3. Теоретическая преемственность и критика

как формы разрешения противоречия

логического и исторического

Мы уже проследили: противоречивый характер единства логического и исторического проявляется в их взаимооп-ределяемостп. Противоречие состоит в следующем: мы не можем знать, каково начало науки ²⁸, кроме того, что оно «имеет для метода только одну определенность – быть простым и всеобщим» ²⁹, до того, как узнаем, что выступило в качестве первого в истории. С другой стороны, мы не можем знать, с чего началась история изучаемой конкретности прежде, чем сможем выявить основные логические характеристики конкретности.

Правильный выбор начала в конечном счете оправдывается стройностью и завершенностью всей теоретической системы, построенной на его основе, и тем, что начало появляется в конце в качестве своего собственного результата. Но это опять-таки еще не показывает нам той действительной формы разрешения указанного противоречия, которое с необходимостью должно быть преодолено па пути к окончательному результату.

Противоречие оказывается неразрешимым для теории познания, которая так или иначе остается на точке зрения гносеологического робинзона. Но в действительной истории познания, как и в социальной истории вообще, прежде чем возникает практическая потребность в некоторой повой теории, всегда оказывается: все условия для ее возникновения уже налицо. Поскольку не только в истории, по и в ее литературном отражении (в истории науки) «развитие в общем и целом происходит также от простейших отношений к более сложным, то историческое развитие политико-экономической литературы давало естественную руководящую нить, которой могла придер-

^!8 Начало пауки может рассматриваться как самостоятельная проблема. Так она и поставлена в работе Ж.М. Абдильдина «Проблема начала» (Алма-Ата, 1967).

²⁹ Гегель. Наука логики, т. 3, с. 293.

125

живаться критика» ^3G. Теоретическая критика и есть та форма, в которой разрешается указанное противоречие. Но такая критика предполагает усвоение всех положительных результатов предшествующей науки.

«Сведение товара к труду в его двойственной форме – потребительной стоимости к реальному труду, или целесообразно производительной деятельности, а меновой стоимости к рабочему времени, или равному общественному труду, – писал Маркс, – есть конечный критический результат более чем полуторавековых исследований классической политической экономии, которая начинается в Англии с Уильяма Петти, а во Франции с Буагильбера и завершается в Англии Рикардо, а во Франции Сисмонди» ³¹.

Маркс начал с того, чем кончили его теоретические предшественники, – с товара. Но это не было простым продолжением классической политической экономии. А чтобы пойти дальше, предстояло критически переосмыслить все лучшие теоретические достижения предшественников. Всякий существенный шаг в истории науки – всегда переход в иное и противоположное, всегда революция в науке.

Часто непосредственными теоретическими предшественниками оказываются люди с противоположными теоретическими взглядами. «В Канте, – подмечал в свое время Р. Гайм, – видит Гегель своего предшественника, подобно тому, как в Юме Кант видел своего предшественника» ³². Маркс, в свою очередь, видел своего предшественника в Гегеле. И каждый из них проявлял противоречивое отношение к своим теоретическим предшественникам. Кантовскую философию Гегель называл «немецким ипохондрическим взглядом, который обратил в тщету все объективное и только наслаждается этой тщетой в своей душе». Но добавлял: «Говоря так, я отнюдь не забываю о заслугах кантовской философии – на ней я сам воспи-тап – для прогресса и даже в особенности для революции в философском образе мысли» ³³.

Всякий положительный результат в истории познания мира является прежде всего как отрицательный результат критики. «Критика чистого разума, – писал Гайм, – должна быть развита (доведена) до ее окончательных

³⁰ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 13, с. 497.

³¹ Там же, с. 38 – 39.

³² Гайм Р. Гегель и его время. Спб., 1861, с. 252.

³³ Гегель. Работы разных лет: В 2-х т. М., 1970, т. 2, с 415.

126

пределов. Тогда ее отрицательный результат сам собою превращается в положительное: „критика разума» преобразуется в систему разума» ³⁴. Если человеческий разум в своих попытках проникнуть в суть вещей наталкивается на противоречия, как показал Кант, то это означает, делает вывод Гегель, что вещи по своей внутренней сути противоречивы, и если разум человеческий вообще способен постигать сущность («вещь в себе»), он с необходимостью должен уметь мыслить («выдерживать») противоречие. Или за диалектикой должно быть признано объективное и положительное значение, заявляет Гегель, или вы должны оставаться на точке зрения «немецкого ипохондрического взгляда», который довольствуется только внешней видимостью.

Критика «Критики разума» не преобразуется непосредственно в систему разума, но дает руководящий принцип для ее построения. В самом основании критики должно лежать некоторое положительное руководящее воззрение. Однако оно еще не может стать результатом критики. Если вы склонны к ипохондрии, то вам не придет в голову критиковать Канта, поскольку нет лучшей философии для оправдания ипохондрии. И в то же время беззаветная вера во всепобеждающую мощь человеческого разума, не подкрепленная еще строгой теоретической системой разума, может побудить на штурм даже такой твердыни философского агностицизма, как «Критика чистого разума» Канта. Гегелю недаром всю жизнь был свойственен высокий пафос искания истины.

Непосредственным побудительным мотивом, которым руководствовался Маркс, когда он взялся за критическое освоение буржуазной политической экономии, было желание показать эксплуататорскую сущность капитализма и доказать его неизбежный исторический конец. И в оспове этого желания лежало еще не столько теоретическое обоснование, сколько определенное мировоззрение. Практически разум в конечном счете – корень всякого теоретического разума. А морально-практическое отношение к действительности проявляется прежде всего как критическое отношение к ней и ее идеологическое оправдание.

Критика может быть формой разрешения противоречия логического и исторического не только потому, что она не проистекает непосредственно из теоретических источников. Она и по своей логической сути не требует

³⁴ Гайм Р. Гегель и его время, с. 253.

127

обязательно какого-то однозначного теоретического построения. «Критик может... взять за исходную точку всякую форму теоретического и практического сознания, – отмечал Маркс, – п из собственных форм существующей действительности развить истинную действительность как ее долженствование и конечную цель» ³⁵. Если теорию капитала следует начинать только с товара, то критика существующих теорий прибавочной стоимости вовсе не должна начинать с того же. Она может оттолкнуться от любого теоретического понятия и представления существующих теорий и до определенной степени позволяет войти в рассмотрение вопроса раньше, чем будет развернуто его позитивное понимание, которое, в свою очередь, может дать основание для более обстоятельной критики. Если обратиться к ранним произведениям Маркса, можно заметить: он критикует Гегеля еще не с позиций диалектического материализма и научного коммунизма, а с позиции абстрактного гуманизма и за «недостаточное понимание философом своего собственного принципа» ³⁶.

Наука начинается, таким образом, с критики. Гегелевская «Логика» начиналась с «Критического философского журнала» ³⁷, «Капитал» – с «Критики политической экономии». Еще раз подчеркнем, Маркс критиковал Гегеля за недостаточное понимание им его собственного принципа. То есть критика предполагает понимание критикуемого принципа даже более глубокое, нежели понимание его со стороны самого творца. Маркс в определенном смысле был больший гегельянец, чем сам Гегель! И это явилось необходимым условием преодоления Гегеля. «Власть гегелевских предпосылок над мыслью Маркса оказалась в 40-е годы очень существенным воспитывающим ее фактором. Надо было сначала испытать эту власть над собой, чтобы потом обрести способность к снимающей ее критике – к критике, которая позволяла стать действительно выше гегельянства, включая и его разновидность – младогегельянство» ³⁸. Выражаясь фигурально,

^г’ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 1, с. 380.

^% См.: Маркс К,, Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 7.

^?7 В йенский период своей деятельности (1801 – 1807 гг.) Гегель совместно с Шеллингом издавал «Критический философский журнал» («Kritisches Journal der Philosophie»), в первом номере которого он, в частности, опубликовал статью «О сущности философской критики».

³⁸ История марксистской диалектики. От возникновения марксизма до ленинского этапа. М., 1971, с. 122.

128

Гегель может быть преодолен только с помощью Гегеля.

Оперативность критики, как было сказано, проявляется в том, что она может начать с любой формы теоретического и практического сознания и из собственных форм существующего теоретического сознания развить истинное понимание существа депа. И это легко прослеживается на примере развития Марксом своей теории капитала. Первоначальный вариант будущего «Капитала», рукопись «Критика политической экономии», начинается с критики прудонистской концепции «рабочих денег», которая питала иллюзии насчет того, что путем преобразования денежного обращения и банковского кредита можно избежать многих зол капиталистического способа производства.

