Абордаж

По бушующим морям

Мы гуляем здесь и там,

И никто не ждет нас в гости…

(из песни)

Основная заповедь яхтсмена - одиночника сохранять спокойствие в любой обстановке.

Славный парусный тримаран “Бриз” летит вдоль Летнего берега Белого моря. Проходим Лопшеньгу. С моря катится тяжелая зыбь, у отмелого берега сильный прибой, море в пене. Испытанный экипаж борется со стихией: я кручу румпель, ездовая собака Вайда спит в рубке.

Поход заканчивается. Позади Кандалакшская губа, Терский берег, Горло Белого моря, Зимний берег, Двинская губа. Иду быстро, по семьдесят километров в день, но погода портится, последние двое суток из-за шторма простоял на берегу. Сегодня должен выбраться на конец Онежского полуострова, завтра, если повезет, буду на Соловках, на Анзере, а там и Кемь рядом.

Смысл похода состоял в попытке пройти на легком туристском судне Горло Белого моря. Это удалось, но чем дальше углублялся я в восточную часть моря, тем меньше она мне нравилась. Шторма, шквалы, сильные течения – дело обычное. Но когда на тебя пикирует реактивный истребитель, вокруг плавает, летает и валяется по берегам черт знает что, а на пляже вместо медвежьих следов видишь гусеничную колею трехметровой ширины, хочется побыстрее убраться из данного района.

Тримаран идет с попутным ветром, покачиваясь на волнах; чтобы зря не пыжиться, уменьшил парусность. Обогнул очередной мысок, Лопшеньга исчезла из виду, сзади появился какой-то катерок. Через час нагнал; из люка, сверкая погонами, высунулся офицер-пограничник: - Стой, документы!

Начинаются очередные приключения. Пограничники… Катеришко у них так себе, не мореход, можно и уйти. Но зачем? Ложусь в дрейф. Мой паспорт перекочевывает к офицеру.

-Пропуск! Погранзона! Нет пропуска? Идем на заставу в Лопшеньгу!

-А ветер откуда дует?! – кричу я. –До Лопшеньги три дня лавировать! Пошли объясняться на берег!

На катере заминка.

-Не можем, разобьет!

Из рубки появляется Вайда. На катере возня, высовывается дуло автомата Калашникова.

-Уберите автоматы! У меня нет оружия!

-У тебя нет, а у нас есть! Суда качает, тримаран дрейфует, катерок относит в сторону.

-Подойти к борту

Два солдата – пограничника, несмотря на мои протесты, прыгают на тримаран. Загоняю их, чтобы не мешали, в рубку. Иду к берегу, только бы перегруженный тримаран не потерял ход и не развернулся лагом в прибое! Но проносит, аккуратно выскакиваю на пляж. Солдаты оттаскивают тримаран подальше от воды.

-Ребятки, - спрашиваю, - вы соображали, куда прыгали?

-Служба такая!

Служба службой, но будь волна чуть побольше, кормили бы рыбок вместе со своими сапогами и автоматами.

Острота момента стихает. Катерок ушел в Лопшеньгу, мы топаем по берегу. Солдаты -молодые ребята, несутся как лоси; через пятнадцать километров я весь в мыле.

-Ну где это видано, чтобы нарушителя вели на заставу пехом! Неужто у вас вертолета нет? – Увы, нет.

-Так что же вы меня у Лопшеньги-то не задержали? Вы же меня видели! Не пришлось бы топать пешком! Видеть-то видели, да пока нашли бензин да завели катер…

Перед деревней пасется стадо: бык, говорят, злющий! Одно спасение – на дерево! А Вайда – собака городская, коров боится! Слава богу, опять пронесло.

По деревянным тротуарам шествуем по деревне; не знаю, что подумали местные жители, глядя на нашу процессию. Впереди, изображая из себя пограничную собаку, рвется на поводке Вайда, я - за ней, за мной солдаты с оружием, успевают на бегу здороваться с бабками.

Влетели на заставу, прямо в кабинет начальника, капитана Ермолова.

-Капитан,- говорю, - Вы были на катере? Вы поступили крайне неосторожно! В прибое я мог утопить ваших ребят как котят!

Капитан засмущался:

-Ладно, в следующий раз будем знать. С такими судами мы еще дела не имели!

