Антиэтатизм

После краха СССР целый ряд видных обществоведов стал заявлять, что рассматривали свои исследования как «сопротивление системе». Кто-то этим бравировал, другие при новой конъюнктуре демонстрировали свою лояльность новому режиму, но, в общем, эти заявления не вызвали в сообществе ни удивления, ни тем более протестов. Было ощущение, что так и было. Вспомним откровения А.С. Ципко: «Наше мышление… рассматривало старую коммунистическую систему как врага, как то, что должно умереть, распасться, обратиться в руины, как Вавилонская башня» [52].

Под «коммунистической системой» понималась именно вся система — и общественный строй, и политическая надстройка, и, главное, государство со всеми его институтами. В то время интеллигенция, да и большинство населения не видели гораздо более фундаментальной деформации «их мышления»: та часть элиты обществоведов, которая составила интеллектуальную бригаду власти во время перестройки, была проникнута антиэтатизмом.

В тот момент казалось, что это была конъюнктурная политическая установка, необходимая для нагнетания враждебности к государству именно советскому. Но то, как повели себя эти люди и после ликвидации СССР, наводило на мысль, что перед нами предстала необычная социокультурная группа — что-то вроде перманентных революционеров , о которых мы смутно помним из курса истории, из Достоевского или «Вех».

Трудно сказать, собралась ли эта элитарная группа уже в ходе перестройки как ее авангард, как «партия новейшего типа» или, наоборот, перестройка произошла потому, что эта партия сплотилась в полуподполье начиная с 60-х гг. Скорее всего, и то, и другое — оба процесса раскручивались в кооперативном взаимодействии. Возможно, ненависть вызывало российское государство во всех его формах, т.к. нередко были оговорки, что на Западе, мол, государство находится под контролем гражданского общества, они друзья-партнеры.

Конечно, программа свержения прежнего режима всегда обладает инерцией, и погасить ее — важная задача, иначе интеллектуалы революции продолжают подпиливать основы уже своей легитимности. В советской революции этому явлению придавали большое значение, и все равно переход от разрушения к государственному строительству был очень трудным — возник ряд конфликтов, закончившихся репрессиями 1930-х гг. К концу 20-х гг. антигосударственное чувство было подавлено, особенно непримиримо в ходе борьбы с концепцией «перманентной революции». Антигосударственная «оттепель» Хрущева также успеха не имела. Но начиная с 1960-х гг. в инакомыслии снова активизировалась компонента антиэтатизма.

Подрыв государственности продолжался по нарастающей, и, в принципе, весь антисоветский проект опирался на присущее обывателю чувство неприязни к бюрократу (чиновнику) — на деле к государству. Большой антигосударственной программой стала перестройка. По своей крайней антигосударственности это была небывалая операция. В эрудированной части обществоведов и гуманитариев были в ходу изречения Маркса о государстве типа: «Централизованная государственная машина, которая своими вездесущими и многосложными военными, бюрократическими и судебными органами опутывает (обвивает), как удав, живое гражданское общество, была впервые создана в эпоху абсолютной монархии… Этот паразитический нарост на гражданском обществе, выдающий себя за его идеального двойника… Все революции только усовершенствовали эту государственную машину, вместо того чтобы сбросить с себя этот мертвящий кошмар… Коммуна была революцией. против самого государства, этого сверхъестественного выкидыша общества» [239, с. 543-546].

В программе перестройки была поставлена цель разгосударствления — всего и вся. В книге-манифесте «Иного не дано» Л. Баткин, призывая к «максимальному разгосударствлению советской жизни», задает риторические вопросы: «Зачем министр крестьянину — колхознику, кооператору, артельщику, единоличнику?.. Зачем министр заводу, действительно перешедшему на хозрасчет и самофинансирование?.. Зачем ученым в Академии наук — сама эта Академия, ставшая натуральным министерством?» [211].

Возьмите труды профессора МГУ А.П. Бутенко — марксиста и философа. После ликвидации СССР, в октябре 1994 г., он так пишет о Советском государстве: «Был создан не социализм, а общество-монстр, двуликий Янус, клявшийся в своей верности людям труда, которым он бросал подачки с барского стола, но верой и правдой служил бюрократии, номенклатуре. Именно это общество — казарменный псевдосоциализм как коммунистическая разновидность тоталитаризма — и было отвергнуто народом, рухнуло, перестало существовать» [240].