Дав краткую характеристику упомянутой концепции, Маркс констатирует: «В общем виде вопрос заключается в следующем: возможно ли путем изменения орудия обращения – организации обращения – революционизировать существующие производственные отношения и соответствующие им отношения распределения? Следующий вопрос: можно ли предпринять подобное преобразование обращения, не затрагивая существующих производственных отношений и покоящихся на них общественных отношений? Если бы оказалось, что каждое подобное преобразование обращения, в свою очередь, само уже предполагает изменение прочих условий производства и общественные перевороты, то, естественно, сразу же обнаружилась бы несостоятельность такого учения, которое предлагает свои фокусы в сфере обращения для того, чтобы, с одной стороны, избежать насильственного характера перемен, а с другой стороны, сделать сами эти перемены не предпосылкой, а, наоборот, постепенным результатом перестройки обращения. Достаточно установить ошибочность этой основной предпосылки, чтобы доказать наличие у приверженцев этих взглядов такого же непонимания относительно внутренней связи между производственными отношениями, отношениями распределения и отношениями обращения» ³⁹.

Здесь сразу видно: задача исторической критики выдвигает задачу создания теории капитала. В связи с поставленным вопросом возникает еще целый ряд вопросов, которые должны быть решены прежде, чем станет окон-

³⁹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 46, ч. I, с. 61.

129

чательно ясным то или иное заблуждение предшествующих теоретиков.

«Этот общий вопрос об отношении обращения к остальным производственным отношениям, – продолжает далее Маркс, – разумеется, может быть поставлен лишь в конце» ⁴⁰. То есть только после рассмотрения сущности меновой стоимости, товарного обмена, затем производства капитала и его обращения. Тогда станет ясно, какие изменения привносит капитал в сферу обращения и что капиталистическое обращение (в том числе кредит) подчинено капиталистическому производству, а следовательно, всякое изменение в распределении может быть осуществлено только с изменением характера производства. «Но если предположить, что этот базис устранен, – констатирует Маркс, – то с другой стороны, отпадает сама проблема, которая существует только на этом базисе и вместе с ним» ⁴¹.

В процессе полемики с прудонистами наблюдается постепенное углубление Маркса в суть дела. Он отмечает, например, связь ошибочной теории обращения Прудопа с его ошибочной теорией стоимости, набрасывая собственную теорию стоимости, дабы показать, что возникновение денег и денежного обращения произошло не по воле отдельных лиц, а является необходимым результатом исторического развития производства и обмена. Раздел (б) «Превращение продукта в товар, а стоимости товара в деньги в процессе обмена» выделяется в рассматриваемой нами главе из рукописи Маркса как самостоятельная часть, как краткий очерк собственной теории стоимости, переросший впоследствии в самостоятельный отдел «Капитала». Причем Маркс уже здесь намечает ряд пунктов, которые должны быть развиты подробнее.

I? отношении критики и позитивной науки прослеживается тоже своеобразное «оборачивание». То, что явилось результатом критики, само становится ее основанием, причем более прочным, чем первоначальные идеи «практического» разума. Например, критика Прудона с его прожектами относительно преобразований в сфере обращения в самом начале и уже четкий вывод в конце как результат исследования сущности не только денег, но и капитала: «Бравый юноша не понимает, что все дело в том, что стоимость обменивается на труд по закону

⁴⁰ Там же, с. 62.

⁴¹ Там же, т. 46, ч. II, с. 309.

130

стоимости и что поэтому для того, чтобы упразднить процент, необходимо упразднить самый капитал, способ производства, основанный на меновой стоимости, а значит и наемный труд» ⁴².

Отсюда двоякий способ критики: «Критику политической экономии, даже согласно выработанному методу, можно было проводить двояким образом: исторически или логически» ⁴³. Но это все-таки логически не равноправные способы. Можно, конечно, излагать собственную теорию и в связи с исторической критикой, как делает Маркс в рукописи 1857 – 1858 гг. Но, во-первых, подобный способ изложения громоздкий и не совсем удобный, во-вторых, он не меняет сути дела: собственная теория должна быть предпослана критике, так как и при историческом способе критические аргументы черпаются из собственной теории, а в собственно критической части предвосхищаются только выводы теории. Всякое суждение истинности предполагает представление об истинном и ложном, подобно тому как, по словам Гегеля, «для того, чтобы знать, какие поступки справедливы, добры, а какие несправедливы, злы, нужно уже заранее иметь понятие о справедливом и добром»⁴⁴. Речь, следовательно, должна идти прежде всего не об удобстве или неудобстве того или иного способа исследования и изложения, а о той более глубокой и объективной основе, которая диктует определенный порядок исследования и изложения. Так же как всякое утверждение есть одновременно и опровержение, всякое опровержение есть утверждение, предполагает последнее. Но это не строго «симметричное» отношение: опровержение может быть основано на внутренней противоречивости критикуемого принципа, что дает только руководящий принцип для построения позитивной науки, тогда как позитивно обоснованный принцип автоматически опровергает всякий другой, ему противоречащий.

Критика, черпающая свои критические аргументы не в позитивной теории, а в смутно предчувствуемой идее ее, не может быть критикой «для нас», – она еще только «в себе» и «для себя», являясь необходимым этапом на пути формирования позитивной науки. Но и смутно предчувствуемая идея позитивной науки необходима. Например, смутно предчувствуемой идеей научного коммунизма

⁴² Там же, с. 358.

⁴³ Там же, т. 13, с. 497.

⁴¹ Гегель. Работы разных лет, т. 2, с. 13.

131

явился «реальный гуманизм», и Марксу в определенном смысле необходимо надо было пройти такой этап развития. Но как только позитивная наука получает свой завершенный вид, роли меняются, и уже позитивная наука становится условием критики. Если «Капитал» был сначала по необходимости «Критикой политической экономии», то теперь он становится условием критики политической экономии («Теории прибавочной стоимости»). «В действительности, для себя, – поясняет Маркс, – я начал „Капитал» как раз в обратном порядке по сравнению с тем, как он предстанет перед публикой (начав работу с третьей, исторической, части)...» ⁴⁵.

Однако теперь, когда критика получает свое позитивное основание, она превращается из критики «для себя» в общезначимую и в определенном смысле необходимую, а попросту – всем понятную критику. Последняя не несет в себе уже никакого нового теоретического содержания, а только использует его. Маркс признает: «написать 4-ю книгу, историко-литературную...» для него «относительно наиболее легкая часть, так как все вопросы решены в первых трех книгах, а эта последняя является поэтому больше повторением в исторической форме»^4б.

В теории, в логике оказывается, таким образом, снятой двоякая история – история самой изучаемой конкретности и история теоретического освоения этой конкретности, ее литературное отражение. И нет необходимости писать историю политической экономии, как и «нет необходимости писать действительную историю производственных отношений...», чтобы раскрыть законы буржуазной экономики⁴⁷.

И того требует действительный историзм в отличие от «эрудитской» имитации «всестороннего» знания, которую Маркс назвал «могилой» науки и про которую писал: «Самой последней формой является профессорская форма, которая берется за дело „исторически» и с мудрой умеренностью отыскивает везде „наилучшее»... Это – выхолащивание всех систем, у которых повсюду обламывают их острые углы и которые мирно уживаются друг с другом в общей тетради для выписок» ⁴⁸.

Критика, таким образом, одна из форм, где преодолевается и разрешается противоречие логического и истори-

⁴⁵ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 34, с. 238.

⁴⁶ Там же, т. 31, с. 111.

⁴⁷ Там же, т. 46, ч. I, с. 449.

⁴⁸ Там же, т. 26, ч. III, с. 528.

132

ческого. Но и критика, обладая определенной самостоятельностью, – определенной оперативностью, – предполагает, как было уже отмечено, какую-то форму смутно предчувствуемой идеи нового. Оставаясь в пределах теоретического разума, здесь невозможно не избежать порочного круга или интуитивизма худшего толка. Но, во-первых, философия всегда в конечном счете выражение практических потребностей времени. И мы не можем, допустим, вывести марксистскую философию как автоматический результат развития немецкой классической философии. А во-вторых, диалектическая теория познания марксизма не снимает, если можно так выразиться, с повестки дня такие «вещи», как талант, гений и т.д., а только дает им вполне рациональное объяснение.

