Константин Батюшков «На смерть и. П. Пнина»

Где друг наш? Где Певец? Где юности красы? Увы, исчезло все под острием косы! Любимца нежных Муз осиротела лира, Замолк певец: он был, как мы, лишь странник мира! Нет друга нашего, его навеки нет! Недолго мир им украшался: Завял, увы, как майский цвет, И жизни на заре с друзьями он расстался! Пнин чувствам дружества с восторгом предавался; Несчастным не одно он золото дарил… Что в золоте одном? Он слезы с ними лил. Пнин был согражданам полезен, Пером от злой судьбы невинность защищал, В беседах дружеских любезен, Друзей в родных он обращал. И мы теперь, друзья, вокруг его могилы Объемлем только хладный прах. Твердим с тоской и во слезах: Покойся в мире, друг наш милый, Питомец Граций, Муз, ты жив у нас в сердцах! Когда в последний раз его мы обнимали, Казалось, с нами мир грустил, И сам Амур в печали Светильник погасил: Не кипарисну ветвь унылу, Но розу на его он положил могилу.

Однако, в элегии "На смерть И.П.Пнина" кроме перечисленного мы найдем массу очень частных подробностей в основном собранных в середине стихотворения и представляющих собою излишне формальную и подробную характеристику И.П.Пнина. Это, начиная со слов "Пнин чувствам дружества с восторгом предавался...", 12 стихов из которых мы узнаем, что вслед за греевским поэтом Пнин (то, что он тоже поэт мы узнаем из первой же строчки стихотворения) лил слезы с несчастными, но кроме этого он им и "золото дарил", что был он "согражданам полезен", что защищал пером невинность, был любезен в беседах, и "друзей в родных он обращал".

Конечно, такое стремление к биографичности входит в противоречие с условиями художественности произведения, его способности вызывать широкий и глубокий отзыв в сердцах читателей. Именно поэтому в элегии на смерть Кокошкиной поэт устраняет не только какие-то частные подробности, но само изображаемое доводит до предельной степени обобщения, когда оно теряет всякую телесность, предметность, и становится воплощением идеи скорби как таковой, а само стихотворение погребальной, прощальной песнью приложимой к самым различным частным событиям в которых скорбь в принципе уместна.

Чтобы создать элегию на смерть Кокошкиной Батюшкову не только пришлось выбросить из элегии на смерть Пнина всю среднюю, биографическую ее часть и кое-какие другие подробности, разумеется, заменив при этом Пнина на Кокошкину. Это было самое простое, надо полагать. Гораздо существеннее, тоньше и сложнее было подчинить содержание одной идее, одному настроению, которые еще надо было найти, и воплотить все это в совершенной форме. Трудно усомниться в том что элегия на смерть Пнина жила и развивалась в Батюшкове долгих шесть лет пока не достигла совершенства, очистившись, перестроив свою структуру и переродившись в элегию на смерть Кокошкиной.

Простота идеи, непротиворечивость, цельность, сила и точность ее выражения, при полной гармонии и совершенстве формы и содержания --вот главное в этом стихотворении. Оно подобно звуку одинокой струны в безмолвной тишине, чистому,  ясному и пронзительному.