Коллективистские и полуколлективистские проявления мужества быть частью

Мужество быть частью есть мужество утверждать свое бытие путем соучастия. Человек участвует в мире, к которому принадлежит и от которого в то же время отделен. Но участие в мире становится реальным только через участие в тех его сегментах, которые непосредственно составляют нашу жизнь. Мир как целое — потенциален, а не актуален. Актуальны те его сегменты, с которыми человек частично отождествляет себя. Чем большей самоотнесенностью обладает какое-то бытие, тем выше его способность (и это отвечает полярной структуре реальности) участия. Человек как полностью центрированное бытие, т. е. как личность, может участвовать в чем угодно, но его участие осуществляется через тот сегмент мира, который делает его личностью. Только в постоянных встречах с другими личностями человек обретает и сохраняет собственную личность. Место, где происходят такие встречи, — общество. В природе человек участвует прямо (поскольку самим своим 

61

телесным существованием он составляет часть природы) — и опосредовано, через общество (в той мере, в какой он трансцендирует природу — познавая и преобразуя ее). Без языка нет универсалий, а без универсалий нет трансцендирования природы; нет даже отношения к ней как к природе. Но язык в сути своей — реальность общественная, а не индивидуальная. Тот сегмент реальности, в котором человек участвует непосредственно — это община, к которой он принадлежит. Через общину, и только через нее, опосредуется участие человека в мире как целом и в каждой из его частей.

Поэтому тот, кто обладает мужеством «быть частью», утверждает себя как часть того общества, в котором он участвует. Его самоутверждение есть часть самоутверждения его социальной группы, социума, которому он принадлежит. Может показаться, что отсюда следует, будто существует коллективное, а не только индивидуальное самоутверждение, и что этому коллективному самоутверждению угрожает небытие, вызывающее коллективную тревогу, с которой борется коллективное мужество. Тогда можно было бы сказать, что субъект такой тревоги и такого мужества — некое МЫ-Я в противоположность ЭГО-Я, которое входит в него. Однако такое расширение значения Я недопустимо. По своему характеру Я есть само-центрированность, самоцентричность. Но в группе нет центра в том смысле, в каком он существует в личности. В группе может быть центральная власть: царь, президент, диктатор. Он может навязать группе свою волю. Но, когда он принимает решение, это не есть решение группы, не она принимает его, даже если исполняет. Поэтому было бы неверно говорить о МЫ-Я и неплодотворно прибегать к таким терминам, как «коллективная тревога» и «коллективное мужество». Описывая три периода тревоги, мы отмечали, что массы людей были захвачены каким-то общим типом тревоги потому, что многие из них пережили одну и ту же порождающую тревогу ситуацию, и потому, что вспышки тревоги вообще заразительны. Не существует никакой коллективной тревоги, кроме той, которая охватывает многих или всех членов группы и, усиливаясь или видоизменяясь, становится всеобщей. То же следует сказать и в отношении того, что ошибочно называют коллективным мужеством. Такого субъекта мужества, как МЫ-Я, нет. Есть лишь отдельные Я, участвующие в группе и отчасти детерминированные этим участием. Так называемое МЫ-Я — суммированное качество, общее для всех ЭГО-Я в данной группе. Но мужество быть частью, как и другие формы мужества, есть качество индивидуальных Я.

Коллективистское общество — это общество, в котором существование и образ жизни индивида определяется существованием и установлениями некоторой группы. В коллективистских обществах человеческое мужество есть мужество быть частью. Рассматривая так называемые 

62

примитивные общества, можно найти типичные формы тревоги и типичные установления, касающиеся мужества. Отдельные члены группы испытывают сходные тревоги и страхи — и прибегают к одним и тем же методам воспитания мужества и стойкости, т. е. таким, которые им предписывают традиции и нормы. Таким мужеством должен обладать каждый член группы. Во многих племенах способность переносить боль — проверка на полноправное членство в группе, а способность принять смерть — постоянное испытание в течение всей жизни. Мужество того, кто выдерживает эти испытания, есть мужество быть частью. Он утверждает себя через группу, в которой участвует. Потенциальная тревога утраты себя в группе не реализуется, так как самоотождествление человека с группой здесь еще полное. Небытие в форме угрозы утратить Я еще не появилось.

