркнуть, что этот элемент одежды во второй половине XX в. стал выполнять функцию верхней праздничной одежды, и, как и в старинной рубахе, в нем нашли отражение возрастные и локальные различия. Так, в Ко- лопино и Старом Синдрово нула шилась довольно длинной и почти закрывала коленки, т.е. была значительно длиннее, чем, например, в Вертелиме; из-под нее почти не выглядывала рубаха. Оборка в Старом-Синдрово была длиннее и пришивалась значительно выше, чем в соседнем Кулдыме, где оборки совсем не было или она была небольшой. Возрастные особенности подчеркивались цветом: у молодых нула была красная или бордовая, а у пожилых — только тем­ных тонов и в некоторых селах (Колопино) - без оборки.

Повседневная верхняя одежда часто не имела возрастных различий. Не­редко она совсем или почти совсем не отличалась от одежды русских, прожи­вавших в близко расположенных селениях. Верхней зимней одеждой состоя­тельных мужчин и женщин были шубы, причем для женщин ее шили из 8 ов­чин. Бедные вместо шубы носили суманъ, сукно для которого ткали сами. Су- манъ старики и старухи в Краснослободском районе носили вплоть до конца 50-х годов XX в. Мужчины носили на голове черные или белые шляпы. Жен­щины вязали на зиму из шерсти варежки варягат

.Во второй половине XIX - начале XX в. рождение новых форм женской одежды на территории Среднего Поволжья было связано с городом - культур­ным центром губернии, а также торговыми центрами - ярмарками и базарами, поэтому изменения в крое и украшении одежды наблюдались не столько в рам­ках одного этноса, сколько в пределах одной или нескольких граничащих друг с другом губерний, целого региона.