Кто, куда, зачем и отчего. Оказывается, получилось у меня не хуже, чем у Матиаса Руста, севшего за пару месяцев до того на легком самолете на Красную площадь. Невзначай я влез в запретный район, где испытывают атомные подводные лодки и производят учебные стрельбы баллистическими ракетами, беспрепятственно, как нож в масле, прошел по нему 600 км, к тому же побывал на фарватере, где без досмотра ходят иностранные суда. Поймали случайно, на излете; видимо, проявили сознательность местные бичи, любители браги, печки и Стендаля, рядом с избушкой которых я отстаивался во время шторма.

Выяснив отношения, перешли на светский тон. Позабавил рассказ капитана о том, как сельсоветы двух деревень Лопшеньги и Яреньги, соревнуются, у кого лучше обставлено кладбище. Пограничники – люди свои, службу несут крепко, но за перестройку.

После походной жизнь на заставе как в доме отдыха. Никаких кутузок, комната с телевизором, детективы, прогулки с собакой по деревне. Дежурный вежливо приглашал на завтрак, обед, ужин и даже в кино. Вайду, быстро сообразившую, что к чему, баловали косточками. Ждали высшее начальство, но оно не явилось по техническим причинам: море снова развезло, местные лодки – доры – не могли пройти прибой и забрать пассажиров с рейсового теплохода. Поступило указание отправить меня в Архангельск.

Дорожки здесь – чертей гонять! На гусеничном вездеходе, вытрясшем всю душу, съездили за тримараном. Моих хозяев поразило, когда я засунул его в мешок.

-Надо же, а ведь крупное судно!

Рано утром на рейде стал теплоход “Соловки”. Капитан Ермолов отдал мне паспорт, сам отвез нас на доре, помог погрузиться. И поехали мы с Вайдой в Архангельск, где нас должен был ждать пограннаряд.

Теплоход шел через Двинскую губу, играли учебную тревогу “Человек за бортом”, вдали виднелись боевые корабли. Прошли остров Мудьюг, поднялись вверх по Северной Двине. На подходах к Архангельску весь правый берег реки забит причалами, множество судов грузится лесом.

Надо же! В Архангельск теплоход пришел на три часа раньше срока; естественно, встречающих не оказалось. Зачем, думаю, зря беспокоить людей! Идет перестройка, им не до меня. Выгрузился с теплохода, спросил, где тут вокзал, и покатил по улице свою тележку.

Время к полуночи. Стою к кассе. Вайда разлеглась посреди очереди. По залу идет офицер-пограничник, останавливается и вымученно улыбается:

-Здравствуйте, Владимир Иванович!

Подходит еще один офицер.

-Здравствуйте, - улыбаюсь в ответ. – Что же вы меня не встретили? Видали мой багаж? Я, пока до вокзала добрался, все колеса поломал о ваши архангельские бордюры!

-Да, знаете, “Соловки” пришли на три часа раньше…

Размялись они неплохо: опоздали к теплоходу, бросились искать по городу, не нашли, никто не видел, хотя я с рюкзаками прошел его из конца в конец; кинулись на вокзал, прочесали предыдущий поезд.

-Что будем делать? Наше начальство очень хочет с Вами познакомиться!

К чему отказывать вежливым людям!

-Ладно, - говорю, - я ведь обречен здесь сидеть до утра. А у вас, наверное, все-таки лучше! Рабочей силы не найдется? А то неудобно офицеров в форме заставлять таскать рюкзаки!

Позвали солдата; тот, пробуя, почем туристский хлеб, потащил в камеру хранения мой рюкзак, офицер повел на поводке Вайду, я покатил тележку с тримараном. Потом сели в джип.

-Да, шуму Вы наделали много! – заявил пожилой майор. –Удивляюсь, как Вы вообще остались живы! Там же полигоны, стрельбы. Задали нам работы! Теперь мы о Вас знаем больше, чем Вы о себе сами. Мы знаем, что Вы – очень хороший человек. И убеждают не бумаги, а вот это! – и он ткнул пальцем в карту.

Убедило то, что доктор физико-математических наук, которому вроде бы сам бог велел сбежать за границу, выйдя беспрепятственно на судовой ход и имея возможность остановить любое из идущих по нему иностранных судов, вместо этого развернулся и пошел поперек Двинской губы.

Под утро нас с Вайдой отвезли на вокзал. Офицер пожал мне руку, пошел было к джипу, почему-то вернулся, снова пожал руку и уехал.

Все начинается и кончается на Московском море. Лес мачт, палатки, огни костров, круг боевых друзей – капитанов туристского флота.

Не посрамил! – таков был приговор.

1987