В этом наборе слов нет содержательного знания о предмете, но профессор А.П. Бутенко, повторяя эти слова с небольшими вариациями почти десять лет, прослыл теоретиком советского строя.

В 1996 г. он пишет об СССР: «Ни один уважающий себя социолог или политолог никогда не назовет социализмом строй, в котором и средства производства, и политическая власть отчуждены от трудящихся. Никакого социализма: ни гуманного, ни демократического, ни с человеческим лицом, ни без него, ни зрелого, ни недозрелого, у нас никогда не было».

Почему же у нас ничего не было, никакого строя? Потому, что «по самой своей природе бюрократия не может предоставить трудящимся свободу от угнетения и связанных с ним новых форм эксплуатации, процветающих при казарменном псевдосоциализме с его огосударствлением средств производства».

Здесь антисоветизм доведен до степени тоталитаризма: бюрократия, т.е. государство, по самой своей природе — эксплуататор! Это доходящая до абсурда антигосударственность — ведь никакое государство не может выполнять своих задач, не изымая у граждан части продукта их труда. Это фантазия под прикрытием марксизма.

Фантом Советского государства как эксплуататора усиливается нравственной проблемой: в «административно-командной системе» бюрократия превратилась в класс, который фактически владеет средствами производства. Раз так, то, согласно политэкономическим законам (особенно трудовой теории стоимости), этот класс эксплуатирует наемных работников, изымая созданную ими прибавочную стоимость. Значит, в советском обществе царит социальное неравенство, тем более подлое, что класс эксплуататоров маскирует свою сущность фикцией общенародной собственности. Эта идея сформулирована Марксом в отношении любого государства, а затем развита Троцким в его теории перманентной революции.

Г.С. Батыгин фиксирует факт: «Нельзя не учитывать, что „оттепель“, обозначившая конфронтацию (пишущей) интеллигенции и бюрократизированной власти, сопровождалась взрывом коммунистической экзальтации. Троцкистская идея перманентной коммунистической революции стала основой антисталинского движения» [4, с. 81].

В другом месте он расширяет описание этого факта: «Основной мотив критической атаки на власть заключался в демонстрации ее несоответствия коммунистическим идеалам, утраты „ленинских“ принципов и бюрократического перерождения. Искренней одухотворенностью и яркостью публицистической риторики интеллектуальная атака 1960-х годов напоминала ликвидированную из исторической памяти атаку троцкистской оппозиции. Как и в 1920-е годы, акцентировалось соответствие институциональных порядков принципам революционной морали — честности, бескорыстию, идейности. Предполагалось, что само слово правды преодолевает идейный и нравственный коллапс советского режима» [4, с. 55].

Опыт антисоветского проекта наводит на такой вопрос: почему значительная часть обществоведов, начав свою миссию с экзальтированного марксизма и плавно сдвинувшись к антисоветизму и антикоммунизму, одержав победу, не увлеклась строительством буржуазного общества, а направила революционный пыл на их же собственную «либеральную» власть?

Напрашиваются два объяснения. Первое: это особая субкультура, которая отвергает любую совместимую с размеренной жизнью политическую систему, — бунтари с мессианскими заскоками. Второе: эта их революционная ненависть направлена не на какой-то социальный строй или политическую систему, а именно на Россию и ее государственность как имманентное зло. Как бы ни утряслась жизнь в России, хотя бы для передышки людей, ее надо сломать, даже если никакого внятного положительного проекта у них нет. Если они кого-то и уважают, то только Б.Н. Ельцина — именно как деструктивного лидера.

Подобные люди сумели собраться в сообщество и, подталкивая друг друга, подняться в элиту и даже получить заманчивые титулы. Сейчас, после тяжелейших тридцати лет, можно предположить, что организованное сообщество таких людей, влияющее на государственную власть, весьма опасно для страны и нации.