То, что вытекает из марксистской концепции историзма, в полной мере относится и к самому марксизму. «Кто захотел бы вывести великие научные идеи, созданные Марксом, – писал В.Ф. Асмус в своей работе „Марксизм и буржуазный историзм», – из философских, исторических и экономических учений его предшественников,.тот показал бы только полное непонимание их действительного генезиса... Философия истории Маркса полагает некоторый новый рубеж научного развития, знаменует рождение нового типа философско-исторической мысли, по отношению к которому работа предшественников должна рассматриваться не столько в качестве прямого реактива, сколько в качестве всего только фермента его возникновения и развития»⁴⁹. Понимание действительного генезиса марксизма не исключает также значения великой личности его создателя – Маркса. Понадобилась поистине уникальная фигура человека, соединившего в себе способность к философскому теоретизированию с очень яркими морально-политическими качествами, для того чтобы появилось на свет такое явление, как марксизм.

Роль личности в истории научного, философского, духовного развития вообще, место и роль критицизма в этом процессе, соотношение традиции и новаторства, логики и творчества – наиболее сложные вопросы, которые можно разрешить только на почве марксизма, на почве материалистической диалектики. Между тем потребности современного научного развития ставят названные проблемы

⁴⁹ Асмус В.Ф. Избр. филос. труды: В 2-х т. М., 1971, т. 2, с. 286- 287.

со всей остротой, и от них не может отвернуться современная буржуазная «философия науки». Весьма показательно, что дать рациональное решение их она не может. На одной из попыток современной буржуазной «философии науки» поставить методологию научного познания на почву истории и хотелось бы остановиться.

4. «Историческая школа» в методологии науки

В последнее время «историческая» проблематика была поднята позитивизмом (если быть более точным, самой последней его разновидностью – так называемым постпозитивизмом) в связи с попыткой найти объяснение закономерностей становления и развития научных теорий. Поиски ведутся, в частности, на путях «рациональной реконструкции» истории науки, что само по себе, конечно же, представляет прогрессивный сдвиг в характере постановки проблем по сравнению с «классическим» позитивизмом, полностью разделявшим иллюзии прежней метафизики. Считалось, путем целенаправленных усилий можно достичь последних глубин человеческого интеллекта, на дне которого лежит ключ ко всем мировым загадкам, а потом спокойно пережевывать жареных рябчиков абсолютных истин. Не только наука, но и сам орган научного мышления есть продукт истории. Вот к какому выводу привел, вернее подвел, кризис современного позитивизма. Но этот вывод сделан в действительно большой философии уже по крайней мере полтораста лет назад. Вот почему нынешний позитивизм, несмотря на всю его «современность», носит явно провинциальный характер. Наука о мышлении, писал Энгельс, «как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления» ⁵⁰.

Современный буржуазный философ оказывается в очень сложном и щекотливом положении. С одной стороны, к исторической релятивизации идеала научного знания его неумолимо толкают все более умножающиеся научные факты, с другой – он не может принять исторической диалектики Маркса – Энгельса – Ленина.

Историческая диалектика или исторический релятивизм, и третьего не дано – так был поставлен вопрос

Маркс К, Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.. т. 20, с. 306 – 367.

134

современной революцией в естествознании, начавшейся на рубеже нынешнего и прошлого столетий, блестящий анализ которой дал в своем «Материализме и эмпириокритицизме» В.И. Ленин. Абсолютная истина или истина «по соглашению», – вот как стоит вопрос для метафизики. И он неизбежно из веры в абсолюты впадает в совершенно противоположную крайность – в самый крайний субъективизм, ибо «вероятная истина» в данном случае – только пересадочная станция. Ведь вопрос неизбежно встаёт об объективном основании вероятности, каковым является только достоверность. Причем достоверность абсолютная, а паш метафизик теперь ни в какие абсолюты не верит. И историческая диалектика, которая включает в себя диалектику абсолютной и относительной истины и которая оставалась для буржуазного философа и учепого слишком революционной, теперь оказывается для него недостаточно революционной. На смену спокойной и плавной эволюции (в нее-то и верил либеральный буржуа середины прошлого века) приходит своеобразный катастрофизм, философия «великого отказа» от всяких раз и навсегда установленных истин. Причем буржуазная критика совершает в данном случае обычный для нее подлог: она критикует за недостаточную революционность диалектику Гегеля, которая действительно дает для этого поводы, но, чего не хотят замечать буржуазные критики диалектики, – является всего лишь одной из исторических форм диалектики, многообразие которых гегелевской диалектикой не завершается, хотя она представляет собой наиболее развитую форму всей домарксистской диалектики.

Так, Лакатос считает, что для Гегеля и его последователей изменения в «концептуальных каркасах» являются предопределенными неизбежным процессом, где индивидуальное творчество или рациональный критицизм не играют существенной роли, что их наука рассматривает изменения без критицизма.

Даже в отношении Гегеля это верно только с очень существенными поправками, о чем речь уже шла. Но когда дело касается «последователей» его, к которым позитивисты причисляют обычно и марксистов, то это совсем неверно. По крайней мере, один из марксистов, сам Маркс, обосновал необходимость критицизма во всяком прогрессивном развитии. И не только своей революционной диалектикой, но и своей научной практикой. Об этом тоже уже шла речь.

135

Но Маркс, так же как и Гегель, несмотря на всю свою революционность, понимал историческое развитие науки как необходимое развитие. Однако необходимость заключается не в том, что весь ход исторического развития науки предопределен заранее, а в том, что для каждого этапа этого развития требуются необходимые теоретические предпосылки, задающие своего рода «вектор» дальнейшего движения. Возможна ли была специальная теория относительности во времена Аристотеля? На сей вопрос, наверное, и Лакатос ответил бы: нет, невозможна, для этого не было необходимых условий.

«Человечество, – как писал Маркс, – ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо...» ^5! Таким образом дело обстоит не только в области практической, но и в теоретической. Время ставит определенные вопросы, и на них может быть только определенный ответ. Каким образом он будет добыт – это уже другое дело. Но он должен быть определенным.

Индивидуальное творчество и критицизм при том не только не исключаются, но обязательно предполагаются. Однако критицизм, входящий в права критикуемого, не вырождается в пустой негативизм и критиканство. Он сам по своей собственной логике приводит к формированию исходных принципов новой науки. В ее рамках и решаются вопросы, неразрешимые прежде.

В творческом процессе человек всегда решает вопрос, который имеет альтернативную, антиномическую форму. Решение его состоит в нахождении «третьего», соединяющего крайние и противоположные полюса, что сопровождается своего рода психологическим «разрядом» и субъективно несет положительную эмоциональную окраску. Этот процесс, имеющий, правда, не только логическую, но и психологическую природу, совершенно непонятен и «иррационален» именно с логической стороны, когда его рассматривают с точки зрения формальной логики. А она по своей природе «третье» исключает, которого «не дано».

Не умея объяснить такой переход логически, нельзя, понятно, объяснить его и как исторический переход. Значит, историзм так называемой «исторической школы

■’’ Там же. т. 1!. с. 7.

136

в методологии науки» ⁵², с помощью которого «постпозитивисты» пытаются смягчить основные пороки неопозитивизма, оказывается урезанным в самом существенном звене. Необъясненным и необъяснимым в современной буржуазной философии остается революция в науке. Даже человек, взявшийся за объяснение именно «структуры научных революций», вынужден в итоге заявить: этот вопрос «приходится оставить здесь нерассмотренным и, мо-ц? ет быть, навсегда» ⁶³.

Ни одна форма буржуазного историзма не доходит в конечном счете до самого главного, до понимания исторического характера самой логики человеческого мышления, до понимания того, что «теория законов мышления отнюдь не есть какая-то раз навсегда установленная „вечная истина», как это связывает со словом „логика» филистерская мысль» ⁵⁴, что исторический процесс культурного развития человечества есть также процесс становления и развития мышления, его логики. В этом пункте смыкаются все новейшие школы современной буржуазной философии. Да, соглашаются они, само мышление человеческое не более чем натуральный, естественный, а не исторический в своем существе процесс. А это и есть натурализм, в противоположность историзму, в понимании мышления.

5. Историзм и натурализм в понимании природы человеческого мышления

Натурализм вообще есть отождествление явлений социальных, возникших и развивающихся исторически, с явлениями естественно-природными, натуральными. Натурализм, следовательно, – отрицание историзма по существу, хотя он не отрицает развития вообще и даже может претендовать на историзм как принцип и метод рассмотрения некоторых явлений. Но натурализм никогда не доходит до исторического понимания природы мышления, сознания, – для него они всегда остаются натуральными свойствами вида homo sapiens, прямым продолжением биологической эволюции, не перешедшей еще в историю. Для натурализма в основании истории уже лежат сознание и мышление в качестве ее предпосылок. Поэтому в понимании истории он оборачивается своей противопо-

« См.: Структура и развитие науки. М., 1978, с. 22 – 23. к*.У» У^{н Т}- Структура научных революций. М., 1975, с. 121. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 367.

137

ложностью – идеализмом и его самой грубой формой – спиритуализмом.

Последнее произошло, например, с небезызвестным А.А. Богдановым, которого В.И. Ленин критиковал, с одной стороны, за биологическое понимание социальных проблем, объявляя фразой «перенесение биологических понятий вообще в область общественных наук» ⁵⁵, с другой – за отождествление общественного сознания и общественного бытия⁵⁶, а также за авантюризм в области культурной политики, выразившийся в выдумывании и навязывании народу так называемой «пролетарской культуры», которая совершенно не имела под собой реальной исторической почвы.

Причем натуралистическое понимание мышления и сознания Богданов не выдумал, он позаимствовал его у своего духовного отца Эрнста Маха. «Биология и история культуры, – писал тот, – суть равноценные, взаимно дополняющие друг друга источники психологии и учения о познании» ⁵⁷. «Всякое познание, – читаем далее, – есть психологическое переживание, непосредственно или, по крайней мере, посредственно биологически для нас полезное. Наоборот, если суждение оказывается в противоречии с соответственным переживанием, мы называем его заблуждением...» ⁵⁸ Выходит, если мы чувствуем себя субъективно хорошо, как крыловская свинья, наевшаяся желудей «досыта, до отвала», то мы и правы.

Одним словом, мышление человека – это форма биологического приспособления, как и у животных, только более развитая. Оказывается, и язык человека отличается от «языка» животных только по степени: «Как ни мало специализированы звуки у животных, однако речь человеческая все же есть лишь дальнейший этап в развитии речи животных» ⁵⁹. Мах, как и все натуралисты, совершенно упускает из виду следующее обстоятельство: прежде чем люди начали говорить и мыслить, они практически действовали.

«Как естествознание, так и философия, – замечал Энгельс, – до сих пор совершенно пренебрегали исследова-

⁵⁵ Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 349.

⁵⁶ См.: Там же, с. 342.

⁵⁷ Мах Э Познание и заблуждение. М., 1909, с. 78.

⁵⁸ Там же, с. 121. Критику биологизма в понимании природы заблуждения см. в работе: Заботин П.С. Преодоление заблуж дения в научном познании. М., 1979, с. 52 и далее.

⁵⁰ Мах Э. Познание и заблуждение, с. 89.

138

нием влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой – только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу. Поэтому натуралистическое понимание истории – как оно встречается, например, в той или другой мере у Дрейпера и других естествоиспытателей, стоящих на той точке зрения, что только природа действует на человека и что только природные условия определяют повсюду его историческое развитие, – страдает односторонностью и забывает, что и человек воздействует обратно на природу, изменяет ее, создает себе новые условия существования» ⁶⁰.

Человеческое мышление как орган познания исторически развивалось. Развивались его логические формы, данные ему первоначально как формы практической деятельности, а потому как объективные. Следовательно, человек способен мыслить объективно, т.е. в соответствии с реальным положением вещей, с существом дела, а животные всегда только субъективны: реагируют лишь на внешние признаки вещей, о чем речь уже шла в своем месте. «Мышление» животных не имеет истории. Оно им дано вместе с их биологической организацией как их натуральное, естественно-природное свойство, хотя биологическая организация животных, а вместе с ней и их «мышление» развиваются, эволюционируют.

Но надо отличать развитие вообще и историческое развитие как высшую форму, со своими специфическими законами, открытыми Марксом и Энгельсом. Она несравненно богаче, чем всякая форма естественно-природного развития, поскольку она сохраняет, «снимает» в себе предшествующие формы, дает ключ к их пониманию. Таким образом, с точки зрения исторического развития можно понять всякую другую форму развития, но не наоборот. В противном случае будет подгонка высшего под низшее, сведение социального к биологическому, как это и происходит у Маха, Богданова, Дюринга и других позитивистов и натуралистов.

Натурализм в определенном смысле есть распространение естественнонаучной точки зрения за пределы явлений естественно-природных, попытка объяснить фено-

⁶⁰ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 е изд., т. 20, с. 545 – 546.

139

мены культурные и исторические с точки зрения естественнонаучных закономерностей, втискивание их в узкие рамки естественнонаучных категорий и понятий. А такой соблазн возникает не вследствие слабости естествознания, а наоборот – из-за его силы, более высокого уровня развития. И потому, хотя в той или иной форме натуралистические взгляды были присущи всем историческим эпохам и всем историческим этапам развития науки и философии, он получает свое действительно всеобщее распространение во второй половине XIX – начале XX столетий, в эпоху бурного развития естествознания. В свою очередь естествознание в своем прогрессивном движении неизбежно порождает не только идеалистические шатания, как показал Ленин, но и натуралистические, что является лишь другой крайностью того же самого шатания. И причинная зависимость здесь скорее обратная, а именно: натуралистические попытки объяснять общественно-исторические явления, сознание и мышление порождают идеализм в понимании общественных явлений. Ведь если мышление и сознание – продукты биологической эволюции, то они должны предшествовать, как и сама биологическая эволюция, истории.

Понятно, никакого действительно диалектического единства логики и истории при натуралистическом понимании мышления быть не может. Сама логика человеческого мышления органически не объединяется с исторической закономерностью, из нее не вытекает и ее не определяет. Та и другая остаются совершенно внешними по отношению друг к другу. Невозможно непосредственно от природы, замечал Маркс, перейти к паровой машине. Точно так же непосредственно от природы невозможно перейти к логике человеческого мышления. И машина, и человеческое мышление с его логикой, и человеческий язык – все это фепомены человеческой культуры, возникшей и развивающейся исторически. Они – продукты истории, как и все специфически человеческие сущностные силы, в том числе и такие, как человеческие чувства. «Образование пяти внешних чувств, – писал Маркс, – это работа всей предшествующей всемирной истории»⁶¹, а история, замечал он, «есть истинная естественная история человека» ⁶².

Маркс изгоняет здесь натурализм в области логики че-

⁶¹ Там же, т. 42, с. 122. «² Там жо, с. 164.

140

ловеческого мышления из его последнего уоежища – из области специфически человеческой чувственности, что Фейербах считал сугубо антропологической характеристикой человека. «Человек отличается от животного, – писал он, – вовсе не только одним мышлением. Скорее все его существо отлично от животного. Разумеется, тот, кто не мыслит, не есть человек, однако не потому, что яричина лежит в мышлении, но потому, что мышление есть неизбежный результат и свойство человеческого существа» ⁶³.

Исходной для Фейербаха является специфически человеческая чувственность. Она у него ниоткуда не выводится, а является таким же свойством человеческого существа, как способность рыбы жить в воде, а мышление только производным. В сущности же именно мышление как исторически развивающееся опосредствованное отношение человека к действительности облагораживает человеческие чувства, делает их в самом деле таковыми.

Важно различать естественную историю и историю человека или собственно историю. Термин «естественная история» употреблялся в свое время для обозначения эмпирического описания естественно-природных феноменов, как правило, в их возникновении и развитии. Так, Кант назвал свою работу о возникновении солнечной системы «Всеобщая естественная история и теория неба»⁶⁴. А само историческое знание он определял как часть учения о природе (помимо естествознания), которая «содержит лишь систематически упорядоченные факты, относящиеся к природным вещам (и в свою очередь состоит из описания природы, т.е. из классификационной системы ее, основанной на сходствах, и из естественной истории, т.е. систематического изображения природы в различные времена и в различных местах)» ⁶⁵.

