Мужество и стойкость: от платона до фомы аквинского

Название этой книги, «Мужество быть», объединяет оба значения «мужества» — этическое и онтологическое. Мужество как человеческий акт, как предмет оценки — этическое понятие. Мужество как универсальное и сущностное самоутверждение какого-либо бытия — понятие онтологическое. Мужество быть — это этический акт, в котором человек утверждает собственное бытие вопреки тем элементам своего существования, которые препятствуют его сущностному самоутверждению.

Обозревая историю западной мысли, мы почти всюду встретим — в явном или неявном виде — два значения «мужества». Поскольку нам придется иметь дело с идеями стоиков и неостоиков в дальнейшем, в отдельных главах, здесь я ограничусь интерпретацией мужества в той линии, которая идет от Платона к Фоме Аквинскому. 

9

В «Государстве» Платона мужество связывается с элементом души, именуемым θυμός (т. е. пылкий, храбрый); то и другое соотнесено с общественным сословием Стражей, Φύλακες.θυμός располагается где-то между интеллектуальным и чувственным началами человека; θυμός— бессознательное стремление к благородному. Поэтому-то, занимая центральное положение в структуре души, он связывает разум и волю (желание). По крайней мере, он в силах это сделать. Ибо в действительности основное направление платоновской мысли и традиция его школы развивали дуализм, акцентируя конфликт разумного и чувственного. Так что установленная связь оставалась неиспользованной. И вплоть до Декарта и Канта это исключение «сердцевины» человеческого существования (θυμοειδής’a) имело этические и онтологические последствия. Это оно ответственно за кантовский моральный ригоризм и за Декартово рассечение бытия на «мысль» и «протяженность». Социальный контекст этого развития хорошо известен. Платоновское φύλακες военная аристократия, представители всего того, что благородно и изящно. Из их среды выходят носители мудрости, и в их лице мудрость соединяется с мужеством. Но аристократия и ее ценности распались. Поздняя античность утратила их, как и современная буржуазия, и на смену им пришли носители просвещенного разума и технически организованные и управляемые массы. И все-таки замечательно, что сам Платон видел вθυμοειδής’ε сущностную функцию человеческого бытия, этическую ценность и социологическую категорию.

Аристократический элемент учения о мужестве был сохранен и ограничен у Аристотеля. По Аристотелю, следует мужественно встречать боль и смерть потому, что так поступать — благородно, а поступать иначе — низко (Никомахова этика. 3, 9). Мужественный человек действует «ради того, что благородно», ибо «в этом цель добродетели». (Здесь и далее «благородный» и «низкий» передают греческие καλός и αἰσχρός, которые обычно переводятся как «прекрасный» и «безобразный».)

Прекрасный или благородный поступок — это поступок, достойный хвалы. Мужество избирает то, что похвально, и отвергает то, что презренно. Достойно же хвалы то, в чем бытие осуществляет свои потенции или раскрывает свое совершенство. Итак, мужество — это утверждение сущностной природы человека, его внутренней цели или «энтелехии». Действительно, это утверждение несет в себе некое «несмотря на», «вопреки». Однако при этом оно включает в себя возможную (а в некоторых случаях и неизбежную) жертву какими-то другими моментами существования, которые также присущи человеку, но которые, если ими не пожертвовать, могут помешать его истинному осуществлению. Жертвой может стать удовольствие, счастье, даже сама жизнь. В любом 

10

случае такая жертва достойна хвалы, поскольку в акте мужества самая сущностная часть нашего бытия одерживает верх над менее сущностным. Красота и благо мужества и состоят в том, что они дают осуществиться прекрасному и благому. Поэтому оно благородно.

Совершенство, полагает Аристотель (как и Платон), реализуется на разных уровнях: природном, личном и общественном; и мужество как утверждение сущностного бытия человека действует на разных уровнях с разной силой. Поскольку величайшее испытание мужества — это готовность принести самую большую жертву, жертву собственной жизни, и поскольку воин по самому своему ремеслу обязан быть постоянно готовым к такой жертве — воинское мужество всегда было (и в какой-то степени остается) лучшим образом мужества вообще. Греческое словоἀνδρεία (мужественность) и латинское fortitudo (стойкость, сила), указывают на воинские коннотации мужества. Пока аристократия была вооруженным сословием, аристократические и воинские коннотации мужества совпадали. Когда же аристократическая традиция распалась и мужество стало пониматься как универсальное умение различать добро и зло — мужество совпало с мудростью и «истинное мужество» стали отделять от мужества воинского. Мужество умирающего Сократа было рационально-демократическим, а не героико-аристократическим.