Е.Т. Гайдар так выражает их кредо, представляя историю России как «красное колесо» (1994): «В центре этого круга всегда был громадный магнит бюрократического государства. Именно оно определяло траекторию российской истории… Необходимо вынуть из живого тела страны стальной осколок старой системы. Эта система называлась по-разному — самодержавие, интернационал-коммунизм, национал-большевизм, сегодня примеривает название «державность». Но сущность всегда была одна — корыстный хищнический произвол бюрократии, прикрытый демагогией» [241, с. 328].

Поразительно, что наша элитарная интеллигенция легко приняла титул Е.Т. Гайдара как демократа и либерала. Он считает, что державность — название хищного бюрократического государства России, хотя большинство населения видело в державности одну из важнейших ценностей.

В книге Ю. Левады «Есть мнение» на основании опросов 1989-1990 гг. был сделан такой вывод: «Державное сознание в той или иной мере присуще подавляющей массе населения страны, и не только русскоязычного. Исторически эти представления о сверхмощи государства, защищающего и обеспечивающего своих подданных, складываются в своеобразную культурно-идеологическую сверхценность». Авторы книги классифицируют близкие типы сознания так: державное — 52-55 % населения, тоталитарный тип сознания — 30-35 %, русское почвенное сознание — 7-8 %.

Это составляет минимум 90 % населения [193, с. 187-188, 197]. Авторы считают, что это сознание — «негатив патерналистского общества,… десятилетиями культивируемый и уходящий в глубь традиций Российской империи» [193, с. 191]. Такое сознание населения возмущает социологов ВЦИОМа, но они хотя бы признают это как реальность. А применение термина «демократы» в приложении к реформаторской элите уже в конце 1980-х гг. вызывало когнитивный диссонанс.

А. Ципко сказал: «Нашими мыслями прежде всего двигала магия революции». Но это была и есть магия перманентной революции ! Эта культурная и даже философская особенность антисоветского сообщества обществоведов была замечена уже у шестидесятников. «Воздухом свободы» шестидесятники и их духовные потомки подышали только при Горбачеве и Ельцине. Первые же попытки «бюрократов и силовиков» восстановить, хоть в минимальном формате, систему государственного управления после 2000 г. вызвали нарастающую ненависть и консолидацию этих обществоведов и гуманитариев.

Пройдем по следам академика А.Н. Яковлева. Ранее были приведены его квалификации советского строя, высказанные публично, когда это стало возможным. Но прошлое его не отпускает. Его спрашивают: «Не жалеете, что в свое время с Горбачевым силовиков не разогнали?» И он подливает масла в огонь: «Я думаю, это наша ошибка. Что касается монстра, я бы его ликвидировал. Кстати, по моей записке КГБ был разделен на несколько частей» [242].

Но что дальше? Его цель достигнута, можно сеять доброе, вечное. Но как будто бес глядит на него из каждого куста: «Опрокинута система ленинско-сталинского фашизма, положено начало построению гражданского общества социального либерализма. Но только начало. Социалистическая номенклатура, дождавшись своего часа, снова пытается вернуть общество в стадо с его привычной рабской психологией» [46, с. 632].

Это пока что мягкий упрек тем, кто увлекся «построением гражданского общества социального либерализма» и утратил бдительность. Он прямо указывает логово зла: «Форсированная бюрократизация демократии может привести к ее падению без всяких мятежей и бунтов. И решающую роль в переходе к масштабному авторитаризму сыграет чиновничья номенклатура. Если народы России хотят быть свободными гражданами и хозяевами, они должны начать настоящую освободительную борьбу против диктатуры чиновничества и воровского бизнеса, которые намертво связаны между собой» [46, с. 654].

А.Н. Яковлев — академик РАН по Отделению экономики — представил коллективного врага народа в лице государственного аппарата: «Меня тревожит наше чиновничество. Оно жадное, ленивое и лживое, не хочет ничего знать, кроме служения собственным интересам. Оно, как ненасытный крокодил, проглатывает любые законы, оно ненавидит свободу человека… Я уверен: если у нас и произойдет поворот к тоталитаризму, то локомотивом будет чиновничество. Распустившееся донельзя, жадное, наглое, некомпетентное, безграмотное сборище хамов, ненавидящих людей» [242].

