В литературе
В басне Василия Тредиаковского «Леший и Мужик» (1752) Мужик приглашает к себе домой замёрзшего в лесу Лешего, но тот убегает, испугавшись то согревающего, то охлаждающего дыхания человека. Леший упоминается в стихотворении Василия Жуковского «К Воейкову» (1814), в котором подмечена его зооморфность (козлоногость).
«То вдруг из-за седого пня Выходит леший козлоногий;»
В балладе Павла Катенина «Леший» (1815) леший изображается седым старичком, инфернальность которого выдаёт лишь «насмешливый и злой вид», он через сны заманивает мальчика в лес и похищает.
«В доме том хозяин славный, Добр и ласков для гостей, Старичок такой забавный, Друг и баловник детей». — «Где рассказов ты набрался?» — «Рассказал всё сам он мне». — «Где же с ним ты повстречался? Где с ним виделся?» — «Во сне».
— «В руку, знать, сон твой: леший коварный Издавна, молвят, житель тех мест; Манит детей он яствой сахарной, После ж самих их схватит и съест.»
<***>
«И, нагбенный дров вязанкой, Старичок идет седой, Ростом мал, угрюм осанкой, Вид насмешливый и злой.»
В одном из стихотворений Петра Вяземского леший является олицетворением метели. «Леший бродит» «на неведомых дорожках» у лукоморья в прологе к поэме Александра Пушкина «Руслан и Людмила» (1828). Леший часто фигурирует в «малороссийских былях и небылицах» Ореста Сомова. В либретто Афанасия Фета «Днепровские русалки» (1839) леший — разудалый лесной царь, которому «всё в мире трын-трава», охотники используют магические фразы, чтобы защититься от его чар; также у Фета есть стихотворение «К лешему» (1840), в котором лирический герой просит того напугать девушку, чтобы она искала в нём защитника.
«К лешему»
На мшистом старом пне, скрестив кривые ноги И вещей наготой блистая меж древес, Ты громче хохочи и смешивай дороги, Когда красавица зайдет в твой темный лес, Где я люблю следить за чуткими зверями, — От страха робкая домой забудет путь, И, кузов уронив с душистыми цветами, Она падет ко мне на пламенную грудь.
В рассказе «Бежин луг» (1851) Ивана Тургенева дети рассказывают былички о нечистой силе, в том числе и о лешем, и обсуждают его звуковые проявления. В стихотворении Фёдора Глинки «Две дороги» (1850—1870-е) с лешим сравниваются паровозы и корабли («и свищет и рычит заклёпанный в засаде леший и без коней — обоз бежит…»). В стихотворении Льва Мея «Леший» (1861) ему снится страшный сон о железной дороге, проложенной сквозь его лес. В стихотворении Николая Некрасова «Выбор» (1861) леший убеждает решившуюся на самоубийство девушку выбрать, вместо предложенных другими духами, его способ — броситься с дерева вниз головой.
<***>
«Вдруг разбудил ее Лешего крик:
"Девонька! встань ты на резвые ноги,
Долго Морозко тебя протомит.
Спал я и слышал давно: у дороги
Кто-то зубами стучит,
Жалко мне стало. Иди-ка за мною,
Что за охота всю ноченьку ждать!
Да и умрешь - тут не будет покою:
Станут оттаивать, станут качать!
Я заведу тебя в чащу лесную,
Где никому до тебя не дойти,
Выберем, девонька, сосну любую..."
Девица с Лешим решилась идти.»
В сборнике сказок Алексея Ремизова «Посолонь» (1907) леший появляется под разными именами и в разных образах, как и имеющих фольклорную основу, так и полностью выдуманных: сивобородый Леший-дед, что «крал дороги в лесу да посвистывал»; лесунок; тяжко вздыхающий Лесной Ох; спящий в хворосте Лешак-хворостянник; хвалящий свой лес, шумя как еловые шишки Лесовой; друг Водяного и Полевого Лесовик, которому дарят ягоды; и авторские персонажи лешки Боли-Бошка — живёт в черничном бору, используя хитрость душит людей, заводит в трясину; и Аука — седой «затейный» старичок, живущий в уютной избушке, знает много весёлостей и любит попугать. В романе «Иверень» (1943) Ремизов создаёт образ лесавки — дочки лешего, которую он видит во сне:
«…её зелёные волосы пушатся без ветра, глаза как две ягоды. Она ничего не говорит, но её губы, как этот ручей — затаившееся живое сердце»; она дарит герою волшебное яблоко, открывая «в нём наличие внутренней связи с другим миром» и «предчувствие творческого вдохновения».