Однако аристократическая линия возродилась в раннем Средневековье. Мужество вновь стало атрибутом благородных сословий. Рыцарь — это тот, кто воплощает собой мужество как воин и как аристократ. Он обладает тем, что называлось hohe Mut — высоким, благородным, мужественным духом. Немецкий язык знает два слова для обозначения «мужественного человека» — tapfer и mutig. Tapfer исходно значит «твердый», «весомый», «важный», указывая на силу, которую сообщает принадлежность к высшим слоям феодального общества. Mutigпроисходит от mut — движение души, передаваемое английским mood (расположение духа). Поэтому говорят о Schwermut, Hochmut, Kleinmut (настроение мрачное, горделивое, малодушное). Mut принадлежит «сердцу» — центру личности. Таким образом, mutig может значить beherzt (так же, как французское и английское courage восходит к coeur, от латинскогосоr — сердце). И если Mut сохранило этот более широкий смысл, Tapferkeit развивает значение «храбрости» как собственно воинского достоинства, причем воин со временем перестает отождествляться с рыцарем и аристократом. Понятно, что Mut, мужество, прямо вводит онтологическую проблему, тогда как Tapferkeit, сила духа, в его нынешнем смысле лишена такой коннотации. Мои лекции не могли бы быть названы «Смелостью быть» (DieTapferkeitzusein); их название следует читать как «Мужество быть» (Die Mut zu sein). Эти лингвистические замечания уточняют 

11

средневековое разумение понятия мужества; вместе с тем они раскрывают напряжение между двумя концепциями: героико-аристократической этикой раннего Средневековья, с одной стороны, и рационально-демократической этикой, унаследованной от христианско-гуманистической традиции, вновь возродившейся к концу Средних веков, с другой стороны.

Эта ситуация нашла свое классическое выражение в учении о мужестве Фомы Аквинского. Фома знает и исследует двойственность понятия мужества. Мужество есть сила духа, способная преодолеть все, что угрожает достижению высшего блага. Мужество объединяется с мудростью в единстве четырех основных добродетелей (еще две — умеренность и справедливость). Углубленный анализ показывает, что добродетели эти иерархически неравноценны. Мужество, соединенное с мудростью, включает в себя и умеренность (в отношении к себе) и справедливость (в отношении к себе и другим). Остается выяснить, какая из двух добродетелей существеннее, мудрость или мужество. Ответ на этот вопрос зависит от исхода знаменитого спора: чему принадлежит первенство в сущности бытия, и, следовательно, в человеческой личности — интеллекту или воле? Поскольку Фома недвусмысленно высказывается в пользу интеллекта, он, как и следует ожидать, подчиняет мужество мудрости. Альтернативное решение — в пользу первенства воли — предполагает большую (хотя и не полную) независимость мужества от мудрости. Различие этих двух направлений мысли определяет оценку «рискующего мужества» («риска веры», в религиозных терминах). Если доминирует мудрость, то мужество становится по сути «силой души», которая обеспечивает повиновение предписаниям разума или откровения, тогда как «рискующее мужество» соучаствует в самом создании мудрости.

Бесспорно, явная опасность, заключенная в первой точке зрения, — тот нетворческий застой, которых обнаруживают многие католические и некоторые рационалистические мыслители. Явная опасность второй точки зрения — тот лишенный веры волюнтаризм, который мы встречаем у некоторых протестантских мыслителей и у многих экзистенциалистов.

Но Фома защищает и другое менее универсальное понятие «мужества», добродетель, которая пребывает среди других добродетелей, по-прежнему называя его fortitudo. Обыкновенно он ссылается при этом н? воинскую доблесть — истинный образец мужества в этом ограниченном смысле. Это отвечает общей тенденции Фомы соединить аристократическую структуру средневекового общества с универсалистскими элементами христианства и гуманизма.

Совершенное мужество, по Фоме, есть дар Святого Духа. В Духе естественная сила души возвышается до сверхъестественного совершенства.

12

Это предполагает, что они соединяются с собственно христианскими добродетелями — верой, надеждой и любовью. Таким образом совершается развитие, в котором онтологическую сторону мужества вбирает в себя вера, которая включает и надежду, а этическую — любовь, или начало нравственности. Включение мужества в веру (в особенности, поскольку она предполагает надежду) происходит довольно рано, например в учении о мужестве св. Амвросия. Амвросий следует античной традиции, когда называет fortitudo — силу духа — «более возвышенной добродетелью, чем все остальные», хотя она никогда не является в одиночку. Мужество послушно разуму, оно исполняет намерения духа. Это — сила души, побеждающая в крайней опасности, сила мучеников Ветхого Завета, перечисленных в апостольском послании (Евр. 11, 35-37). Мужество дает утешение, терпение, опыт и становится неотличимо от веры и надежды.

В свете такого развития мы видим, что любая попытка определить мужество сталкивается с двумя возможностями: или считать «мужество» добродетелью среди других добродетелей, в широком смысле объединяя ее с верой и надеждой, или сохранить его широкое значение и истолковывать веру через анализ мужества.

В этой книге избран второй путь, отчасти потому, что, по моему убеждению, вера нуждается в таком истолковании больше, чем любой другой религиозный термин.