Казалось бы, это заявление слишком общо. Где же тут конкретный враг народа? Ведь нельзя же совсем без чиновников. Поэтому он дает более определенные ориентиры цели: «„Единая Россия“ — это некая секта, искусственно созданная чиновничья организация. Я не знаю, сколько у них там рядовых членов, но знаю, что на 90 % она состоит из чиновников» [242]. «Единая Россия», разумеется, сама по себе не может быть никому ни врагом, ни другом. Суть в том, что в тот момент это была партия В.В. Путина.

Он бросает «черную метку» фашизма Российскому государству «всех времен», независимо от политического режима: «Создается впечатление, что в то время, как уголовщина ленинско-сталинского режима уходит в прошлое, вой мотора корабля власти остается старым, советским. Россия больна вождизмом. Это традиционно. Царистское государство, князья, генеральные секретари, председатели колхозов и так далее. Мы боимся свободы и не знаем, что с ней делать. Я понимаю, что тысячу лет жить в нищенстве и бесправии — другого менталитета не создашь. Отсюда и появляются у нас фашистские группировки. „Идущие вместе“… Завтрашние штурмовики» [242].

В целом рассмотрение дискурса идеологов перманентной революции актуально. Они не исчезли из российского политического пространства и остались в элите постсоветского обществоведения. Вот что писал А.Н. Яковлев примерно в 2003 г.: «Ползучая реставрация нарядилась в одежды стабилизации. Разрыв между словами и делами снова стал повседневным занятием политиков. Иными словами, непереносимо, когда рушится здание, в фундаменте которого есть и твои кирпичи. Даже в страшном сне не могло присниться, что по стране зашагают отряды мерзавцев, а не созидателей, готовых отстаивать свободу человека» [46, с. 13].

А.Н. Яковлеву в его ненависти к чиновникам вторит Е.Г. Ясин. Для него бюрократы и государственники — враги, антиподы либералов. Их укрепление он трактует как «полицейское государство» (а кое-кто из этой «партии» прямо говорит о «фашистском государстве»). Е.Г. Ясин заявил в обращении к «демократам»: «События вокруг ЮКОСа — это шаг к победе бюрократии над бизнесом… Это шаг от управляемой демократии к полицейскому государству… До недавнего времени казалось, что президент стоит над схваткой, что ему для равновесия нужны две стороны: либералы и государственники. Теперь стало ясно, что это не так, по крайней мере в данный момент. И выбор его очевиден» [243].

Е.Г. Ясин угрожал В.В. Путину мобилизацией всего «класса» новых собственников и экономическим саботажем: «Владельцы компаний всех размеров формируют единый фронт для защиты своих интересов… Итак, позиция президента ясна, и менять ее он не собирается. Получается, на события могут повлиять только бизнесмены: замедление экономического роста, сопровождаемое бегством капиталов» [243].

Г.Х. Попов накануне юбилея Победы «объясняет» гражданам мотивы, по которым власть стала отмечать этот праздник: «Я понимаю, что все это не случайно. Оказавшись почти что у разбитых корыт в Чечне и Беслане, в обещаниях увеличить ВВП и прочих начинаниях, не имея за душой ничего такого, что могло бы вдохновить всех нас, наши лидеры однопартийного разлива собираются ухватиться за шинель Сталина и даже влезть в его сапоги» [244].

Человек полон ненависти и к государству, и к населению. Таковы и недавние заявления Г.Х. Попова: «Обозначу сугубо тезисно главные проблемы. Их мы обсуждали в Международном союзе экономистов, и они, надеюсь, будут полезны всем, в том числе участникам встречи двадцати ведущих стран мира…

Необходимо изъять из национальной компетенции и передать под международный контроль ядерное оружие, ядерную энергетику и всю ракетно-космическую технику. Нужна передача под глобальный контроль всего человечества всех богатств недр нашей планеты. Прежде всего — запасы углеводородного сырья» [178].

Вот это и есть суть перманентной революции Л. Троцкого: враг — «власть как система, как феномен». Идеал — хаос, который может контролировать только глобальная элита. Создание хаоса — новое оружие в гибридных войнах постиндустриальных стран.

Исследования процессов формирования «серых зон» и зон хаоса (в России и за рубежом) приводят к выводу, что эти продукты деградации государства не являются «наследием прошлого», а возникают в условиях трансформационного кризиса под воздействием «критических моментов» во время институциональных изменений. Расцвет неформальных институтов есть «результат рациональных действий» акторов, способных навязать свои «правила игры». Большим подспорьем им была доминирующая идеология экономического либерализма, требующая минимизации регулирующих функций государства. Так, один из ведущих авторов Положения о выборах 1993 г. и последующего законопроекта В. Шейнис говорил: «Не так страшно, если некоторые богатые люди смогут купить голоса избирателей. Государственное финансирование более опасно для российской демократии».

Вся эта гвардия стареющих шестидесятников, занимая в течение 30-40 лет командные высоты в образовании и учреждениях общественных наук, имела возможность отобрать и воспитать в духе своей парадигмы когорту молодых обществоведов и гуманитариев. В основном они и сидят за рычагами нынешней идеологической машины.

Вот эссе А. Рубцова, руководителя Центра исследований идеологических процессов Института философии РАН. Это изощренное, полное ненависти представление уже постсоветской России — ее государства и населения:

«Публицистика освоила идею: наше государство — стационарный бандит… Грабеж становится цивилизованным и легальным. В вековой истории низкого передела сама страна становится полем быстрой наживы и вечной заготовкой под правильное будущее. Этот контракт никто не навязывал, мы сами его учредили и сами же срываем в новом цикле предательства свободы в истории Отечества. Но пьеса диктует: наш президент в законе при всем желании не может открыто оспорить принцип горизонтального договора как учредительной основы государства. Как автократ он нелегален даже для самого себя; отсюда невроз, идеологическая шизофрения и постоянные обломы в политике.

Мешает втянутость во внешний мир: боязнь обструкции, угроза давления, проскрипционные списки. Оседлый бандит как иностранный агент, завербованный на вывозе и сбыте добычи. Как если бы пираты хранили клад в банке и не могли без аудиенций. Политическое убийство offline (или суицид) еще может взорвать или инфернально навредить, как тень Сергея Магнитского. Власть нащупывает пределы членовредительства, но понимает: все уже на грани.

Поэтому наш автократ вынужден симулировать верность процедуре горизонтальной легитимации и размахивать руками с оглядкой, а не как попадя. Отсюда концентрация бандитизма в политике: народ не насилуют, а соблазняют; ему сушат мозги — мочат лишь оппозицию, да и то фигурально. Беда не в том, что людей покупают, а в том, что они продаются. Власть загоняет в подельники народ — и тут же обносит его на разделе добычи. Она грабит и соучастников, и вовсе невинных: дети за этих отцов еще ответят. Здесь без оглядки грабят не просто природу — этот дешевый размен отбирает у страны будущее.

Стратегия заведомо нестационарна: клонируя идиотов, власть обрубает перспективу — свою, этих людей, страны кормления. Нация как бандит-гастролер во времени собственной истории. Аминь» [245].

И всякий кризис, в который погружаются государство и население, вызывает у этих гуманитариев приступ злобной радости. При этом никакого беспристрастного анализа, никакого конструктивного совета! Да, государство и общество не предвидели многих угроз и рисков, на нефти и кредитах расслабились — критика уместна. Но ведь это функция именно философов и обществоведов — распознать признаки совершенно новых угроз, нового поколения технологий постмодерна. Именно они не объяснили, какие необычные процессы были активизированы на Украине или в арабском мире, вот и приходится действовать «по ситуации» — и в Крыму, и в Сирии.

Но что говорит философ А. Рубцов: «Уже ясно, что грядущий обвал не восполнить подъемом духа. Столько коллективных эмоций, сколько понадобится, просто не бывает, демонизировать врагов России больше некуда, а экстаз долгим не может быть. Падение вынудит освобождаться от балласта… Уже ясно, что основной балласт в этом падении — само безмерно раздутое, гипертрофированное государство, настроенное главным образом на перераспределение ренты и генетически враждебное любому делу. Этот балласт отрицательно активен: ему тем лучше, чем хуже объектам регулирования… Это народ циничный, а разочарование в шкурных ожиданиях бывает острее провалов влюбленности и веры в идеи… Мы уже столкнулись с тем, что боевики умеют только воевать, а потому либо живут на контрибуцию, либо продолжают убивать. Бюрократия в этом плане не столь кровожадна, но не менее проблемна» [246].