Велимир
Хлебников в части своих стихотворений
показывает лешего как «хозяина леса»,
«полулюд-полукозёл», способного устроить
«в
роще самовал»
и «ветры
буйные смутить».
Леший сливается со стихией леса:
он зелёный, у него деревянные «руки —
грабли»,
напоминающий древесную кору «тела
стан в морщинах дряблый».
Однако чаще образ лешего, как и других
мифологических персонажей, у автора
очеловечен и приземлён. Как замечает
П. Ф. Маркин, «это не своенравный
хозяин леса и зверей, а … уставший от
времени старик», он «горбатый», «с серыми
волосьями» и «древним челом» В поэме
«
и
Леший» (1912) изображены ссора лешачих и
попытка вилы соблазнить лешего.
Согласно М. М. Бахтину, в образе
лешего в этой поэме, как и в образах
лешачонка и лешачихи в рождественской
пьесе-сказке «Снежимочка» (1908), «соединяется
страшное и смешное, но страшное здесь
существует „в форме смешных страшилищ“,
то есть уже побеждённых смехом».
Лесун — один из главных персонажей у Максима Богдановича в цикле «В зачарованном царстве» сборника «Венок» (1914). Именно с его образом, а не водяника, связаны лесные озёра — зеркальца, манившие автора.
Вила — в южнослав. мифологии дух в виде девушки с распущенными волосами и с крыльями, культ вилы связан с колодцами.
Озеро лесуна соединяет спящее на дне прошлое и отражающееся на поверхности будущее, в нём заключена целая вселенная. По мнению Н. Я. Оноприенко, гибель лесуна в некоторых стихотворениях символизирует «упадок древней народной культуры, трагичную судьбу белорусского этноса, драматичную историю Беларуси». Лесун у Богдановича изображён старым и измождённым, хотя есть стихотворение, в котором его «душу дикую» крестит месяц в небесной купели.
В поэзии Николая Клюева лес — это и сама жизнь, дар неба, и хаос, в котором царит леший. Клюев следует народному образу «лесного хозяина», сливающегося со своим царством. Леший управляет лесными животными, способен превращаться в пень, в его облике проявляются элементы леса — «нос — лукошко», «волосья — по́росли ракит». Клюев также демифологизирует лешего («бородёнка козья»), сближает его с крестьянами («доплетает леший лапти на опушке»). Леший у Клюева изумлённо наблюдает, как на его мир надвигается «злой тонконогий дьявол» — прогресс.
«У лесового нос – лукошко, Волосья – поросли ракит… Кошель с янтарною морошкой Луна забрезжить норовит.»
«Дымится пень, ему лет со сто, Он в шапке, с сивой бородой. <***> В лысый пень оборотясь, На людей дивится леший…»
С другой стороны, в поэме «Песнь о Великой Матери» использован отрицательный образ лешего — «и в зыбуны косматый леший народ развенчанный ведёт». Помимо использования народных персонажей, автор создаёт собственных, вплетая их в ткань мифического пространства, например, трансформированного лешего — Старика-Журавика, вмешивающегося в судьбу младенца.
В рассказе Владимира Набокова «Нежить» (1921) леший был вынужден эмигрировать из России, спасаясь от «безумных землемеров», уничтоживших его леса и убивших множество людей. Будучи заграницей, он зашёл проведать человека, которого пугал на Родине. Набоков изобразил лешего в духе фольклорных традиций, однако заметно и влияние картины «Пан» М. А. Врубеля. Леший в рассказе не может жить без своей земли и умирает, передавая герою что-то важное. По мнению Н. Л. Блища, на образ лешего в рассказе оказали влияние ремизовские лешие из «Посолони» и сказки «Нежит» (1907): мажорная интонация Ремизова сменилась у Набокова трагическим пафосом, а образ Нежита — неприкаянного призрака «без души, без обличья» становится символом эмигрантской реальности. По мнению Н. Н. Афанасьева, в образе лешего выражено то, что Набоков любил в природе России (мох, берёза, брусника) и чего ему не хватало в эмиграции, то, что ассоциируется с Родиной. Согласно автору, Россия лишается своей души.
