Фото 04020

М.Н. Терентьев, ок. 1980 г.

(фото из фондов ликвидированного музея АТЛ)

Расположение – внутри нижеследующего текста, слева.

«Весь день мы мучились. Машины не заводились. Аккумуляторы совсем на выходе. Им пустой стартер не раскрутить, не то что промерзший насквозь и даже глубже мотор. Конечно, мотор подогрели. Горячую водичку в радиатор залили. А вот заводной ручкой вал мотора прокрутить – сил нетути! Потом кое-как одну машину завели. Она стала другие автобусы по парку таскать, с ходу заводить.

Наконец и мою машину заправили горячей водой, кое-как усадили меня за баранку – сам-то я уже сесть за управление не мог – и на буксире потащили мой автобус по двору. Мотор зарокотал. Значит, завелся. Отцепили буксир. Хотел я по привычке за путевкой соскочить, да куда там! Пока повернулся, пока отдышался, а мне говорят: “Ты сиди уж. Силы береги. Мы тебе сейчас путевку принесем!” Быстро обернулись с путевкой. Я и отдышаться не успел. Путевку дали и, как положено, инструктаж маленький провели: куда ехать, как и к кому обратиться. Должен был я ехать к Смольному. Мы, водители, - народ дисциплинированный. Сказано – значит, еду.

Кажется, уже темнеть стало, а может быть, и день такой насупленный был. Не помню точно. Знаю, что моя машина к Смольному шла первой, и мне было приказано прибыть к 13 часам. Вот чего не забыл, так это морозище был лютый. В общем, доковылял я на своем автобусе кое-как до Смольного. Не потому, что мотор плохо работал. Работал он хорошо. Спасибо ремонтникам. Ковылял я потому, что у самого перед глазами круги радужные плыли. Вот я не торопясь и ехал.

Как бы там ни было, а прибыл я к Смольному на площадь. А там народу видимо-невидимо. Только увидели мой автобус, все к нему потянулись. Видно, давно ждали машины. Все замерзшие. Еле на ногах стоят, а к машине почти все бегом подались. Остановил я автобус, и люди сразу облепили его как мухи. В двери колотят, кричат, а я открыть автобус боюсь: подавят друг друга. Крик, шум, ругань. Ну никакой организации. Ни ладу, ни складу. Призадумался я. Как быть? Вижу, сквозь толпу военный какой-то пробивается и к моей машине проталкивается. Видно, начальник какой-то. Пробился ко мне и машет: открой, мол, двери. А куда их откроешь? Тут такое начнется, что и сам черт не разберет. Позвал я его к своей кабине. Смотрю, протискивается. Я стекло опустил. Он передал мне распоряжение подъехать к подъезду Смольного, чтобы принять детей.

Подъехал. Детей стали выводить. Как увидел я этих детишек, так сердце кровью облилось. Это же крохотные старички, а не дети. Откуда и сила взялась! Соскочил я на землю, помог усадить малышей в машину, вместе с воспитательницей укутал их, откуда-то соломку притащил, а вот самого на место водителя уже люди добрые посадили: израсходовал я силенки свои.

Сел за баранку. То ли к мотору прислушиваюсь, то ли дремлю – не помню. Посидел я таким образом с пяток минут, отдышался и повел машину. Если честно признаться, то не помню, как через Ладогу переехал, как в Войбокало попал. Но доехал. На одной ненависти к фашистам доехал. И то сказать: если б кого другого вез, то, наверное, не хватило бы сил. А с детьми – осилил.»

Не радостен, а трагичен был день 22 января 1942 г. Оставил о нем свои воспоминания и мастер по ремонту ЦАРМ Фёдор Георгиевич Михайлов: