Субъект как «я-и-другой-я»

 

Естественная тенденция в том, чтобы концептуализировать трансцендентное как «другого», несмотря на то, что это есть измерение субъекта и, следовательно, оно также обозначается первым лицом местоимения «Я» и его возвратной формой «меня». Внутри субъекта это ядро и основание индивидуальности. Оно ощущается как «другой», но это все тоже «я». Существует глубокое напряжение внутри поля переживаний субъекта между «я» как личным субъектом и «я» как трансперсональным субъектом. Тем не менее, отношение этих  измерений внутри субъекта часто выражены как «Я и Ты» или «Я и не-Я». Но эти формулы не передают напряжение внутри субъекта. Они незаметно расщепляют субъекта. Они не достигают на лингвистическом уровне того, чего достигали мифы и ритуалы в древних мистериях – взаимного переплетения этих двух измерений Я. Даже фраза Христа – «Я и Отец одно» –  в этом отношении является проблематичной. Психологически эта формула верна, но семантически местоимение и существительное не могут смешиваться полностью. «Я» и «Отец» передают здесь некоторое ощущение себя как другого этому другому. Как вы помните, в течение первых веков христианства теологи столкнулись с подобной дилеммой в вопросе о различных ликах или «природах» Бога в поисках формулы, сохраняющей одновременно различия и союз Отца и Сына (см. Jung, 1951, para. 171).

Мы унаследовали ту же тему из аналитического интереса к феноменологии коллективного бессознательного. Таким образом, «пробка» относится к центральной проблеме юнгианской герменевтики. Эта проблема в неизбежном влиянии коллективного бессознательного. Она в том, что личное местоимение «я» означает субъекта в своей уникальной Самости и также измерение этой уникальной Самости, которое есть трансцендентный или трансперсональный субъект каждого человеческого бытия: я-и-другой-я.  

 

 

Актуальная heimarmene

 

Я хотел бы озаглавить свои финальные размышления «Актуальная heimarmene». В течение сессии пациент сделал ряд замечаний по поводу популярного телевизионного сериала. Эти серии были про жизнь крестного отца мафии. Он также был в анализе. В одном эпизоде его аналитик-женщина, пострадавшая от изнасилования, боролась со своим контрпереносом. Ей отчаянно хотелось сообщить своему пациенту-гангстеру имя человека, который это сделал, чтобы он отомстил за нее. Но она сдержалась, убежденная, что не следует раскрывать эту информацию. В другом эпизоде она горячо спорит с мужем, который также является аналитиком. Про этот эпизод мой пациент сказал: «Думаю, что аналитики всю свою жизнь борются с теми же проблемами, что и все мы».

Эта ремарка выражала переносные отсылки текста на недавние переживания пациентом  свидетельств моего несовершенства, активированных его отцовским комплексом. Однако этот небольшой фрагмент текста является также нарративом испытания внутри субъекта времени и инкарнации. Интерпретируя «впереди текста», мы видим в первую очередь, что субъект семантически рассеян между местоимением «я», «аналитиками» и, наконец, «все мы».  Здесь «аналитики» и «все мы» репрезентируют отношения трансцендентности и имманентности внутри субъекта «я». Но это были отношения, в которых трансцендентность отрицает имманентность. Хотя он меня идеализировал, я был, как показывает текст, единичным воплощением чего-то большего – «аналитиков». Метафорической траекторией этой проекции была фигура Антропоса –активированный процесс индивидуации внутри него. Но он всегда проецировал свою способность к изменению на других, особенно на авторитарные фигуры, персонифицированные здесь «аналитиками». В этом состоянии порыв к индивидуации переживался как кастрирующая критика и  навязывание. В результате он был хронически агрессивен.

 «Думаю, что аналитики всю свою жизнь борются с теми же проблемами, что и все мы». Здесь, однако, поляризованный конфликт внутри субъекта ослабляется. Внутри субъекта происходит процесс инкарнации. Переносная проекция производит трансцендентное и трансперсональное, которое «гнездится» в бесконечной пропорции вблизи личных отметок жизни и смерти. Эти два измерения, символизированные «аналитиками» и «всеми нами», соединяются в регистре времени, который текст метафорически описывает, как «всю свою жизнь борются с теми же проблемами». В этой внутренней борьбе «аналитики» и «все мы» реализуем теологическую формулу единства Отца и Сына, Я и не-Я.

Ключ к этому маленькому тексту, однако, в выражении «я думаю». «Я думаю» здесь не является актом бессознательного выбора на грани случайности. Если интерпретировать «впереди текста», «я думаю» выражает испытание объединением персонального и трансперсонального через акт подтверждения новой Самости. Для Рикера сущность само-подтверждения идентична тому, как держать слово: оба акта подкрепляют константность идентичности во времени. Держа свое слово, я являюсь сегодня тем же человеком, что и вчера, когда давал это обещание. Так я сохраняю константность идентичности. Но в отличие от константности идентичности, названной Рикером (1992) «приобретенными диспозициями и остатками идентификации с чем-то» (p. 122) и тем, что мы называем heimarmene, само-подтверждение является непрерывным творением себя. Сдерживая свое слово, я обновляю свою идентичность с каждым доказательством. Я воссоздаю себя, поддерживая свою надежность для других (pp.124, 168). В нашем тексте «я думаю» означает актуальное heimarmene, означает преодоление компульсивного повторения через непрерывный сознательный выбор перемен.

Слово «думаю/полагаю» предполагает состояние неопределенности. Интерпретируя «впереди текста», неопределенность «я думаю» относится к небуквальной реальности воображения. Здесь «думать» означает «фантазировать». Это означает играть с фантазированием возможности нового бытия (6). Эта неопределенность «думанья» также является точкой доступа, через которую послания будущего вступают в настоящее. Это «еще нет» пациента одновременно приглашается и получается в таком заявлении. Что он получает через акт само-подтверждения, так это надежду на перемены. Неопределенность «я думаю» является, заимствуя фразу у Рикера, «кредитом без гарантий, но доверием, превосходящим любые подозрения» (1992, pp. 22-23). «Я думаю» выражает это доверие, находящееся в ядре подтверждение и являющееся основанием надежды.