В настоящее время подобная терминология из употребления вышла, и за термином «история» закрепилось двоякое значение: с одной стороны, им обозначают всякое развитие, например историю Земли, а с другой, – развитие человеческого общества. В немецкой традиции в значении терминов «история», «историзм» как раз подчеркивалось качественное отличие исторического развития, связанное с особенностями человеческого духа, человеческой свободы

⁶³ Фейербах Л. Избр. филос. произведения: В 2-х т. М., 1955, т. 1,

с. 200-201.

«⁴ Кант Я. Соч.: В 6-ти т. М., 1964, т. 1, с. 115. ^S5 Там же, т. 6, с. 56.

141

и воли от природы. Там эти вещи противопоставлялись.

Немецкий историзм противостоял натурализму позитивистов, но он тоже не смог органически соединить историю с логикой, потому что, противопоставляя себя натурализму, он отверг вместе с узко понятой логикой всякую логику, а поставить на ее место рационально понятую диалектику, диалектику как логику не смог, поэтому этот историзм оказался связанным с принципиальным алогизмом и иррационализмом. Таков же историзм неогегельянцев, в частности Б. Кроче, считавшего историю не наукой, а искусством^б6.

Отвергая натурализм позитивистов, которые, по словам Ленина, видели законы природы там, где есть место только закопам особой, исторически определенной системы производственных отношений⁶⁷, марксисты не приемлют вместе с тем и иррационализм немецкого историзма, утверждая историзм высшего типа – конкретный историзм, представляющий собой одновременно высший тип рациональности, связанный с материалистической диалектикой как логикой и теорией познания.

Историю можно противопоставлять науке только в том случае, если под наукой иметь в виду только естествознание на определенном этапе его исторического развития, к чему сводят науку вообще позитивисты. А историческое познание можно противопоставлять рациональному познанию, если под рациональностью иметь в виду тип рациональности, свойственный исторически ограниченному естествознанию XIX столетия. Отвергая это противопоставление, марксисты всегда подчеркивали качественное отличие собственно исторического развития, связанного с человеком, от естественно-природного.

«Ргак только человек становится животным, производящим орудия, – говорит Г.В. Плеханов, – он вступает в новую фазу своего развития: его зоологическое развитие заканчивается и начинается его исторически жизненный путь» ⁶⁸. Люди в отличие от животных не приспосабливаются к среде, а приспосабливают ее к себе, к своим потребностям, целям и желаниям. Органом такого приспособления (преобразования) окружающей действительности и является человеческое мышление.

⁶⁸ См.: Вайпштейн О.Л. Очерки развития буржуазной философии и методологии истории в XIX – XX веках. Л., 1979, с. 46.

⁶⁷ См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 429.

⁶⁸ Плеханов Г.В. Соч.: В 4-х т. М., 1956, т. 2, с. 153.

142

У позитивистов и натуралистов, наоборот, человеческое мышление всего лишь дальнейшее развитие биологических форм приспособления к среде. И не только у Маха и Богданова, по и у представителей самой последней формы позитивизма. Вот что пишет, например, упоминавшийся уже К. Поппер в одной из последних своих работ: «Животные и даже растения тоже постоянно находятся перед необходимостью решения проблем в ситуации выбора между конкурирующими решениями и элиминации ошибок. В этом смысле „от амебы до Эйнштейна один шаг»« ⁶⁹.

Для позитивизма и натурализма весьма характерна манера сближения человека с животными и растениями. Когда им надо объяснить какую-то форму человеческого поведения, они тычут пальцем в сторону братьев наших меньших и говорят, что у них это тоже есть, только еще в неразвитом виде, и вообще они почти что люди, только сказать ничего не могут.

Аналогия, как известно, еще не объяснение, для объяснения необходимо указание на качественную специфику того или иного явления. И весьма интересно, что Мах, который сплошь и рядом грешит подобными аналогиями, сам же и проговаривается в том, что это детски наивный способ объяснения, свойственный детям и людям, стоящим на низких ступенях культурного развития. «Дикарь, – пишет он, – -видит в животном почти себе подобного, своего „младшего брата», с которым он играет подобно ребенку. Он хочет понимать его язык, чтобы узнать, что знает животное. Он приписывает животным силы, превосходящие его собственные» ⁷⁰.

Между человеком и животными нет постепенного перехода, появление человека это не эволюция, а настоящая революция со всеми ее необходимыми атрибутами, в том числе и с характерным оборачиванием или снятием одного в другом: для человека, уже ставшего человеком, животные, органические формы жизнедеятельности, еда, питье, производство потомства становятся подчиненными человеческим формам поведения, целям и стремлениям. А последние, в том числе и формы мышления, как и нормы вкуса и т.д., являются исторически выработанными формами и в этом смысле ее превращенными фор-

⁶⁹ Поппер К.Р. Объективное знание. Эволюционный подход. – В кн.: Методология науки и рост знания. М., 1976, с. 40 – 41.

⁷⁰ Мах Э. Познание и заблуждение, с. 107.

143

мами. Порождение и удовлетворение человеческих потребностей, как отмечает Маркс, «есть исторический процесс, которого нет у овец или собак... хотя и овцы и собаки в своем теперешнем виде являются, несомненно, – правда, malgre eux – продуктом исторического процесса» ⁷¹. Поэтому между человеком и природой – живой и мертвой, растительным и животным царством лежит история как в своей непосредственной форме, в форме процесса, длительности, так и в своей превращенной форме – в форме Логики, т.е. в качестве форм и законов человеческого мышления и поведения.

Понятно, что так понятый историзм есть ничто без диалектики с ее «скачками», «перерывами постепенности», противоречиями, оборачиваниями и т.д. Без диалектики нельзя понять высшую, историческую форму развития, а без понимания высшей формы развития невозможно понять низшие формы развития, в том числе и эволюционного развития, – она, подобно тому как «категории буржуазной экономики заключают в себе какую-то истину для всех других форм общества» ⁷², заключает в себе тоже какую-то истину для всех других форм развития. Во всяком случае, действительное понимание какой-либо формы развития должно включать в себя понимание ее ограниченности, а последнее возможно только с точки зрения высшей формы.

Историческое развитие есть высшая форма развития. И в этом состоит в общем и целом соотношение между принципом развития и принципом историзма.

⁷¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд, т. 3, с. 71 – 72.

⁷² Там же, т. 46, ч. I, с. 42.

Заключение: историзм или структурализм

Одной из самых сложных методологических проблем современной науки, пишет представитель современного структурализма Ш. Парэн, является соотношение между структурализмом и историзмом. Если применение структурного метода в лингвистике, литературоведении и этнографии дало, в большей или меньшей степени, плодотворные результаты, то в области истории структурализм не нашел своего адекватного выражения и историки все еще не вышли за пределы принципиального обсуждения этой методологической проблемы ‘.

Первое, т.е. то, что соотношение между историзмом и структурализмом является одной из самых сложных методологических проблем, представляет собой, пожалуй, абсолютную истину. Второе – только весьма относительную. Ведь структурализм с самого начала (и в этом состоит его суть как определенной научной «идеологии») противопоставил себя истории как методу эмпирического описания действительной истории, будь то язык, литература или просто гражданская история. Это все равно, что требовать от предмета тех свойств, которых его до этого сознательно лишили.

Если образовался разрыв между структурализмом и историей, то только потому, что структурализм внутренне не притягивает к себе историю, не содержит в себе на нее «запроса», как это имеет место в методе восхождения ог абстрактного к конкретному, примененном Марксом в «Капитале». А последнее возможно лишь тогда, когда действительная противоположность между логикой и историей понимается не как непреодолимая, а, наоборот, как способ связи между тем и другим. Иными словами, единство структуры и истории, а тем самым и единство структурализма и историзма, коли, конечно, вообще допустима идентификация между «логикой» и «структурой», возможно только на почве диалектики как учения о том, как становятся тождественными противоположности.

¹ См.: Parain Ch. Structuralisme et historié. – Pensée, P., 1967, oct., N 135, p. 38 – 52.

145

В общем структурализм должен перестать быть таковым, чтобы восстановилось единство логики и истории, ибо характерной специфической чертой его является именно формализм в смысле антидиалектики, в смысле абсолютизации законов и принципов традиционной формальной логики. Если этого нет, то все разговоры об «уважительном» отношении к истории останутся разговорами и между историей и структурализмом может быть только «мирное сосуществование».