Разразившийся в 2013 г. политический кризис на Украине, явно подогретый США с их технологиями «цветных революций» и приведший к насилию и гражданской войне, был воспринят большинством населения России как огромное бедствие. Эта беда сопровождалась интенсивной информационной войной западной прессы против России, что усилило чувство возмущения этой позицией США и Западной Европы. Это чувство, по-моему, возникло у людей самых разных групп.

И вот почти к концу второго года жестокой войны против Донбасса, который пытался получить автономию, известный социолог, директор Левада-центра (бывшего ВЦИОМ) Л. Гудков дает радиостанции «Голос Америки» интервью с объяснением, почему в России усилились антиамериканские настроения. Согласно данным Левада-центра, «уверенность в отрицательной роли США в современном мире всегда преобладала среди населения РФ, но, по сравнению с „доукраинскими“ показателями, в настоящий момент она выше: 71 % в октябре 2015 года против 50 % в сентябре 2013 года».

Вот его трактовка причин этой ситуации: «Эта тенденция началась с приходом к власти Владимира Путина и особенно усилилась после 2007 года, после его речи в Мюнхене, когда явно был взят курс на противостояние с Западом… Дискредитация всех основных ценностей демократии: свободы слова, свободы информации, независимости суда, правового государства, — которые разделяла очень большая часть населения. Это стало первоочередной задачей кремлевской политтехнологии и пропаганды, а усилия по ее реализации достигли какой-то невероятной интенсивности после украинского Майдана. Тогда, во-первых, были подавлены независимые каналы информации, а во-вторых, была развязана действительно чрезвычайно агрессивная и демагогическая пропаганда, которая, в принципе, повторяла старые основные тезисы, но уже применительно к Украине».

Это даже не демагогия, а примитивное очернение, поразительное для доктора философских наук. И этот социолог утверждает, что население России, как бараны, пошло за пропагандой Кремля, а война США в Югославии и в Ираке, разгром Ливии, разрушение Сирии и организация контингентов террористов и изуверов и крупномасштабная «гибридная» война на Украине никак не повлияли на сознание граждан России? В это невозможно поверить.

На таком же уровне Л. Гудков объясняет действия государства Россия: «Коррумпированный, авторитарный режим пытается всеми способами удержать контроль над обществом, блокируя любые источники информации, любую критику, подавляя оппозицию, независимые организации гражданского общества» [247].

Какие примитивные штампы! И вся элитарная прослойка российских обществоведов всё это читает — и ни одного слова возражения или упрека. Если в сообществе обществоведения взяли верх такие философы, наш кризис становится неизбывным.

Очевидно, подобная страстная вражда к государству охватывает небольшую часть населения, подавляющее большинство сохраняет здравый смысл и по опыту знает, что крах государства отбросит всех их в состояние войны всех против всех. Но под давлением идеологии и иллюзорного благосостояния многие становятся безучастны к государству. Им внушили, что они «самодостаточны», что все блага они добывают своим трудом, умом или ловкостью.

Этот сдвиг порождает новые методологические проблемы обществоведения — последствия реформы и психологической обработки.

Вот красноречивый эпизод в сфере методологических новаций в обществоведении. Институт социологии РАН опубликовал в январе 2015 г. главные положения большого исследования «Российское общество в контексте новых реалий» [248]. Они касаются явлений, которые обнаруживаются в кризисном обществе в условиях его дезинтеграции.

В докладе сделаны важные утверждения о взаимозависимости населения и государства. Первое утверждение таково: «За годы реформ в обществе сложилась значительная по своему составу социальная группа населения, способного (по самооценке) жить (существовать, выживать и т.п.) без поддержки государства. В сущности, эту группу людей можно определить как „самодостаточные россияне“. В свою очередь, другую часть населения можно назвать как „зависимые“ без обидного для них подтекста» [248].

Социологи при интерпретации ответов разделили российское общество на две общности: самодостаточные и зависимые. Эти две «модели самосознания» были предложены респондентам социологами, которые формулировали обозначения и вопросы. Насколько обоснованы обе эти «модели» и вопросы?

Заметим, что в мае 2014 г. в СОЦИСе вышла статья Е.Н. Даниловой с противоположным тезисом и убедительной аргументацией (большая выдержка из этой статьи приведена выше) [117]. Представляется, что ее утверждения никак нельзя было игнорировать. Ведь речь идет о важном противоречии в методологии. Здесь уместно напомнить, что идея произвести селекцию населения на «самодостаточных» и «зависимых» (под разными названиями) была выдвинута в самом начале неолиберальной реформы. Народный депутат СССР Н.М. Амосов в 1988 г. в большом манифесте утверждал необходимость, в целях «научного» управления обществом в СССР, «крупномасштабного психосоциологического изучения граждан, принадлежащих к разным социальным группам», с целью распределения их на два типа: «сильных » и «слабых » [249].

Согласно Докладу, респондентам предложили на выбор две якобы альтернативные установки, «характеризующие активную и инертную жизненные позиции»: одни «смогут сами обеспечить себя и свою семью», другие считают, что им «без поддержки государства не выжить».

Но эти установки несоизмеримы, они лежат в разных плоскостях и не составляют дилемму. Респондентам предложены ложные представления о роли государства, и эти формулировки разделяют людей на группы с ошибкой divisio (неверной классификацией на группы). Правильной могла бы быть такая формулировка ответа для первой группы: «Я бы смог своим трудом обеспечить себя и свою семью, но без поддержки государства в реальном мире не выжить никому».

Уже с возникновением гетерогенных общностей типа народов стало невозможным существование самодостаточных людей — еще в древности греки знали, что самодостаточны лишь «звери и боги». Все россияне, которые не считают себя зверьми или богами, чувствуют, что «зависимы» от государства. Зачем социологам иллюзорную самооценку самодостаточных представлять как реальную сущность? Ведь, легитимируя авторитетом науки утопическую (и часто агрессивную) самооценку, порожденную хаосом кризиса, этот тезис углубляет аномию этой общности.

Тезис доклада далее раскрывается так: «Доля россиян, принимающих ответственность за происходящее в жизни на себя, ориентирующихся на собственные силы, уверенных в своей способности обеспечить себя и свою семью и не нуждающихся для этого в поддержке со стороны государства, составляла на конец 2014 г. 44 % населения. При этом с 2011 по 2014 г. этот показатель вырос на 10 % — с 34 до 44 %.

Российское общество в лице „самодостаточных“ граждан обретает серьезную социальную опору для стабильного и устойчивого состояния и развития… Особое значение приобретает наличие в обществе групп, готовых принимать на себя ответственность за собственную жизнь и не обременять государство зависимостью от него» [248].

Эти утверждения неправдоподобны. Где эти люди, «принимающие ответственность за происходящее в жизни на себя»? Робинзон выжил в тропиках, но только потому, что перетащил на остров множество техники с корабля в качестве «поддержки со стороны государства». И то эта легенда — утопия методологического индивидуализма!

Утверждать, что в конце 2014 г. «самодостаточные» граждане составляли 44 % населения России, — это аутистическая греза. Об этом сказано в статье Е.Н. Даниловой: «Первая иллюзия состоит в твердом убеждении части правящей экономической элиты в успешности неолиберальной модели и способности рынка решить все социальные и экономические проблемы. Притом, что большинство правящей элиты живет за счет перераспределения государственного бюджета и поддержки государственных компаний, а рыночные условия и механизмы крайне неразвиты, догма „эффективности рынка“ не подвергается сомнению и составляет основу целеполагающей риторики о реформах» [117].

Скорее всего, большинство элиты про себя уже и не верит в догму «эффективности рынка». Можно поверить, что ловкий вор, выпив, станет бахвалиться, что он «принимает ответственность за происходящее в жизни на себя», но и он знает, что не выживет без преступного мира, который служит ему квазигосударством — с его законами, нормами, общаком и пр. А уж предприниматель явно зависим от государства: от чиновников, от ГИБДД, от полицейского и доброго следователя.

