Расширение значения телеологии

 

Исследуя это измерение телеологии, я сначала предполагаю, что телеология относится ко времени, особенно к ощущению будущего. Телеологию трудно концептуализировать. Это некаузальная перспектива, выражающая измерение будущего, действующая  в настоящем. Эта идея будущего, действующего в настоящем, является ключом к значению телеологии. Из трех измерений времени – прошлого, настоящего, будущего – только у будущего нет субстанциональной связи с актуальным. Настоящее является актуальным, и прошлое содержит элементы актуального благодаря памяти, артефактам, архивам  и т.п. Но будущее существует только в акте воображения возможностей (3). В этом смысле будущее вне времени, но еще не внутри времени. Когда мы замышляем или воображаем еще не существующее будущее, первичный феномен коллективного бессознательного представлен в сознании. Наши представления относятся к некаузальному измерению бытия собой. Это не обязательно обнаруживается прямо в содержании наших представлений, на которые, очевидно, может влиять наш опыт. Это возможность переживать ощущение времени как относящееся к будущему, что дает нам переживание  коллективного бессознательного. Приведу аналогию. Когда я слушаю мой голос в записи, я висцерально переживаю феномен бессознательного. Я переживаю неизвестную часть себя – то, как мой голос, который я никогда прямым образом не слышу, на самом деле звучит для других (4). Подобным образом ощущение будущего времени содержит импринт коллективного бессознательного, который мы не можем переживать прямо. Но в отличие от непосредственного слушания записанного голоса, мы переживаем коллективное бессознательное через интерпретацию.

Через телеологию будущее время становится символом.  Оно символизирует измерение идентичности, образуемое неличной прожитой жизнью через временные связи, причины и следствия от рождения и до настоящих дней. Это измерение «самого себя» не является прямым присутствием сознания. Это только репрезентация – репрезентация в сознании, но она всегда там. Она вступает в наше осознание замаскированной под ожидание того, чего еще нет, и того, что может быть. В видении стеклянного гроба мой пациент переживал трансперсональную природу своего я косвенно через мотив наполненного звездами космоса и мысли о расширении времени до вечности. Но каждый акт переживания будущего времени символизирует этого трансперсонального субъекта.

Мое второе предположение – что телеология про отношение бытия и времени, про бытие во времени, про время бытия, и также про бытие, которое есть время. Центральное переживание моего пациента, прорабатывающего свое детское видение, это трансформация ощущения ужаса. В детстве это видение полета в бесконечном времени ужасало его. Оно репрезентировало отсутствие материнского контейнирования, переживаемое как травма отвержения. Как всегда с травмами отвержения, это было в то же время разрывом в интрапсихической территории субъекта травматическим расщеплением таинственного единства персонального и трансперсонального. Внутри субъекта трансцендентность отрицает имманентность, что представлялось в образе бесконечного космоса. Но в процессе анализа это видение себя стало фигурой трансперсонального внутри его ощущения себя.  Этот бесконечный заполненный звездами космос и, что более важно, его собственный страх пустоты теперь персонифицировал  единство, «которое не имело другого способа выразить масштаб своего бытия». Трансценденция еще была «другим», но уже благотворным, а не мешающим.

В конце концов началось глубокое исцеление. Он увидел образ стеклянного гроба в бесконечном космосе как репрезентирующий не просто бесконечное расширение времени в будущее, не просто как мысль, что он никогда не «будет жить снова», он символизировал бесконечное время как тело Самости. Он осознал, что этот образ с ребенком в стеклянном гробу больше не относится к вечной изоляции в пустом ничто. Теперь он увидел этот образ как человеческую форму, одну из неисчислимых частичек света, составляющих звездный фон космоса. Будучи звездой, он принадлежал космическому существу, представленному как бесконечный космос. Другими словами, «вечность» больше не относилась к порядку времени, отрицающему его ограниченное ощущении бытия, оно стало фигурой его бытия. Мысли о бесконечном времени, которые всегда ужасали его, принимали форму симптомов. И когда этот ужас давил на его сознание, он защищался всемогущими фантазиями. Теперь он пережил мысли о вечности символически как новый способ бытия. Он нашел в своей собственной истории живой символ таинственного единства персонального и трансперсонального внутри самого себя.

Перед лицом попытки ассимилировать опыт вечности как  в шкале времени, так и в идентичности, это было бы утешающим – ограничить  наше рассмотрение динамикой и нарративами индивидуального развития в детстве.  Мы начинаем историю с персональной отметки рождения. Далее факт бытия в бесконечно широкой шкале времени в каждый момент может быть рассмотрен как также имеющий конституирующее влияние на идентичность, осознаваемое или неосознаваемое. Переосмысление времени через телеологию удаляет рождение и  смерть в качестве краев или отметок жизненного нарратива и выставляет опыт бытия субъекта в полноте времени.

Благодаря телеологии мы видим, как коллективное бессознательное вносит вклад в переживание времени своего бытия. Оно дарует ощущение участия в субъекте, объединяющем единичное бытие с анатомией архетипов и биографией человеческой истории, эволюции и т.п. (Neumann, 1976, p. 12). Телеология воспринимает страдания и надежды субъекта, соединяя время жизни с временем истории и временем личности (Jones, 2000; Jung, 1968, p. 136).Так как мой пациент столкнулся с видением стеклянного гроба, у участия в этом бытии было две стороны; трансценденция и отрицает, и подтверждает уникальность идентичности субъекта. Когда трансценденция доминирует внутри субъекта, существует диссоциация, депрессия отвержения, ненависть к себе, ложная Самость, фрагментированное я, расстройства характера и все нарушения самооценки. И существует отчаяние. Четырехлетним ребенком мой пациент чувствовал, что никогда не будет жить снова. Это не только экзистенциальное отчаяние, это также психологическое отчаяние. Отчаяние может вести к стоической установке на терпение, но оно также ведет к убеждению, что реальные психологические изменения невозможны, что «никогда больше» это не случится. Это установка heimarmene (судьбы).