«Я не отвергаю понятия процесса и не оспариваю значения динамических интерпретаций, – заявляет Клод Леви-Стросс в полемике с американскими антропологами Мердоком и Фогтом. – Мне представляется только, что одновременное изучение процесса и структуры, во всяком случае в антропологии, является следствием весьма наивных философских воззрений и пренебрежением теми специфическими условиями, в которых происходит деятельность антропологов» ².

Леви-Стросс делает подобные заявления и в одном из своих главных трудов, «Первобытное мышление». В частности, он пишет: «Этнолог отдает истории должное, но не считает ее познанием высшего порядка. Он рассматривает историческое исследование как комплементарное его собственному: одно изучает человеческие общества в пространстве, другое – во времени» ³.

Действительно, невозможно одновременное изучение процесса и структуры. У Маркса, например, такое разграничение четко проводится. Но существенная разница заключается в понимании характера самой структуры. У последнего она понимается как динамическая (процессуальная). «Капитал есть движение, процесс кругооборота, проходящий различные стадии, – считает Маркс, – процесс, который, в свою очередь, заключает в себе три различные формы процесса кругооборота. Поэтому капитал можно понять лишь как движение, а не как вещь, пребывающую в покое. Те экономисты, которые рассматривают самостоятельное существование стоимости как просто абстракцию, забывают, что движение промышленного капитала есть эта абстракция in actu [в действии – С. 71/.]» ⁴,

Короче говоря, общая структура промышленного капитала Д – Т...П...Т’ – Д’ есть последовательная смена его

² Цит. по: Parain Ch. Structuralisme et historié, p. 166.

³ Lévi-Strauss C. La pensée souvage. P., 1962, p. 339.

⁴ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 24, с. 121.

146

форм не только в пространстве, но и во времени. Если мы возьмем «синхронный срез» этого процесса на любой его стадии, стадии товарного, производительного или денежного капитала и будем рассматривать «синхронную» абстракцию саму по себе, то получим или всеобщие определения денег как денег, а не как денежного капитала, или всеобщие определения товара как товара, а не как товарного капитала, или всеобщие определения производства как производства, а не как капиталистического производства. Такой «синхронный срез» бессмыслен, поскольку он начисто уничтожает специфику рассматриваемого предмета.

Леви-Стросс и сам признает: «Рассмотрение синхронии и статики как равнозначных явлений – заблуждение, что статический срез – лишь фикция и что перцепция движения сохраняется в синхронном аспекте»⁵. Но если в «синхронном срезе» сохраняется «перцепция движения», как это имеет место при рассмотрении общей структуры промышленного капитала, то в динамике ее обязательно сохраняется и воспроизводится динамика исторического становления этой структуры, позволяя выйти в историческое рассмотрение становления данной конкретности. Здесь и заключено существенное расхождение конкретного историзма Маркса и абстрактного структурализма Леви-Стросса.

Маркс тоже понимает: можно взять такой «синхронный срез», когда исчезает не только историческое время, но и «перцепция движения», характерная для динамической структуры капитала. Если, например, взять «срез» процесса движения капитала на стадии производства, процесса труда, то он утратит тем самым характер особой экономической определенности. «В нем, – как замечает Маркс, – не выражено никакого определенного исторического (общественного) производственного отношения, в которое люди вступают в производстве их общественной жизни, напротив, в нем выражена та всеобщая форма и те всеобщие элементы, на которые во всех общественных способах производства одинаково должен разлагаться труд, чтобы действовать в качестве труда» ⁶.

Можно также взять такой синхронный «срез» динамической структуры человеческого мышления, когда оно станет тождественным мышлению дикаря или даже жи-

⁵ Parain Ch. Structuralisme et historié, p. 38 – 52.

⁶ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 47, с. 64 – R5.

147 Ю»

вотного. Но задача науки состоит не в получении таким путем отдельных абстрактных элементов динамических структур, а в том, чтобы посредством синтеза воспроизвести из этих элементов целое, конкретное. Существенное различие между марксизмом и структурализмом заключается, таким образом, не в том, что методу Маркса чужд, так сказать, теоретизм, направленный против абстрактного эмпирического историзма. «Какие бы ни были недостатки в моих сочинениях, – писал Маркс, – у них есть то достоинство, что они представляют собой художественное целое; а этого можно достигнуть только при моем методе... Этого не достичь методом Якоба Гримма, который вообще больше подходит для сочинений, не представляющих собой диалектически-расчлененного целого» ⁷.

Значит, не достичь с помощью индуктивного сравнительно-исторического метода. Различие кроется в понимании характера самого теоретического метода. Оно состоит также в следующем: метод теоретического анализа в понимании структурализма совершенно исключает исторический метод, в то время как метод теоретического анализа Маркса его предполагает.

История, считает Леви-Стросс, самостоятельная наука, методы которой полностью противоречат структурному анализу этнологии. Этнолог стремится элиминировать в изучаемых им социальных феноменах все следы событий и рефлексии и делает объектом своего анализа бессознательные элементы социальной жизни, тогда как внимание историка направлено на то, что воспринимается людьми как следствие их представлений и действий. В общем Леви-Стросс считает не только возможным, но и необходимым абстрагироваться от последнего. Только вот насколько и до каких пределов правомерна такая абстракция? Леви-Стросс ставит задачу свести произвольные по видимости данные к упорядочению, выявить уровень, на котором открывается необходимость, имманентная «иллюзии свободы». Л вопрос-то состоит в том, является ли и в каком смысле свобода необходимым элементом исторической необходимости. Леви-Стросс же исключает необходимый характер свободы. Он не понимает свободу как необходимый элемент функционирования социальной структуры, всюду стремясь исключить личный, субъективный элемент. Во всех своих допущениях (надо сказать, очень сильных) Леви-Стросс видит залог объективности

⁷ Там же, т. 31, с. 111 – 112.

148

анализа, но тем самым явно или неявно предполагается следующее: свобода, сознательная целенаправленная деятельность людей и т.д. только субъективны.

Таким образом, признавая, с одной стороны, что все в человеческом обществе может быть понято только в свете истории, Леви-Стросс вместе с тем утверждает: исторический подход («диахронический разрез») только облегчает понимание того, как возникают те или иные общественные институты. Главная же цель научного изучения общества – «синхронный разрез», т.е. раскрытие формальной структуры взаимоотношений, которые, в свою очередь, вытекают из «бессознательной природы коллективных феноменов». Эти феномены есть нечто вечное, присущее человеку как родовому существу, отсюда так и обесцениваются познавательные возможности истории. А это и есть натурализм, по сути противоположный историзму.

Леви-Стросс «использует диалектику с формальным следствием тезис – антитезис – синтез скорее гегелевскую, чем марксистскую, и его отношение к истории представляется совершенно противоположным учению Маркса»⁸, – пишет английский автор книги о Леви-Строссе Эдмунд Лич. Если говорить точнее, то отношение Леви-Стросса к истории не имеет ничего общего не только с марксистским, но и с гегелевским. У него налицо явный разрыв между историей и теорией, между историческим и логическим, у Гегеля они выступают хотя и в ограниченном, но все-таки единстве. Что роднит Леви-Стросса с Гегелем, так это превращение человека в безвольную игрушку надыстроических сил: в одном случае это «абсолютная идея», в другом – безличная «структура».

Этнография и история отличаются от этнологии и социологии, считает Леви-Стросс, прежде всего в том отношении, что две первые дисциплины опираются на собирание и упорядочивание материалов источников, в то время как две другие изучают скорее модели, построенные на основе тех материалов и при их помощи. Здесь явно бросается в глаза сходство понимания Леви-Строссом места и роли истории в системе научного знания с тем, как трактует его позитивизм: превращение в придаток, в «эмпирический базис» социологии, дающий лишь только эмпирический материал для обобщения. Вместе с тем

⁸ Leach E.С. Lévi-Strauss. Moderne Theoretiker. München, 1971,

149

здесь, как и в позитивизме, обнаруживается явный разрыв между чувственным и рациональным: модель уже лишена эмпирического содержания. Если бы содержание модели признавалось собственным содержанием истории, то следовало бы заключить: история и «структура» не могут безразлично противостоять друг другу. В то же время, если не признать содержание модели собственным содержанием истории, выражающим ее суть, такая модель не может быть использована для объяснения социально-исторических явлений. Иначе это было бы равносильно тому, как если бы мы захотели объяснить художественное творчество, исходя из теории, моделирующей метеорологические процессы.

Марксизм, считает Леви-Стросс, «поступает таким же образом, как геология и психоанализ». Во всех случаях «понимание заключается в сведении одного типа реальности к другому», и все они показывают, что «подлинная реальность никогда не является наиболее очевидной из реальностей», и всегда проблема одна и та же: отношение «между разумом и чувственными восприятиями» ⁹.

Вскрыть сущность в явлении – действительно задача всякой науки, не только геологии и психоанализа. Марксизм, разумеется, не исключение. Если бы сущность и явление непосредственно совпадали, часто повторял Маркс, то не нужна была бы наука ¹⁰. Но между геологией и философией марксизма существенная разница: геология, как и всякая другая так называемая «частная» наука, вскрывает сущность в определенного рода явлениях, а философия марксизма выявляет законы, пути вскрытия сущности вообще, т.е. во всех науках, во всяком познании. Тем самым материалистическая диалектика тоже, как всякая другая наука, вскрывает сущность, но она вскрывает сущность познавательного процесса, процесса постижения всякой сущности. Именно в этом заключается особое положение философии марксизма по сравнению с остальными науками.

Однако общее положение о том, что наука возможна и необходима лишь при условии различения сущности и явления, не выражает еще специфики марксистской философии. Такое различение проводилось почти во всей домарксистской философии. Только эмпиризмом и позитивизмом оно отвергается, хотя по существу иногда при-

⁹ Levi-Strauss С. Wold on the Woma. L., 1961, p. 61.

¹⁰ См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 31, г. 266.

150

знается даже последним. Иначе как рассматривать следующее утверждение Ф. Франка: «Центральной проблемой философии науки является вопрос о том, как мы переходим от утверждений обыденного здравого смысла к общим научным принципам» ^п. И он не далек от истины. Другое дело, как понимать переход от «утверждений здравого смысла» к «общим научным принципам». Вот в понимании таких путей и заключается существенная разница между марксизмом, с одной стороны, и структурализмом и позитивизмом – с другой.

Все сказанное, разумеется, имеет силу только в том случае, если вообще возможно сравнение структуралистской теории познания с марксистской, с логикой «Капитала». В рамках этого предположения мы и двигались. А уверенность в том, что такое сравнение возможно, нам дают сами представители структурализма, например в лице Леви-Стросса. Мы имеем, наконец, для этого основания потому, что существует довольно распространенное и влиятельное направление современных марксистских исследований, где методу Маркса дается явно структуралистское толкование, хотя делается это под предлогом всего лишь «онаучить» традиционную диалектическую терминологию, которой пользовался Маркс. Здесь имеется в виду Луи Альтюссер и его школа.

Структуралистская интерпретация метода Маркса Альтюссером в свое время вызвала значительную критику в его адрес со стороны многих марксистов во многих странах. Справедливость ее была настолько очевидна, что это заставило Альтюссера опубликовать свои «Элементы самокритики» ¹². Но и в «Элементах» Альтюссер не отказывается от основных установок своей концепции, и они приводят его порой к совершенно парадоксальным выводам. «Некоторые говорят или скажут однажды, – пишет он, – что марксизм отличается от структурализма приматом процесса над структурой. Рассматриваемое чисто формально, это положение верно: но это относится также и к Гегелю» ¹³.

Итак, положение о примате процесса над структурой формально верно. Но так мог бы сказать и Гегель, а значит, мы не имеем права так говорить. Логика более чем странная. Если Гегель говорит: 2X2 = 4, то мы должны

!’ Франк Ф. Философия науки. М., 1960, с. 56.

Althusser L. Elemente der Selbstritik. В., (West), 1975.

151

сказать: 2X2 = 5, лишь бы это не было похоже на то, как это у Гегеля. Альтюссер борется с идеологизмами, т.е. с подменой научных соображений соображениями морального и политического порядка, но в данном случае допускает как раз самый вопиющий идеологизм. Мы не имеем права так говорить не потому, что это неверно в научном смысле, т.е. не соответствует действительности, а не имеем права так говорить, потому что так мог бы сказать и Гегель. И не только Гегель, но и Шеллинг, добавили бы мы.

Так или иначе, поскольку Альтюссеру не нравится «процесс», он предлагает заменить его «понятием» тенденции, в котором, как он полагает, выражено не только присущее процессу противоречие, «но и нечто другое, что в политическом и философском отношении несравнимо важнее, а именно единственное в своем роде, беспримерное положение марксистской науки как революционной науки» ^и. Опять идеологизм! Понятие процесса надо заменить понятием тенденции, поскольку оно более «революционно», хотя очень трудно понять, в чем большая революционность «тенденции» по сравнению с «процессом».

Конечно, можно уловить мотивы, заставляющие Аль-тюссера утверждать: тенденция более «революционна», чем процесс. В понятии процесса выражено изменение, а в отношении социальных «структур», следовательно, изменение социальных форм. Если мы утверждаем вместе с Гегелем примат процесса над структурой (иначе говоря, что всякая структура, с одной стороны, результат некоторого прошлого процесса, который только временно «застыл» в этой структуре, которая, с другой стороны, когда-нибудь, снова будет поглощена всепожирающим процессом, и такой характер социальных процессов необходим и закономерен), то это не оставляет места для политического авантюризма, для революционаризма и маоистской катаклизмомании. Когда же «структура» проявляет только тенденцию к изменению, но сама по себе изменяться не может, ибо она полностью и без остатка подчиняет себе волю и сознание людей, обладает «супердетерминацией», то ставка может быть сделана только на революционный взрыв без сознательной и планомерной подготовки, и произведен он может быть людьми, менее

Ibid.

152

всего «интегрированными» структурой современного буржуазного общества.

Все это идеологизаторство самой чистейшей воды. Здесь структуралистские теоретические взгляды принимаются в основном потому, что они в большей мере соответствуют такого рода революционности. И только на том основании отвергается диалектика Гегеля. Но, как очень часто случается, там, где Гегеля отвергают как диалектика, с ним обнаруживают очень близкое сходство как с идеалистом и метафизиком.

«При всех его сетованиях по поводу влияния Гегеля на Маркса, – пишет в своем предисловии к английскому изданию фрагментов из рукописи Маркса 1857 – 1859 гг. английский марксист Мак-Леллан, – Альтюссер уподобляется Гегелю, и не только вычурностью стиля: альтюссе-рова „структура» более чем гегелевская „идея» представляет собой независимую сущность, которая определяет сами предметы, которыми она порождена» ¹⁵.

Причем это удвоение реальности Альтюссер пытается приписать Марксу. «Текст Введения 1857 г., – замечает он, – в котором так строго делается различие между реальным объектом и познавательным объектом... ясно... показывает, что... существует также различие порядков... Маркс утверждает, что порядок, который определяет в познавательном процессе мысленные (gedanken) категории, не совпадает с порядком, который определяет реальные категории в процессе реального исторического развития. Это различие ведет нас к одному из наиболее дискутируемых вопросов в „Капитале» – к вопросу о тождестве так называемого „логического» порядка (порядка „дедукции» категорий в „Капитале») и реального, „исторического» порядка» ¹⁶.

Маркс, во-первых, никогда не делал разницы между «мысленными» и «реальными» категориями, потому что категории вообще, согласно всей историко-философской традиции, это формы, в которых реальность дана нашему мышлению. Они и формы бытия и формы мышления одновременно. В частности, категории политической экономии, как отмечал Маркс, это «общественно значимые, следовательно, объективные мыслительные формы для производственных отношений данного исторически определен-

« ^risse Karl Marx. Edited and translated by David McLellan. New York; Evanston; San Francisco; London, 1971, p. 2.

Altusser L., Balibar E. Das Kapital lesen. Reinbek, 1972. S 59.

153

ного общественного способа производства...» ¹⁷. А во-вторых, речь должна идти не просто о тождестве, а о тождестве противоположностей, именно в силу чего они и обнаруживают взаимное тяготение друг к другу. И тем самым выясняется: это не только два разных порядка, принадлежащих различным и противоположным сферам – сфере объективной реальности и сфере мышления, а два объективно существующих и объективно совпадающих порядка, о чем было уже достаточно сказано.