Самоутверждение в рамках группы включает в себя и мужество принять вину и ее последствия как общую вину, независимо от того, ответственен за нее этот человек или кто-то другой. Искупление вины — долг всей группы, и совершается оно в интересах группы, поэтому формы наказания и возмездия, которых требует группа, принимаются каждым отдельным ее членом, Сознание индивидуальной вины появляется только в виде сознания своего отклонения от установок и правил коллектива. Истина и смысл воплощены в традициях и символах группы. Самостоятельный поиск и сомнение невозможны. Но даже в примитивном коллективе, как и во всяком человеческом обществе, есть выдающиеся члены, хранители традиций и предвестники будущего. Им должна быть предоставлена достаточная дистанция от общего для того, чтобы судить и вводить перемены. Они должны принимать на себя ответственность и ставить вопросы. При этом с неизбежностью возникает чувство индивидуального сомнения и личной вины. Тем не менее преобладающим типом в примитивных группах остается мужество быть частью.

В первой главе, занимаясь общим понятием мужества, я обращался к Средним векам с их аристократической концепцией мужества. Мужество Средневековья, как и всякого феодального общества, в основе своей — мужество быть частью. Так называемая «реалистическая» философия средних веков — это философия участия. В ней предполагается, что логические универсалии и коллективные реалии фактически обладают большей реальностью, чем все индивидуальное. Частичное (буквально — составляющее малую частичку) получает свою силу бытия через участие во всеобщем. Самоутверждение, выражаемое, например, в самоуважении индивида, — это утверждение себя как вассала какого-то сюзерена, члена какой-то гильдии, студента какой-то академической корпорации, наконец носителя какой-то особой функции (ремесла, навыка, профессии). Но Средневековье, несмотря на присущие 

63

ему примитивные элементы, далеко не примитивно. В древнем мире произошли два важнейших события, которые резко отделили средневековый коллективизм от примитивного. Первым было открытие личной вины, которую пророки называли виной перед Богом. Это был решающий шаг к персонализации религии и культуры. Второе — начало независимого вопрошания (постановки вопросов) в греческой философии. Это был решающий шаг к проблематизации культуры и религии. Оба начала передала средневековым народам Церковь. С ними пришли тревога вины и осуждения, тревога сомнения и бессмысленности.

Это могло бы (как и в поздней античности) привести к такой ситуации, когда становится необходимо мужество быть самим собой. Но Церковь принесла и противоядие от угрозы тревоги и отчаяния — себя саму, свои традиции, свои таинства, свое воспитание, свой авторитет. Тревога вины была принята в мужество быть частью «сакраментальной общины». Тревога сомнения — в мужество быть частью общины, которая обладает единством откровения и разума. Тем самым средневековое мужество быть, несмотря на его отличие от примитивного коллективизма, оставалось мужеством быть частью. Напряженность, заключенная в этой ситуации, находила теоретический выход в борьбе номинализма со средневековым реализмом, в затяжном характере их конфликта. Номинализм, наделяющий индивидуальное высшей реальностью, мог бы намного раньше, чем ему это фактически удалось, привести к распаду средневековой системы соучастия (или причастности), если бы ему не помешала огромная власть Церкви, ее авторитет.

В области религиозной практики ту же напряженность выражали собой два установления церковной жизни; таинство причастия и таинство покаяния. Таинство причастия сообщало человеку объективную силу спасения, к которому может приобщиться каждый — присутствуя, по возможности, при его ежедневном совершении. Благодаря такому всеобщему соучастию, вина и прощение переживались уже не как исключительно личные, но как соборные события, Наказание грешника было настолько знаменательным, что вся община страдала вместе с ним. И прощение грешника на земле и в чистилище отчасти зависело от «замещающей» святости избранных и от любви тех, кто приносил пожертвования ради его прощения. Нет ничего более характерного для средневековой системы участия, чем такая взаимная замещаемость. Мужество быть частью и принять на себя тревогу небытия воплощено в средневековых институтах так же, как и в примитивных обществах. Но средневековый полуколлективизм подошел к своему концу, когда в центре духовной жизни оказался антиколлективистский полюс, таинство покаяния. Представление о том, что только покаяние, личное и полное принятие Суда и милости Божией, сообщает действенность «объективным» таинствам, вело к сужению и даже упразднению «объективного» начала замещения и 

64

участия. В акте покаяния каждый предстоит Богу в одиночестве, и Церкви становилось все труднее увязать этот «субъективный» элемент с «объективным». Наконец, это оказалось невозможным, и вся система распалась. В тоже время номиналистическая традиция укрепилась и освободилась от церковной гетерономии. Средневековое мужество быть частью и его полуколлективистская система нашли свой конец в Реформации и Возрождении — и началось развитие, выдвинувшее на первый план мужество быть самим собой.