Леший часто встречается в стихах Константина Бальмонта 1920-х годов («Ночное гульбище», «Леший», «Каженник»).
«Я каженник, я лешим обойденный. Лукавый шут с зеленой бородой Обвеял вихрем. Стал мой разум сонный. И сел я над недвижною водой.»
Лешачихе и младшему лешему противостоит каженник (в данном случае — сошедший с ума человек). Здесь леший — сила зла с «лесной темнотой» в глазах, «лукавый плут с зелёной бородой», он путает лесные дороги и помрачает разум главного героя, в результате тот забывает дорогу домой, теряет Родину.
В романе-быличке Сергея Клычкова «Чертухинский балакирь» (1926) леший Антютик выступает сватом для главного героя. Он не нечистая сила, а хозяин леса. В нём присутствуют многие характерные черты мифического лешего. К. А. Титинин считает, что его «образ близкий по стилю к гоголевским нечистым, по функции — к чёрту в „Братьях Карамазовых“ Достоевского» . Рассказчик в романе отмечает, что «лет, может, тридцать, а то и поболе» назад, когда происходит основное действие, лешие были, но теперь исчезли, поскольку в них никто не верит, да и леса стали уже не те.
Леший присутствует в «демонологическом романе» А. А. Кондратьева «На берегах Ярыни» (1930) .
Известно несколько переделок пушкинского «Лукоморья». В одном из них, созданном не позднее 1935 года, рассказывается про сталинскую эпоху, лешего в этом варианте ссылают в «Соловки». В переделке 1991 года леший возвращается из ссылки, после чего «народу сказки говорит». Есть также школьные переделки, где лешего сжигают или сводят с ума.
В поэме Арсения Несмелова «Прощённый бес» (1941) леший раскаивается в былой жизни, когда он стаскивал звёзды с небес и издевался над богомолками, видя, что теперь не осталось паломников в расположенную в лесу обитель Николая Угодника, кругом одни «лихие мужики», уничтожающие лес.
«И смотрит Леший ласково, Давно смирился бес, Давно уж он не стаскивал Ни звёздочки с небес; Давно над богомолками Не измывался, лих, Давно ветвями колкими Не стёгивал он их.»
Николай Угодник покидает лес и прощает лешего, говоря, что ему зачлась его защита лесных животных, предлагает идти вместе с ним в «радостный Ерусалим». У Несмелова языческие боги и нечистая сила получают приглашение в рай, былые противоречия не важны в эпоху «лихих мужиков», которые уподобляются чертям. Как прощённый бес, леший в поэме имеет сходство с раскаявшимися демонами русских романтиков1810—1830-х годов и, в большей степени, христианских легенд в русской книжности и фольклоре XVIII—XX веков. Однако для него испытанием являлась именно возможность спасения, которую леший отвергает, так как не может оставить без защиты лесных обитателей, чем подтверждает свою праведность. Николай перекрестил лешего на прощание, что придало тому сил.
В советской военной прозе черты лешего просматриваются как в положительных героях, например в «чудесном помощнике» дедушке Селиване в повести Евгения Носова «Усвятские шлемоносцы» (1977), так и в отрицательных, например, образы немцев в повести Виктора Астафьева «Пастух и пастушка» (1967). В рассказе Евгения Носова «Сронилось колечко» (2002), посвящённом эпохе коллективизации, перемены в обществе отрицательно сказались и на нечистой силе: в результате остановки мельниц исчезли речные омуты, и водяные были вынуждены перебраться в лес, где выживают как могут — «дегтярничают, живицу сочат, дорожки к белым грибам за полтину указывают», а лешие же оказались «посноровистей» — устроились на службу в лесничие. Так выродилось таинственное, неизведанное.
Также леший появляется в литературных сказках, а начиная с 1990-х годов — в славянском фэнтези, в основном в тех произведениях, которые близки к сказке, правда зачастую в «обытовлённом» образе.
1
2
В. В. Хлебникова. Вила и Лешак. Иллюстрация к поэме «Лесная тоска» В. Хлебникова. 1920-е годы
В. М. Васнецов. Эскиз костюма лешего к опере «Снегурочка». 1885 год