Подобной трактовки единства логического и исторического Альтюссер не может принять, поскольку не знает, не признает существа всякой диалектики, а именно coin-sidentia oppositorum, совпадения противоположностей. Только по Гегелю они могут совпадать, заявляет Альтюссер, и тем самым по существу делает диалектику монопольным владением Гегеля, которого его лишили основоположники марксизма.

Альтюссер, таким образом, пытается перетащить на почву марксизма структурализм со всеми его пороками. Прежде всего, имеется в виду удвоение реальности на мир эссенциальный и мир являющийся (правда, неизвестно, каким образом они между собой сообщаются). А в отношении метода исследования это проявляется в резком разведении уровня теоретического и уровня эмпирического, объяснения и описания, формы и содержания и т.д.

Если отвлечься от частностей и сосредоточить внимание на главном, то коренное отличие между марксизмом и структурализмом по вопросу об историзме заключается в следующем. Если для структуралиста логика есть «фундаментальная система отношений, собственно алгебра, всеобщее свойство человеческого мозга» ¹⁸, одним словом, структура, проявляющаяся в различных исторических формах культуры, не подвергаясь никаким историческим изменениям, то для марксиста, наоборот, логика как выражение всеобщих и необходимых связей в природе, обществе и мышлении – это культурное образование, продукт истории. «Теоретическое мышление каждой эпохи.., – писал Энгельс, – это – исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и вместе с тем очень различное содержание» ¹⁹. Такое корен-

¹⁷ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 23, с. 86.

¹⁸ Leach Е.С. Lévi-Strauss. Moderne Theoretiker, p. 57.

¹⁹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 366.

154

ное расхождение в оценке природы логического не могло не отразиться на оценке и понимании исторического.

Поскольку марксист считает, что в логике история мысли должна в общем и целом совпадать с законами мышления, история уже не может быть безразличной по отношению к познанию вообще. Если брать конкретное познание, то анализ каждый раз обнаруживает: теория не только не исчерпывает всего содержания наличной эмпирии, такую задачу наука и не может себе ставить, но и всего существенного содержания этой эмпирии, то совпадение логики и истории вообще требует каждый раз дополнения конкретным историческим исследованием. Вот почему марксистская теория познания не только не оставляет историю лежать мертвой в качестве простой предпосылки познания, как поступает в лучшем случае позитивизм, а делает ее своим необходимым принципом и элементом, в чем видит путь преодоления узости наших представлений, выявляющейся при столкновении с «более богатой исторической действительностью» ²⁰.

«Мы должны отметить, – пишет один из интерпретаторов структурализма Леви-Стросса Г. Лантери-Лора, – что в тот момент, когда происходит интенсивная разработка понятия структуры, понятийный аппарат исторических наук сравнительно беден, хотя невозможно перечислить огромное количество марксистских работ по философии истории, а также трудов по изучению основных ценностей в истории; однако эпистемология историчности почти не развита и не может быть противопоставлена эпистемологии структур» ²¹.

Может ли быть вообще «эпистемология структур» противопоставлена «эпистемологии историчности» – вот в чем заключается основной и главный вопрос, который по большей части обходится вообще. Ответ на него зависит от того, что мы, собственно, имеем в виду, когда говорим об «эпистемологии историчности».

Структурализм понимает эту «эпистемологию» совершенно определенно. Для структурализма «иптеллигибель-ность истории» кончается там, где «нет возможности открыть структуру, которую можно перемещать из одной

²⁰ См.: Копнин П. В. К вопросу о методике историко-философ-_г] ского исследования. – Вопр. философии, 1967, № 5, с. 115. Lanteri-Laura G. Historié et structure, dans connaissause de 1’homme. – Annales économies, sociétés, civilisation, P., 1967, N 4, p. 805.

155

эпохи в другую» ²². Мы видели, для Маркса «интеллиги-бельность истории» не только не кончается с открытием инварианта, сохраняющего свою основную конструкцию на протяжении довольно обширного отрезка исторического времени. Более того, «высшая интеллигибельность» начинается только там, где эта основная конструкция претерпевает существенные модификации, характеризующиеся историческими условиями, которые уже нельзя перемещать из одной эпохи в другую. Вместе с тем исторически характеризуется и основная конструкция («структура»), перемещаемая из одной эпохи в другую. «Эпистемология структур» представляет собой, таким образом, отколовшуюся часть единого сложного процесса познания, всего лишь обломок спирали, который, не видя себя в качестве части этого более широкого целого, имеет о себе весьма извращенное представление.

Диалектика как логика и теория познания (по замыслу ее создателей Гегеля и Маркса) является наиболее полным и адекватным выражением сущности человеческого познания. Диалектика выражает и включает в себя все основные ступени развития (исторического и логического) познания от незнания к знанию, весь инструментарий такого познания – наблюдение, описание, эксперимент, модель, теорию, формализм и т.д. Следовательно, каждое достижение в области совершенствования этих частных приемов исследования является также приобретением диалектики и вместе с тем «эпистемологии историчности», поскольку последняя есть всего лишь одна из форм проявления диалектики человеческого познания. Дилемма «структурализм или историзм» для марксиста может быть рационально осмыслена только как выражение реальной дилеммы человеческого познания – дилеммы логического и исторического, их противоречивого единства.

²² Ibid., p. 809 – 810. «Интеллигибельность не только не завершается историей, – пишет Леви-Стросс, – но историю следует рассматривать как отправной пункт в поисках любой интеллигибельности» (Lévi-Strauss С. La pensée souvage, p. 347).

Оглавление

Введение 3

Глава первая

Восхождение от абстрактного к конкретному и единство логического и исторического

1. Что такое абстрактное мышление? 14

2. Абстрактно-всеобщее и конкретно-всеобщее 18

3. Противоположность абстрактного и конкретного 23

4. Историзм как форма разрешения противоречия абстракт ного и конкретного 29

Глава вторая

Абстрактное тождество логического и исторического

1. Предварительные замечания о тождестве, различии и противоположности 37

2. Абстрактное тождество исторического и логического как абстракция от истории 39

3. Абстрактное тождество логики и истории как форма раз решения противоречия исторического и логического 42

4. Зачем нужно абстрагироваться от истории? 45

5. Абстрактное тождество логического и исторического как проблема 47

6. Про «сюртук», или что такое неполнота абстракции... 53

7. Совпадение онтогенеза с филогенезом и единство логи- ского и исторического 65

Глава третья

Единство логического и исторического

как тождество противоположностей,

или конкретное единство логического

и исторического

1. Недостаточность абстрактного тождества логического и исторического 70

2. Обнаружение недостаточности абстрактного тождества логического и исторического 73

157

3. Преобразование исторического в логическое 79

4. Экспроприация мелких собственников как историческая предпосылка возникновения капитала 90

5. Создание машинного производства как условие реального подчинения труда капиталу 92

6. Логический смысл исторического описания борьбы рабо чего класса за сокращение рабочего дня и повышение заработной платы 98

7. Логическое значение описания исторических преобразо ваний в сфере обращения, произведенных капиталом 102

Глава четвертая

Единство логического и исторического в целом

1. О так называемом «оборачивании» исторического в ло гическом 106

2. О генетизме, историзме и так называемой «анатомиче ской формуле» 115

3. Теоретическая преемственность и критика как формы разрешения противоречия логического и исторического 125

4. «Историческая школа» в методологии науки 134

5. Историзм и натурализм в понимании природы человече ского мышления 137

Заключение: историзм или структурализм 145

Сергей Николаевич

МАРЕЕВ

Диалектика логического

и исторического

и конкретный историзм

К. МАРКСА

Утверждено к печати

Философским обществом СССР

и Институтом философии АН СССР

Редактор издательства В.В. Онуфриев

Художник О.В. Камаев

Художественный редактор Н.А. Фильчагина

Технический редактор 3. Б. Павлюк

Корректоры М. в. Борткова,

Л.И. Левашова

ИБ № 26902

Сдано в набор 30.08.83.

Подписано к печати 24.01.84.

Т-03527. Формат 84хЮ8»/з2-

Бумага типографская № 1.

Гарнитура обыкновенная новая.

Печать высокая.

Усл. печ. л. 8,4. Усл. кр.-отт. 8,61. Уч.-изд. л. 8,9.

Тираж 3400 экз. Тип. зак. 753.

Цена 95 коп.

Издательство «Наука» 117864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая типография издательства «Наука»