Утверждение, что «общество в лице „самодостаточных“ граждан обретает серьезную социальную опору», противоречит почти всему тому, что написано в журнале СОЦИС за годы реформ. Те, кто считают себя самодостаточными, — это как раз те, кто сумели прилепиться к государственному бюджету или к теневому предпринимательству (с взятками госаппарату). В них сильна вражда к государству, но не идейная, а шкурная. Не они тянут лямку устойчивого состояния и развития, а именно люди, понимающие значение взаимной зависимости общества и государства.

Часть социологов уже много лет представляет «самодостаточных» как особый социокультурный тип, обладающий предприимчивостью и инновационными навыками, в нем видят носителей духа модернизации. Однако это представление противоречит социологии. В статье М.К. Горшкова (2010 г.) сказано: «В стране сосуществуют группы, характеризующиеся как модернистским, так и традиционалистским мировоззрением и, как следствие, различающиеся взглядами на роль государства в экономической и социальной сферах, представлениями о желаемой модели развития страны и т.п. Полученные нами данные весьма красноречиво говорят о том, что за последние годы доля «модернистов» в российском обществе постепенно возрастала, что подтверждается, в частности, динамикой отношения россиян к частной собственности…

Принимая в расчет оценки массового сознания, можно сделать вывод, что основными силами, способными обеспечить прогрессивное развитие России, выступают рабочие и крестьяне (83 и 73 % опрошенных соответственно). И это позиция консенсусная для всех социально-профессиональных, возрастных и т.д. групп. Можно констатировать, что «модернисты» на две трети — представители так называемого среднего класса, в то время как традиционалисты — это в основном «социальные низы», состоящие почти полностью из рабочих и пенсионеров. В то же время, как это ни парадоксально, именно последние в восприятии населения являются одновременно главной движущей силой прогрессивного развития нашей страны» [250].

В обзоре 2012 г. сказано непосредственно именно о «самодостаточных»: «Даже если предположить существование в нынешней России какой-то части предпринимательского сообщества, совершенно некриминализированного или, скажем более мягко, криминализированного в минимальной степени, то судьба его незавидна. Оно не может рассматриваться в качестве социального актора. Эта ответственная общественная роль в нынешних условиях ему не по силам. Настроенный на самостоятельность, т.е. проигнорировавший теневые (или полутеневые) структуры, предприниматель с того момента, как только его предприятие начинает эффективно работать, становится лакомой добычей для криминалитета, который рано или поздно овладеет его успешным бизнесом» [251].

Следующее утверждение доклада гласит: «Отличительными чертами „самодостаточных“ россиян являются молодость, активность, деловая предприимчивость, материальная и социальная успешность.

Формально следуя принципу незыблемости морально-нравственных ценностей, „самодостаточные“ россияне (как, впрочем, и многие „зависимые“ от государства) исключают из их числа ценности общего блага, высшей идеи, приоритета общественного — в том случае, когда это препятствует достижению их личного блага. В такую, можно сказать, релятивистскую мировоззренческую концепцию вписывается доминанта свободы, понимаемой как возможность быть самому себе хозяином, доминирующая над пониманием свободы как совокупности политических прав и свобод.

Вместе с тем, будучи сфокусированными на собственной жизни и на достижении личного успеха, „самодостаточные“ россияне несколько отчуждены от общественно-политической повестки, их меньше, чем остальных граждан, тревожат различные процессы и события, представляющие угрозу для страны… У данной группы есть особое мнение, касающееся отношений России и Запада, находящее подтверждение как в более высоких, по сравнению с „зависимыми“ россиянами, установках на сотрудничество России с западными странами, так и в личных пожеланиях ездить за рубеж, прежде всего в Западную Европу, на отдых, учебу, работу» [248].

Нелогично ожидать «серьезную социальную опору» от такой общности. Эта общность не на высоте исторического вызова, перед которым оказалась Россия. Она воспринимается как явление преходящее и нежизнеспособное, явление смутного времени. О нем сказано: «Этот феномен недвусмыслен и известен всем. Он означает распад среднего класса, если он вообще когда-либо существовал. Поэтому упорство в поисках, анализе и препарировании среднего класса в России — не научный подход, а скорее вера в существование этого класса. Другими словами, российский средний класс — это миф» [252].